Эхо ветров

Когда он с трудом разлепил оледеневшие ресницы, позволив хлопьям колючего снега прорваться сквозь хлипкую преграду из подрагивающих век, то ожидаемо увидел перед собой абсолютное ничто. Вокруг выросла нерушимая стена, белая, как выделанная шкура оленя. Можно было вообразить, что это и не вьюга вовсе сомкнула вокруг них свой непроглядный кокон, а Старец Холод трепетно обустраивает своё типи, скрытое средь бесконечных сугробов и снежных валов. Но нет, в типи надобно быть теплу, а не лютому морозу, вонзающемуся в плоть голодным волком; коль не будет тепла, то вместо родных прерий ты отправишься по Тропе Духов, пока не достигнешь Страны тысячи типи. Никто — ни ребёнок, ни взрослый мужчина, ни дряхлый старик — заведомо не знал, когда для него приоткроется проход между двумя мирами, но одно было известно наверняка: ступив на этот путь, неотступно следуй за духами, иначе рискнешь свернуть, сорваться и неупокоенной душой бродить по земле, неся страдания живым. Прорвавшийся сквозь снежную пелену отчаянный вой койота — приглушённых, едва слышимый по вине завывающего ветра — вселил в сердце Шёпота Ветра сомнение: а не проводник ли уже явился за ним, чтобы помочь не сбиться с тропы? Быть может весь это мир, кружащийся, растворяющийся в отзвуках метели и безжалостной бури, не более чем мираж, марево, иллюзия — и стоит лишь повести рукой, как стирает мать текущие по щекам чада слёзы, он исчезнет в ослепительной вспышке, явив ему, плоти от плоти народа его отца, живущим на равнинах шайеннах-цецахестахесе, и народа его матери, пришедшего из-за Великой воды, бескрайние зелёные земли, где пышет жизнь и нет места болезням и страданиям? Шёпот Ветра поднял искалеченную руку, с безразличием отметив, что боль, не дававшая ему покоя несколько суток, притупилась, и сжал закоченевшими пальцами — теми, что у него ещё остались — промёрзший воздух. Ничего. Обмороженные губы тронула кривая усмешка, грозящаяся навсегда застыть на лице, утратившим чувствительность чёрт знает сколько времени назад. Вот будет потеха, когда его одеревеневший труп найдут — с тем лишь условием, что дикие звери не окажутся проворнее, — а он встретит их перекошенной физиономией, будто и не человек вовсе, а резвящийся Хейока решил позабавиться. Под боком у Шёпота Ветра зашуршали, зоворочились; на миг из-под надвинутой по самые брови несуразной шляпы, громоздившейся на не менее несуразной голове подобно горной вершине, блеснула пронзительная синева. На него глядели от силы пару секунд — по-видимому преследуя ту же цель, с которой Шёпот Ветра шарил рукой перед собой, — а потом голубые огоньки потухли, потонув в ткани шарфа, белоснежной, как и всё кругом, и алом всполохе волос. Ему уже доводилось видеть рыжих раньше, как среди своих, так и в рядах белых, но то была медь, приятная взору, но отвечающая на прикосновение холодом; то была обожжённая глина, тёплая, нежная и знакомая; то была лисья шкура, от хозяйки которой никогда не знаешь, что ожидать. Но таких вихор, будто в них горело живительное пламя, Шёпот Ветра до сего дня не встречал и не был уверен, встретит ли ещё. Он не знал этого человека, не знал его имени и откуда он родом, но ненавидеть его оттого сложнее не становилось. Он носил при себе оружие, похожее на то, которым разили его соплеменников и которое чуть не стало причиной его собственной гибели. Стало быть, Огневласый враг. Однако же, он не наставлял револьверы — ну и дурацкое же слово! — на него, вместо этого кормя пулями псов, которых Шёпот Ветра поклялся убить сам. Стало быть, Огневласый друг? Шёпот Ветра не избавился от ненависти, когда исчезли те, кто эту злобу подпитывал, и теперь бушующему внутри гневу требовалось найти новую жертву, лёгкую и доступную. Шёпот Ветра чувствовал — даже будучи едва не околевшим, изувеченным, избитым, покрытым кровью, своей и чужой, у него ещё хватит сил, чтобы расправиться с Огневласым. Можно попытаться сломать шею и с большой вероятностью столкнуться с ожесточённым сопротивлением, или же просто перерезать белому горло — он видел, как Огневласый прятал нож в голенище сапога, и несомненно сумел бы стащить его незаметно. Но Огневласый не понимал, что сейчас, в эту самую минуту его жизнь зависела не от буйства стихии и не от снующих поблизости хищников — она принадлежала ему, Шёпоту Ветра, и только он был волен решать, когда ей следовало оборваться. Мгновением раньше, мгновением позже, через полчаса или час, если вьюга не прикончит их быстрее — какая разница, если исход был предопределён? И сейчас, в эту самую минуту Огневласый не ведал, что Шёпот Ветра решил сохранить ему жизнь. *** Кровь. Так много крови. Он глотал её с тем упоением, с каким приникал губами к бурлящей воде из ручья после нескольких дней сурового воздержания. Вода, его верная подруга и спасительница, обжигала изнутри воспалённую глотку, безудержным потоком прорываясь в недра его тела, а он пил, пил, пил не в силах остановиться. Вода опьяняла похлеще дешевого пойла, упорно сбагриваемого им белыми псами, и сильнее дорогущего виски, которым их пытались задобрить всё те же сукины дети, только повыше рангом, в начищенных до блеска сапогах из чёрной кожи и оравой орденов на выпяченной груди. Ещё недавно, не иначе как распрощавшись с последними лучами уходящего солнца, Шёпот Ветра готовился к смерти, мучительной и, без всякого сомнения, позорной. Он ненавидел себя за то, что сдался, презирал, ибо перестал бороться с путами, сковавшими шею и руки, но странное дело — чем больше он боролся, тем отчётливее слышал замогильный шёпот, тем яснее различал перед собой расплывчатый силуэт животного, то ли волка, то ли койота. Зверь склонял голову набок, а потом, словно отряхиваясь, качал ею из стороны в сторону. «Обожди, не торопись!» Вместе с видениями пришли голоса, но кровь, грохотавшая в висках, заглушала их. Голова гудела. Его вело, мутило, он несколько раз опорожнял желудок, и казалось, что вместе со слюной и желчью он выдавливал из себя внутренности. Быть может, так было бы даже лучше, и не пришлось бы терпеть агонию, накатывающую всякий раз, стоило ему пошевелиться. Впрочем, боль не утихала и в те минуты, когда он лежал без движения, в позе, которую Ласка без долгих раздумий окрестил «отупевшим бревном». Будучи ребёнком, он не понимал, как лишённое души бревно может быть тупым, но, повзрослев, осознал — бестолковых и пустоголовых в этом мире гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Выжить, уцелеть, дотянуть до глубокой старости, чтобы потом мирно умереть в своём типи в окружении близких, а после родные обернут твоё тело в одеяла и подвесят на дереве, так высоко, чтобы дотянуться до небес было легче, чем до земли, и всё племя станет собираться вечерами вокруг костра и вспоминать о твоей жизни, о твоих деяниях и военных победах — вот величайшее достижение умного человека. Возможно, ума ему как раз и не хватало — или же наоборот его находилось в избытке, потому как только человек неглупый мог знать о себе простую истину: до старости он не доживёт. Сдохнет в какой-нибудь канаве, угодит под копыта лошадей или тяжёлые подошвы чёрных кожаных сапог, схлопочет пулю в сердце или напорется грудью на нож, но он будет не один и заберёт с собой стольких, скольких сможет. Ублюдок, из разорванной артерии которого во все стороны хлестала кровь, был только первым. Он нашёл его кончину удивительно похожей на бизонью; на этого могучего зверя тоже приходилось охотиться осторожно, неспеша, тщательно подгадывая каждый момент. «Мало сделать так, чтобы стрела вонзилась в бизонью шкуру, — говаривал его отец с тех пор, как Шёпот Ветра научился натягивать тетиву. — Нужно, чтобы она прошла насквозь. Если ты ошибёшься или наконечник окажется недостаточно заточен, считай, что ты мёртв. Либо от голода, либо от натиска сына Бизоньей Женщины». Но в ту же минуту, как из разодранного горла белой собаки донеслись первые булькающие звуки, а в глазах вспыхнула неожиданная и вместе с тем обречённая ясность, стремительно гаснувшая вместе с жизнью, Шёпот Ветра одёрнул себя: он не был достоин такого сравнения, и отожествлять его следовало разве что с дерьмом. Он не понял, в какой момент огромная туша, на которую ему пришлось запрыгнуть, чтобы дотянуться до глотки, испустила последний дух. Просто в один миг обезумевшие глаза, ещё недавно взиравшие на него с отвращением, остекленели, сделались как два хрустальных шара, сродни тем, которыми переселенцы украшали ели на Рождество. Ему хватило единственной раны, чтобы подохнуть — Шёпота Ветра не смогли взять ни холод, ни сломанные рёбра, нывшие на каждом вздохе тяжёлым, натужным эхом, ни пробитая голова. Шёпоту Ветра хотелось верить, что бренное тело его направляет творец Махео, и подобно тому, как младенец впитывает молоко матери, сам он хлестал силы, милостиво вложенные в него Создателем. Боль исчезла, будто её и не было, а внутри пульсировало и жгло, но не с той яростью, с какой обрушивалась на него когда-то вода из ручья. Это было нечто иное, подстрекающее в Шёпоте Ветра ту самую самоуверенность, которая жестоко подвела его, позволив угодить в унизительный плен. Вместе с кровью — той, что продолжала течь по венам, а не вырвалась наружу из открытых ран, — бежала мощь. Шёпот Ветра выпрямился в полный рост, чего он, как считал, сделать уже не сумеет. Прямо у его ног валялся поверженный враг, а позади на полу распластался ещё один. Шёпот Ветра не чувствовал ни вины, ни сострадания, пускай изначально и не думал убивать кого-то помимо бледнолицых ублюдков; в конце концов, он был Нунуму — команчем, — и выйти из их стычки живым мог только один. Шёпот Ветра попытался вдохнуть полной грудью, но изнутри грудной клетки засвербело, заскрежетало, а потом резко резануло, словно ножом. Воздух не шёл. Ему удалось сделать один-единственный жалкий рванный глоток, неспособный не то, что утолить жажду, но хотя бы ослабить её, когда омертвевшую тишину рядом с ним разогнал глухой металлический лязг. Шёпот Ветра поднял взгляд. В ответ на него недружелюбно уставилось дуло обреза. *** Шёпот Ветра пошевелился, устраиваясь поудобнее на снежной перине, которой предстояло или уберечь его от неутомимой бури, или стать погребальным покрывалом. Боль, ставшая постоянной спутницей, не заставила себя долго ждать, и Шёпот Ветра хрустнул уцелевшими зубами, откинулся назад, когда она впилась в его бренное тело своими острыми клыками с силой удвоенной, чем прежде. Она ударила под дых, провела заточенными когтями по изнанке груди и с силой дёрнула, точно намеревалась содрать мясо с костей. Шёпот Ветра зашипел, запрокинул голову и уставился затуманенным взглядом в небо — туда, где оно должно было находиться. Он знал — плакать не стыдно, ибо даже боги проливают слёзы, куда уж им, простым смертным? Боль — это хорошо. Боль означала то, что он всё ещё был жив. Она не даст заснуть или погрузиться в обманчиво сладкую дрёму. Шёпот Ветра держался за неё, эту последнюю нить, что не позволяла соскользнуть с обрыва в пучину, из которой он уже не сумеет вынырнуть. А ведь он всегда хорошо плавал, даже лучше ровесников без разбавленной крови. За это его уважали. За это его презирали. Кто-то избегал, кто-то принимал, некоторые смирялись с поражением, но находились и те, для кого сам факт превосходства над ними полукровки был столь же уничижителен, как если бы он являлся истинным белым. Как же смешны и несерьёзны были их детские драки по сравнению с тем, что происходило за пределами их маленького мирка. Когда-то Шёпот Ветра думал, что их скромное поселение, скрытое посреди бесконечных прерий, холмов и бесцельно блуждающих стад бизонов, лениво жующих траву, так и останется нетронутым. Старейшины неустанно повторяли, что земля — она ведь принадлежит всем и её много, а что их племя порой вторгаются на чужие территории, — так духи же не вмешиваются, стало быть, их всё устраивает, а значит и перечить их воле незачем. Только вот духи не уберегли их, когда сухие волки принялись уничтожать вековые холмы, чтобы проложить через них свои железные дороги; не вмешались, безмолвно наблюдая, когда те начали истреблять старших братьев народа, рогатых и покрытых толстой шкурой, ради забавы. А после бизонов пришёл черёд людей. Настал час скорби и отчаяния, жестокого чужого огня, который не согревал, но нёс с собой одни лишь разрушения, и бездумного насилия. — Эй, ты там случаем не помер? — его толкнули в плечо, и Шёпот Ветра заморгал, стряхивая с ресниц колючий иней. Повернул голову. Ворвавшиеся в его мысли бизоны и родные типи, объятые пожаром, были ненастоящими, а вот взметнувшееся перед глазами пламя волос казалось вполне реальным. — Нет? А то ты уже долго сидишь, точно парализованный, ещё и голоса не подаешь. Знаешь, как легко перепутать тебя с трупом? Выходит, Огневласый следил за ним всё это время, а он даже и не заметил. — Послушай, ты ведь индеец, а вы, говорят, со всякими духами общаетесь, у камней, — тут он усмехнулся, прежде лицо его исказилось в болезненной гримасе, — совета спрашиваете. Может быть, ты пошаманишь и скажешь, когда метель кончится? Шёпот Ветра прикрыл глаза, насколько позволяли заледеневшие ресницы, натянувшие кожу век не хуже, чем привязанный к шее камень, стремительно утаскивающий тебя на одно. — Эх, ну почти же меня своим драгоценным вниманием! Глупый бледнолицый, только зря раскрывший свой рот. Им обоим было бы лучше, сиди он молча, не растрачивая попусту бесценное тепло, но Огневласый, кажется, не осознавал, на сколь тонком волоске висят сейчас их жизни, даром, что сам был ранен. Одежда могла уберечь его лишь ненадолго, но только живое тело давало шанс уцелеть. Огневласый развалился по правую руку от Шёпота Ветра, пока он сам прильнул спиной к тёплому боку лошади. Та не возражала, смиренно опустив голову, и, кажется, единственная из всей их разномастной братии дремала — она заслужила отдых после того, как унесла их прочь от разгневанных белых и их ружей, и мчалась до тех пор, пока под копытами не раззявил пасть глубокий овраг. — Я не хочу с тобой разговаривать, — устало выдохнул индеец, мечтая о том, чтобы язык Огневласого примёрз к нёбу или вовсе закоченел, превратившись в один сплошной кусок льда. — Вот как, — он не видел этого, но был готов поклясться, что бледнолицый снова усмехнулся. — Жаль. Мог бы и уважить. Я ведь тебе, как никак, жизнь спас. *** Грянул выстрел. Пространство вначале замерло, затем покачнулось, и человек, широко распахнув и без того выкатанные глаза, рухнул навзничь. В виске у него зияла дыра, а из дыры на пол стекала струйка крови. Как и Дэнверс до него, Колин Бёрк даже не понял, что умер. «Два в одном, три в другом», — повторял про себя Монтана как мантру, заново возводя курок. Расчётливый взгляд метался между Питом и Чарли, решая, кого пристрелить следующим. Можно было и двоих одновременно, но Бёрк, с нечеловеческим рёвом бросившийся к телу отпрыска, сделал выбор за него. Монтана нажал на спусковой крючок. Осечка. На то, чтобы заковыристо выругаться, у него не было времени, а жаль — ситуация отлично располагала к крепкому словцу. Он направил второй кольт на Бёрка, целясь ровно в то же место, куда всадил пулю его сынишке — и снова ничего, ни хлопка, ни отдачи. Монтана заскрежетал зубами: — Сука! За барной стойкой он успел скрыться прежде, чем какая-либо из выпущенных пуль застряла в его теле. Комната потонула в оглушительном грохоте, будто находились они не в чёртовой гостинице, а в эпицентре военных действий, и вместе с хищными, резкими, злыми выстрелами помещение затягивало запахом серы и гари, оседавшим на языке противным жжённым привкусом. Насколько Монтана мог судить — а мыслить здраво приходилось, если хотел сохранить башку на плечах, — одна-две пули угодили прямиком в дерево, но большинство пронеслись над головой, попав прямиком в скрупулёзно расставленные бутылки, разбивая их в дребезги и нарушая идеальную очерёдность. На пол посыпались осколки, смешиваясь со стекающим с полок алкоголем. — Выходи, предательский говнюк! — заорал Чарли, и Монтана услышал до боли знакомый щелчок оттянутого курка. — Мы тебя оттуда выкурим, сукин сын, выкурим! И ведь не ошибался на сей раз, пьяный оборвыш! И до сегодняшнего дня у Монтаны случались осечки, было дело, но, чтобы оба револьвера подвели его одновременно — такого он припомнить не мог, а забыть бы точно не сумел. Зная, какому риску подвергает себя, Монтана, тем не менее, выверенным движением открыл барабан — две пули находились на своём месте, не утратившие привычного блеска и скрепленные с гильзами не хуже болтов, вгрызшихся в сталь. Словно только и ждали быть пущенными в ход, тогда какого дьявола?! Вновь раздался выстрел, и на глазах Монтаны лопнула бутылка отличнейшего рома, из которой ему наливал бедняга Страттон. Судя по звуку, сравнимому с раскатом грома, это бесновался завладевший обрезом Бёрк, не ставший долго ждать, чтобы излить бурлящую внутри ярость. Монтана при всём желании не мог его винить — в конце концов, именно благодаря его лёгкой руке отпрыск Бёрка теперь валялся с простреленной башкой, — и всё же надеялся, что гнев ублюдка хоть ненадолго перекинется на кого-нибудь другого: хоть на прихвостней Дэнверса, хоть на индейца, живого или мёртвого. — Паскуда! — завывал Бёрк не хуже плакальщицы на похоронах. — Ты мне ответишь за Колина, мразь, обязательно ответишь! Какая, однако, трогательная любовь к сыну! И где она только скрывалась всё то время, пока Бёрк-старший раз за разом называл сына идиотом и дарил ему воспитательные оплеухи? Нет, всё же прелесть отцовства Монтане никогда не понять. На мгновение всё стихло, и волоски на теле Монтаны встали дыбом. Можно было бы легко предположить, что заминкой он обязан тому, что парни, вознамерившиеся его во что бы то ни стало прикончить, перезаряжали оружие, или, если судьба, наконец, решила ему улыбнуться, истратили все пули на беспорядочную пальбу. Но Монтана доверял своей интуиции: пускай порой она и упорно молчала, точно обиженная женщина, сейчас настойчиво подавала голос, взывая к нему и предупреждая. И будто в подтверждение её немых, но оттого не менее громких слов, Монтана услышал, как по полу зашаркали подошвы сапог, поначалу слившись в одно неприметное шуршание, но быстро разделившись на два… нет, три. Блядь. Они обходили его по кругу с двух сторон, загоняли, как стая койотов зайца. Монтана покрепче сжал револьверы — пальцы под кожей перчаток занемели от напряжения. Он ещё раз взвёл оба курка, уповая на Божью милость и одновременно с тем не ожидая ничего. Пегги, о существовании которой, к собственной досаде, Монтана ненадолго позабыл — как, впрочем, и о её отце, скрючившимся на полу и зажавшим уши ладонями, — медленно раскачивалась из стороны в сторону, обхватив себя за плечи, и что-то тихонько бормотала себе под нос. То могла быть молитва, но разок заглянув в её остекленевшие глаза, отличные от мёртвых разве что влажным блеском, Монтана засомневался, а не тронулась ли девушка ненароком рассудком. Если так, то причин ненавидеть себя ещё больше, чем до сего момента, у него знатно прибавилось, уже переливаясь через горлышко пресловутой бутылки. Планов в голове Монтаны было много — благо, мозги его всегда работали ладно, — но такого, что гарантировал бы ему выживание — ни одного. Перепрыгивать через барную стойку сейчас, когда его собирались поиметь с обоих концов, не имело смысла; он мог бы рискнуть и ломануться к двери, но драгоценные секунды ушли бы только на то, чтобы отпереть задвижку — которая, с его-то сегодняшней удачей, практически наверняка бы заклинила. Да и не нашёл бы Монтана в себе духу просто так сбежать после того, как самолично же пообещал Пегги уберечь её от надвигающейся бури, а потом собственное обещание благополучно просрал, да с таким успехом, что меньшее, что теперь он мог сделать — сохранить жизнь ей и её бесхребетному папаше, даже если последний шёл скорее как дополнение, нежели необходимость. Наконец, Монтана решился. Задержал дыхание, так, чтобы ни единым вздохом не выдать своего намерения, и осторожно, едва ли не ползком, приблизился к концу барной стойки — от него было всего несколько шагов до лестницы, и при достаточном рывке он мог укрыться в пролёте. Так себе защита, на самом деле, но выбирать не приходилось. — Ах ты ж сука! — совсем рядом от Монтаны заорали, и он инстинктивно вскинул револьверы вверх, ожидая увидеть над собой нависшую пьяную морду одного из головорезов и упёршееся в голову дуло, но ярость вскорости прогремевших выстрелов была направлена не на него. Монтана осторожно выглянул из-за деревяной столешницы, мимоходом отмечая, что трупов в комнате прибавилось — во всяком случае Чарли, горло которого оказалось вскрыто образом настолько варварским, что Монтана мог разглядеть подкожный жир, живчиком не выглядел, тем более что в животе и груди у него красовались две рваные дырки, отчего посеревший дорожный костюм на нём резко заиграл новыми яркими красками. На самом деле одной, зато какой — алой, точно свежее вино! Монтана отдал должное смекалке Лазаря, которому хватило ума использовать Чарли в качестве живого — ну, больше нет, — щита, только долго бы подобная оборона не продержалась. Бёрк стоял слишком близко, почти вплотную, и следующий выстрел, угодивший Чарли куда-то между рёбер, оказался достаточно мощным, чтобы ноги индейца затряслись. Монтана видел — Лазарь держался на последним издыхании. Тот неожиданный порыв, благодаря которому он сумел вначале прикончить своего сородича, а потом ушатать такого гиганта как Клифф Дэнверс, был крайне полезен, но вместе с тем скоротечен. Теперь же вся слабость, вся та боль, завладевшая телом Лазаря и отступившая на краткий миг, возвращалась, чтобы закончить то, что не смогли сделать пленившие его головорезы. Последующий выстрел сбил Лазаря с ног, и тот с приглушённым стоном распластался под тушей Чарли. Член шайки Дэнверса был сложен гораздо скромнее своего главаря; индеец даже превосходил его по росту, но с теми последними силёнками, с которыми его истерзанное тело готовилось вот-вот распрощаться, спихнуть тело с себя Лазарь не мог. — Вот и всё, мразь, допрыгался! — зашипел Бёрк с тем нездоровым удовлетворением, с коим солдатня порой закидывалась опиумом. Пальцы его были грязными от пороха и смазки — видать он самостоятельно пытался утрамбовать пулю, когда перезаряжал обрез. — Малой, у меня пули кончились, прикончи-ка эту тварь за меня. Пит направил на Лазаря дерринджер. Монтана вскинул кольт. Два выстрела погремели один за другим, и Бёрк, неподвижно замерев на секунду, вдруг покачнулся, приложил руку к шее и осоловело взглянул на обагрившую её кровь. Монтана не стал дожидаться, когда жирдяй грохнется рядом с почившим сынком. Пули в одном револьвере он истратил полностью, зато в другом по-прежнему ждали своего часа три свинцовые малышки. Одной из них должно было оказаться более чем достаточно, чтобы прикончить Пита, но парнишка оказался на удивление ловок, будто весь алкоголь из него в одночастье выветрился. Кончина Бёрка сыграла ему на руку, когда Монтана позволил себе отвлечься лишь на него одного, и на сей раз Пит поднял оружие даже быстрее противника, без промедления выстрелив. Не помня себя, Монтана отпрыгнул в сторону, стреляя в ответ: пуля сосунка задела ему ухо, точно ошпаривая огнём, и Монтана поморщился, чувствуя, как противная теплота скользит по шее за воротник. Его собственный снаряд угодил в стену, пролетев в жалких дюймах от шеи Пита. Проклятье. Монтана не ожидал, что промахнётся, но ещё меньше он ожидал того, что Пит, которому бы он с натяжкой дал двадцать лет, потому как на самом деле ему могло оказаться и того меньше, швырнёт дерринджер ему прямо в рожу, а потом набросится следом. Уже после Монтана снизошёл до того, чтобы молча, задумчиво распивая непонятную бурду, подсунутую ему под предлогом лекарства, выразить Питу свою долю уважения: паренёк был или отчаянно смел, или безрассудно глуп, но и то и другое при должном раскладе могло стать отличным подспорьем, когда хочешь выжить любой ценой. Растерявшийся на мгновение Монтана успел прикрыть лицо рукой, прежде чем пистолет в два раза меньше его ладони влетел в предплечье, болезненно, но отнюдь не смертельно. Смерть подкралась потом, когда Пит, не медля ни секунды, рванулся вперёд, с разбегу запрыгнув на Монтану и сбив его с ног. Спиной Монтана впечатался в приставленный к стене стол и рвано втянул ртом воздух, когда острая вспышка боли пронеслась по позвоночнику, оседая где-то в районе крестца. Разряженный кольт выпал у него из руки и исчез под сапогом Пита, пока другой револьвер юнец выбил у него сам, нанеся точный удар по локтевому суставу. На несколько секунд в глазах потемнело, и Монтана дёрнулся инстинктивно, наугад, пытаясь оттолкнуть от себя Пита или врезать ему так сильно, чтобы в голове зазвенело уже у молокососа. Мимо. Опять. Когда зрение сфокусировалось, Монтана увидел перед собой полыхающее злобой юношеское лицо, поддёрнутое поволокой не то запоздалого страха, не то мимолётных сомнений, а на шее ощутил сомкнувшиеся удавкой пальцы. Они повалились на пол, грохоча и кряхтя, и Пит оказался у него за спиной, обхватывая рукой под подбородком и оплетая ногами туловище, захватив его в «замок». «Он же сейчас меня придушит!» — уплывающим сознанием Монтана позволил себе отдаться панике, когда давление на шею увеличилось. Мелкий ублюдок давил плечом на кадык и был явно не из тех, кто, как Дэнверс, растягивал казнь, отдаваясь больному удовольствию. Этот стремился убить быстро и, очевидно, проделывал подобных трюк не раз и не два. Монтана облажался, недооценив его, и теперь в полной мере расплачивался за собственную недальновидность. Мир сузился. Сначала до множества разноцветных точек, скачущих туда-сюда по всей комнате, потом — до одной-единственной, чёрной, что стремительно разрасталась, намереваясь его поглотить. Голова наливалась свинцом, а вместе с бушующей кровью в ушах звучал приглушённый, хриплый голос, полный издёвки, без устали бормотавший: «Смерть рядом. Смерть всегда будет там, где есть огонь. Ты — смерть». Тот незрячий индеец, неведомо откуда знавший английский, обращался к нему, без сомнений. Его размытый образ возник сам собой, сверкая белыми потусторонними глазами, огромными, как у совы. Не их Монтана хотел видеть перед смертью. Два карих омута с пляшущими в них золотыми крапинками, смотрящие на него то с лёгким раздражением, то с непередаваемой нежностью; два голубых блюдца, таких же ярких, как у него самого, даже ярче — вот, что должно было следовать за Монтаной, когда он готовился переступить порог. Он отчаянно мечтал увидеться с ними вновь, и вместе с тем страшился этой встречи, потому как чувствовал — ещё не время. Монтана из последних сил дёрнулся в хватке Пита, забился, точно пришпиленный булавкой мотылёк. Шляпа слетела прочь, воздух стремительно кончался, а вместе с ним из Монтаны утекали и последние крохи жизни. Чернота с прорезавшимися сквозь неё совиными глазами подбиралась всё ближе, издевательский смех становился всё громче. Из глаз катились слёзы, по подбородку текла слюна, путаясь в бороде. Немеющими пальцами он цеплялся в руку Пита, ногтями царапал кожу до крови, но малец держался, и на жалкие потуги Монтаны лишь сильнее надавил на шею. Монтана широко раскрыл рот, как рыба, немая и беспомощная, завозил ногами по полу, отчаянно стуча по половицам — и обмяк, коротко дрогнув конечностями. *** — Я не просил тебя об этом, — мрачно отозвался Шёпот Ветра, всей душой ненавидя истину, сорвавшуюся с губ Огневласого. — И после ты пытался от меня избавиться. — Так это я не со зла! К тому же, меня вообще редко о чём просят, если дело не касается отлова или убийств, — сказал Огневласый и будто бы пожал плечами — хотя, быть может, просто передёрнул ими от холода. — Работа такая. Да и потом, ты ведь отплатил мне той же монетой, разве нет? Поначалу Шёпот Ветра не понял, о чём толкует бледнолицый, а когда всё же осознал смысл его слов, то едва сдержался от жестокой смеха, не желая бередить повреждённые рёбра. Неужели Огневласый правда считал, что он, Шёпот Ветра, вспорол горло опьяневшей белой псине только из-за того, что его жизнь оказалась в опасности? В таком случае, он ещё более глуп и нелеп, чем выглядит. Мысли белых, ровно как и их души, сплошь состоят из потёмков, настолько же непроглядных, как самая настоящая ночь. Они жадны и беспощадны, но истинная их суть сокрыта в коварстве ядовитой змеи, и в ней же таиться главная опасность. Единицы бледнолицых были способны переступить за грань невежества, а тех же, кому сей путь оказывался по плечу, презирали и ненавидели среди своих же, вплоть до остракизма. Вплоть до смерти. — Не обольщайся, — процедил Шёпот Ветра. — У меня своя дорога, у тебя — своя. Мы разойдёмся в разные стороны, как только стихнет буря. — И далеко же ты собрался уйти с такими-то травмами? — в голосе Огневласого проскользнула насмешка, но помимо этого что-то ещё, более личное и глубокое. Нечто, напоминающее печаль. — Честно, я поражаюсь, как ты всё ещё не помер. Я тут с одним пулевым мучаюсь, а у тебя, мать твою, проломлена голова, но ты до сих пор ухитряешься говорить, причём весьма сносно. Но вот, в чём штука: удача не бесконечна, и рано или поздно — а что-то подсказывает мне, что скорее рано, — она тебя покинет, и ты сдохнешь. Лошадь всхрапнула, будто даже во сне соглашалась со словами хозяина. Хозяин. У бледнолицых всегда всё сводилось к владению, будь то земля, скот или другие люди. Обладать, подчинить своей воле, властвовать безраздельно — вот их удел. Для них даже собственные жёны не более, чем вещь. Но лошадь, даже самая покладистая — не безмозглая скотина, и не глупая женщина. Когда белые всадники падали со своих скакунов, сражённые стрелами, те стремительно разбегались, топча своих же наездников, не разбирая мёртвых и тех, в ком ещё теплилась жизнь, потому что белые всадники сделали бы то же самое. Но кобылка Огневласого не бросила его, ни когда пули засвистели в воздухе, ни когда позволила ему, Шёпоту Ветра, себя оседлать. Одним словом, странная это была лошадь. — Да, ты сдохнешь, — повторил Огневласый, не дождавшись от него ответа. — И скажу тебе без утайки: смерть на морозе — самая страшная смерть. Чувствовать, как жизнь уходит из тебя по капле, как всё внутри коченеет и умирает, как холод подбирается к сердцу своими крючковатыми пальцами, как каждый вздох по боли сравним с ударом раскалённой кочерги — да, такое только злейшему врагу и пожелаешь. — Зачем ты говоришь мне об этом? — устало спросил Шёпот Ветра. Тупая пульсация в черепе будто только и ждала, чтобы о ней вспомнили: если до того Шёпоту Ветра казалось, что в голову ему ввинчен гвоздь, то теперь боль была такой, словно висок ему пронзило штыком или обломком дерева — каждый толщиной с кулак. — Так иначе ты не реагируешь. Я бы о многом мог рассказать, да только, боюсь, тебе совсем не интересно. А жаль: никогда раньше так близко не общался с индейцем, ещё и с таким, что по-английски болтает получше многих. Скажешь хоть, где научился? Метель свистела, проносясь над их головами сворой озлобленных собак, и ветер, вторя ей, завывал так, что у простофиль, не привыкших к капризам суровой погоды, от одного этого звука душа уходила в пятки. Им всё чудился волчий вой и стенания койотов, а ещё — надрывный плач, будто рыдала женщина или маленький ребёнок. Иные твердили, будто бы сквозь пургу видели очертания хищных зверей, настолько больших, что размером те могли сравниться с крепким быком, а иногда, бешено вращая глазами, поседевшие и заикающиеся от страха, указывали трясущимся пальцем в снежный вихрь, сотрясающий окна — туда, где, по их клятвенным заверениям, скрывалось существо невообразимой высоты, стоящее на двух задних лапах, с раскидистыми рогами, словно у лося, и двумя полыхающими провалами вместо глаз. Ни дать ни взять, белая горячка во всей красе! — Мать, — сказал, наконец, Шёпот Ветра, и Огневласый, уверовавший в то, что не дождётся ответа, встрепенулся. — Немного отец. И ещё один человек. Он был мне братом. — Стало быть, у вас вся семья учёная, — глубокомысленно изрёк бледнолицый. — Повезло. Меня вот всё время спихивали на учителей и гувернанток. Знаешь, кто такие гувернантки? Слово показалось Шёпоту Ветра знакомым, но его значения он припомнить не мог. — Несчастные создания, на мой скромный взгляд. Большинство из них состоит сплошь из молодых девиц, желающих честно зарабатывать себе на хлеб. Впрочем, немецкий мне преподавала одна клуша с огромной бородавкой на носу — будто бы у неё на кончике сидела жаба. Старая мегера, лупила меня линейкой всякий раз, как я неправильно выговаривал слова. Я, вообще-то, о женщинах плохо говорить не люблю, но эта была прямо-таки редкой schlaffe schlampe! — Странное слово. — Как и весь немецкий язык. Шёпот Ветра, уверовавший, что заставить Огневласого замолчать будет невозможно, позволил себе удивиться, когда тот вдруг не изъявил желания продолжить разговор. Неужто иссяк запал или, быть может, тепло, кое он так бездарно растрачивал, напомнило ему о своём непостоянстве, вступив в союз со сквозной раной в плече? А ведь Огневласый тоже познал вкус боли и поражения. Там, под изрядно утратившим свою белизну шарфом, за поднятым нелепо высоко воротом должны были скрываться налившиеся кровью синяки. Шёпот Ветра видел — видел — как другой бледнолицый, лицо которого было ему безразлично, сомкнул руки на горле Огневласого петлёй, коей обвивают шею висельника. Видел, как тот забился, точно раненное животное в предсмертной агонии, а потом замер. Тогда Шёпоту Ветра показалось, что он снова увидел смерть — одну из десятков, сталкиваться с которыми выпало на его долю, — но то оказалось не более, чем поразительное в своей несостоятельности заблуждение. Когда Шёпот Ветра вновь закрыл глаза, потратив и без того немало сил на глупые разговоры, то через несколько минут понял, что не в состоянии разомкнуть век. Он встретил это открытие с удивительным спокойствием и расплывающейся по телу ленивой негой, словно перенёсся из замёрзшего оврага в потовую хижину, где целебный пар, расслаблявший кости и задеревеневшие мышцы, приносил долгожданный отдых и разуму. Не было ни страха, ни отчаяния. Шёпот Ветра внезапно понял, что позволил себе разоткровенничаться с белым, с чужаком, чью породу, за весьма редким исключением, презирал и ненавидел, но вместо того, чтобы разозлиться на себя за непривычную покладистость, он лишь сильнее вцепился отнимающимися пальцами в накинутое на плечи не то покрывало, не то женскую шаль по подобию той, что когда-то была у его матери. Благодаря Огневласому он протянул немного дольше, чем мог бы — так почему бы не выказать этому бледнолицему напоследок свою признательность? Быть может, к нему судьба окажется более благосклонной, и он переживёт метель вместе со своей лошадью — такая славная кобылка. Так будет жаль, если околеет… Шёпот Ветра думал о матери, чья кожа, некогда белая, как молоко, сделалась бронзовой под палящим солнцем, но волосы неизменно светились, точно расплавленное золото. Думал об отце, который так многому научил его, и о том, сколько не успел ему сказать. Думал о родном поселении, о необузданных мустангах, диких и норовистых, только и ждущих, чтобы их укротили; он вспоминал запах костров и жарящегося на них мяса, то, как благоухала цветущая прерия весной, и вместе с тем — расползающиеся в сумерках малиновые закаты и брезжившие розовыми всполохами рассветы ранними утрами. Но больше всего Шёпот Ветра думал об Иволге. Великий Махео, сколько же времени прошло с их последней встречи? Должно быть, никак не меньше года, а он до сих пор помнил гладкость её кожи и то, как она покрывалась мурашками от его поцелуев. И лицо её он тоже помнил, и ни за что не позволил бы забыть, хотя даже образ собственной матери понемногу исчезал из памяти, оставляя лишь золото кудрей. Как же он отыщет их в Стране тысячи типи, если лик одной истончался, точно камень в бурной воде, а другой… Нет. Он узнает. Почувствует, пускай и придётся пробираться через орды мертвецов, чьи ряды вскорости пополнит и он, а когда найдёт — никто не сумеет разлучить их. Не в этот раз. Славно было бы ещё не наткнуться на того нуму-команча, которого он убил последним. Известно, что умереть во второй раз невозможно, и всё же вновь свидеться с глазами, почти такими же белёсыми, как и речной жемчуг, Шёпоту Ветра не хотелось. Не из-за страха, нет. Просто какое было бы ему удовольствие, если бы нуму, улыбнувшись столь же дерзко и открыто, как в тот миг, когда уверился в своей победе, обратился бы к нему со словами, полными насмешки: «А я ведь говорил — смерть рядом. Смерть всегда будет там, где есть огонь. Ты — смерть!». Любопытно только, на каком бы языке он это сказал: на своём, сучьем, или на его, Шёпота Ветра? Вопросы, одни лишь вопросы. Он слишком устал, чтобы искать на них ответы. Где та нега, в которую он был готов погрузиться с головой? Она ещё здесь. Славно, очень славно. Как же долго он не спал тем самым сладким непробудным сном, коим благословлены все младенцы. Разве он не заслужил его? Хотя бы на час забыться от всего, что приносило одни только боль и страдания? Мать часто пела ему колыбельные, чередуя оба языка, которым его учили с детства, но лучше всех прочих Шёпот Ветра запомнил одну, на его, родном, языке Цецехестахесе… Спи, дитя, под синем небом. Спи, пока искрит костёр. Духи шепчут тебе песни, И Махео длань простёр. Через время, чрез года, Там, где быстрая река, Дом родной свой обретёшь. Спи, дитя, пока растёшь. *** Пит выждал ещё немного, прежде чем выпустить неподвижное тело из хватки. Голова человека, которого он знал как Рассела Кинга, гулко стукнулась о пол. Рыжие вихры разметались по лбу, падая на прикрытые глаза; рот, напротив, был широко распахнут, будто даже мёртвым он всё не терял надежды вдохнуть спасительного воздуха. На Кинге был добротный плащ, даже ни разу не подштопанный, и Пит решил, что обязательно заберёт его себе, как и брошенные револьверы. Собственный дерринджер, годящийся разве что для того, чтобы вызывать смех у кур, уже давно ему осточертел, но Клифф никогда не позволял ему разжиться оружием посолиднее, забирая самые жирные куски добычи себе. Но теперь Клифф был мёртв, выпотрошен, подобно свинье, как и Чарли, и Пит, при том, что особой любви к своим приятелям не испытывал, снова почувствовал себя тем растерянным птенцом, только что оторвавшимся от материнской юбки, каким его год назад подобрал Дэнверс. Его руки гудели от напряжения, не желавшие отпускать память о том, с какой силой он душил Кинга. Пит поднялся на негнущихся ногах, переступая через труп, и пустым взглядом окинул ещё шесть тел; индеец, на которого рухнула туша Бёрка, не шевелился, и видать тоже отдал Дьяволу душу, пускай и запоздало. Глаза резало от смрада крови и испражнений, тошнота неотвратимо подступала к горлу, и Пит крепко зажмурился, прижав ладонь ко рту. Ему нужно было глотнуть свежего воздуха, и пускай он лёгкие его покроются коркой льда от морозного ветра — плевать. Он подумает об этом позже, позже и решит, как быть теперь, когда сколоченная Клиффом шайка так скоротечно распалась. Можно было податься к охотникам и трапперам или осесть в каком-нибудь неказистом городке навроде этого, где до прибившегося юнца никому не будет дела. Только нужно заблаговременно придумать историю, такую, чтобы комар носа не подточил. Сказочки навроде раненного солдата или единственного выжившего бедолаги, у которого индейцы порешили всю семьи, всегда вызывали трепет в сердцах сердобольных старушек и чувствительных вдов, так отчего бы не попробовать? «Всё будет хорошо!» — убеждал себя Питер Брэндон Коулс, семнадцати лет отроду, старательно игнорируя растёкшиеся под ботинками лужи крови и доносившиеся из-за барной стойки приглушённые всхлипы. «Всё будет хорошо!» — внушал он себе, когда краем уха уловил тихий хрип за спиной, и нож, вошедший в бедро по самую рукоять, следующим ударом обрушился на его бок. «Всё будет хорошо…», — успокаивал Пита материнский голос, хриплый и ослабленный после затяжной болезни, пока её сын кричал, не зная, за какую из дух ран хвататься, чтобы остановить кровь, и кричал до тех пор, пока его не дёрнули вниз, и мальчишеский лоб, знавший до того лишь нежные поцелуи матери да щелбаны отца, хрустнул как яйцо, столкнувшись несколько раз с полом; каждый удар, сотрясавший череп, был сильнее предыдущего, и их шквал остановился только когда Пит стал ничем не отличим от тряпичной куклы, неподвижной и безвольной. Тогда Монтана, сам до конца не верящий, что до сих пор жив, что мелкий ублюдок не додавил лишь немного, чтобы бесповоротно отправить его на тот свет, повалился на спину, раскинув руки, точно распятый Иисус. Ему было в пору рассмеяться от облегчения, но лёгкие нещадно жгло огнём, и вместе с тем пламя пронеслось по горлу, по носоглотке, осев за глазницами, что выталкивали из себя всё новые и новые потоки слёз. Впервые Монтана плакал не потому, что хотел излить скопившуюся внутри агонию, а потому что не мог остановиться. В ушах стоял противный звон. Его бы прекратить, закупорить, как бутылку пробкой, да только пошевелить руками, даже самыми кончиками пальцев, пока не удавалось. Как и повертеть шеей, когда неприлично громкий скрип ударил по барабанным перепонкам. Монтана поморщился, когда вслед за скрипом в помещении сделалось холодно, и кое-как приподнялся на локтях, силясь сконцентрировать взгляд на чём-то помимо мельтешащих перед глазами чёрных мушек. Тел в комнате стало на одно меньше, и то, что принадлежало старику Бёрку, теперь лежало на боку, являя вид на изгвазданные в моче и дерьме штаны. Распахнутая настежь дверь билась о стену и натужно скрипела, терзаемая сильным ветром, порывами залетавшим в прогретое помещение. «Вот же хитрая краснозадая сволочь!» — пронеслось в голове у Монтаны, пока он, примеряя на себя роль ребёнка, только учащегося ходить, неспеша поднялся, старательно игнорирую мелькнувшую перед глазами яркую вспышку. Кислород поступал толчками, медленными, тягучими и болезненными. Нож скользнул обратно в голенище сапога. Монтана кое-как выпрямился, покачнувшись всего-то раза два-три. Переступив через Пита, поднял с пола свои кольты, уже толком не помня, в котором из них оставалось два патрона, и сунул их в кобуры; правда, сперва подумал, не выпустить ли по пуле в Бёрка и молокососа, но эта мысль быстро сменилась другой, настойчиво подсказывающей, что в таком случае он останется практически безоружным — и вряд ли ножик станет решающим аргументом, если по нему примутся палить. Чёрт бы его драл, да он оказался беспомощным даже с двумя револьверами в руках, и перед кем? Перед мальцом, у которого ещё усы толком не выросли? Срамота! Он посмотрел на барную стойку, на каркас, в котором прочно застряла парочка пуль. Перевёл взгляд на разбитые бутылки и стекающий с полок алкоголь, и только тогда осознал, что, помимо завывания ветра да скрипа двери, не слышит больше ничего. Монтану скрутило изнутри, когда он позвал: — Эй, выходите, кто живой! — но ему никто не ответил. В который раз за день проклиная себя, Бога и все известные ему высшие силы, Монтана приблизился, обходя барную стойку с левой стороны — той самой, откуда он не так давно выскочил, посчитав эту идею наименее сумасбродной. Он не стал задерживать своё внимание на Страттоне — лишь убедился, что свернувшийся калачиком червяк не помер от страха, и вперился настойчивым взглядом в Пегги, облегчённо выдохнув от понимания, что шальная пуля её не задела. Пегги безмолвно бормотала себе под нос — Монтана видел, как лихорадочно трепещут её губы, как мелькает между ними розовый язычок, пока ногти на тонких пальцах, накрепко переплетённых замком до побелевших костяшек, оставляют на коже красные полумесяцы. Она раскачивалась взад-вперёд, точно баюкала младенца, и было в её поведении нечто неуловимо жуткое, отчего волоски на руках Монтаны встали дыбом. — Милая, всё хорошо, всё закончилось, — он потянулся к ней, кончиками пальцев коснулся плеча — и истошный вопль едва не сбил Монтану с ног. Страттон вздрогнул всем телом и тихонько заплакал, так и не подняв головы. Пегги кричала и кричала, плотно прижав ладони к ушам, так что ни одно его слово не могло её достичь, кричала до тех пор, пока воздух в лёгких не кончился, а голос не охрип, растеряв всю свою надрывную мощь. Только тогда Пегги, измученная и обессилившая, соизволила посмотреть на Монтану, и он отшатнулся, не сумев скрыть ужаса. Взгляд, который она бросила на него — взгляд, принадлежавший утратившему рассудок человеку, но никак не молодой девушке, в коей жизнь должна была бить ключом, — был подобен осколку, столь же острому и с неровными краями. Порезаться о него ничего не стоило, и всё же не это потрясло Монтану, а отголоски бури, бушевавшей в его глубине. Он попятился, и два остекленевших омута устремились за ним, преследуя наяву, совсем как совиные глаза — в предсмертном бреду. — Прости меня. Монтана подхватил дорожную сумку, которую ему сегодня так и не представилось возможности разобрать, и больше не оглядывался. Ни когда сдирал с пальца Дэнверса серебряный перстень, надёжно пряча его за пазуху, ни когда закрывал за собой дверь, прекрасно зная, что вскоре она опять окажется распахнута, ибо запереть её изнутри было некому. Так и случилось: не прошло и нескольких секунд, прежде чем дверь сдалась под очередным порывом ветра. Сразу же снежная крупа полетела ему в лицо, точно брошенная чей-то безжалостной рукой, и Монтана допустил мысль, что сглупил. Метель крепчала, с каждым часом становясь всё злостнее, точно неудовлетворённая женщина. Найти бы новое место для ночлега, да как? Ломиться в дома жителям в надежде, что те примут задрипанного путешественника, возникшего у них на пороге посреди снежной бури? Это было бы верхом человеческой доброты, но и несусветной глупости. С тоской Монтана оглянулся через плечо, на залитый кровью пол, на несколько трупов, валяющихся прямо так, что любой мог увидеть их, даже не заходя в гостиницу. Из-за барной стойки так никто и не вышел, только если Монтана ничего не упустил. Дерьмо. Он тяжело вздохнул, развернулся. Сумка на плече вдруг показалась неожиданно тяжёлой, кольты в кобурах — тянущими к земле. Монтана сделал неуверенный шаг к проёму, когда сквозь завывание ветра услышал недовольное ржание Джесси — его он не мог спутать ни с одной другой лошадью, — а потом — глухой хлопок, и затылок пронзило жгучей болью. Рука сама собой скользнула к задней части головы чуть повыше шеи, прижимаясь к горящему следу. Крови не было, но кожу явно задело, спалив при этом часть волос. На него бежали четверо, и Монтана понимал: единственным, что уберегло его от пули, угодившей в башку, была вьюга, которую он сам не так давно проклинал. В окнах по всей улице вспыхивали огоньки; люди припадали к стеклу, а те, кто посмелее, раскрывали ставни и, несмотря на холод, высовывали головы, чтобы посмотреть, отчего началась стрельба. — Это он! — заверещал один из мужиков, тыкая в Монтану пальцем. — Он всех порешил, и Страттона, наверное, тоже прикончил! И дочурку его в довесок пришил… Его звали Брэдли Морган, и с давнишних пор он слыл одним из самых преданных завсегдатаев салуна Генри Страттона, навещая любимое питейное заведение и днём, и ночью, и в дождь, и в снег. Этой ночью он как никогда ощущал жгучую потребность напиться вдрызг, ибо узнал об интрижке жены с сапожником, и даже разыгравшаяся снаружи снежная буря не сумела его переубедить. Какая напасть, если жил он в соседнем от гостиницы доме? Но напасть была, да такая, что Морган, увидав сквозь заледеневшие окна развернувшуюся внутри кровавую баню, не помня себя от страха рванул к живущему в конце улицы Саймону Пилброузу, а уже от него — к Криду и Гудфеллоу. Среди них троих Крид был самым умелым стрелком, оттого досадливо поморщился, когда выпущенная им из ружья пуля прошла мимо. Тут же дуло вскинул Гудфеллоу: прицелиться сквозь летящий снег было не так-то просто, но благо высокая фигура с огненно-рыжими волосами отчётливо выделялась на белом, как кровь на простыне. — Давай вместе, Оуэн! — скомандовал Пилброуз, также готовясь нажать на курок, когда из-за стены гостиницы на всём скаку вылетела гнедая лошадь, перепрыгнула через низенький забор и, пронзительно заржав, встала на дыбы. Они не сразу заметили, что верхом на кобыле сидел человек, вжавшийся в могучую спину и вцепившийся цепкими пальцами в гриву, но Монтана стоял ближе, и он увидел всё: и израненного Лазаря, восседавшего на Джесси с грацией, недостойной полумёртвого краснокожего, и саму Джесси, позволившей индейцу забраться на себя, вести и отдавать приказы. — Во имя Христа, Джесси, что ты творишь?! — истошный, полный отчаяния крик Монтаны потонул в неистовой буре: подстёгиваемая Лазарем, кобылка развернулась в сторону, откуда они с хозяином приехали, вскинула морду, повертела головой, точно принюхивалась к промёрзшему воздуху, а потом сорвалась с места и поскакала что есть мочи, увязая копытами в рыхлом снегу. — Джесси, стой! Сильный толчок сбил его с ног, повалив лицом в сугроб, и, отплевываясь от снега, одновременно продирая раскрасневшиеся глаза и неуклюже перекатываясь на спину, совсем как черепаха из детской сказочки, Монтана быстро понял — в него попали. Осознание это сопровождалось удивительной лёгкостью сознания, его пустотой и эфемерностью. Наверное, именно так чувствует себя человек, смерившийся с неизбежным, но Монтана, что бы не решил его глупый рассудок, всегда был себе на уме. Вот и сейчас он решил побороться, выпустив из барабана оставшиеся пули, все до единой, и продолжать нажимать на курок даже когда перестал чувствовать отдачу, не слыша ничего, кроме слабого пощёлкивания и приглушённого вопля: видать, в этот раз ему всё-таки удалось попасть, только вот в кого и куда? Значения, на самом деле, не имело. Вся левая рука выше локтя полыхала, точно сунутая в костёр. Он бездумно вскочил на ноги, наплевав, что делает из себя лёгкую мишень, но тут бурая тень прорвалась сквозь метель, разрывая белоснежное марево, и Джесси — его Джесси! — на всём скаку остановилась перед Монтаной, толкая его мордой в руку — по счастью в ту, что не была задета пулей. Монтана нашёл в себе силы криво ухмыльнуться. Ну ни дать ни взять возвращение блудной жены, с тем лишь упущением, что она не оставила любовника, а притащила его с собой! Индеец по-прежнему не отрывал своего красного зада от седла, но теперь будто бы обмяк, полностью утратив былое, неведомо откуда взявшееся изящество. — Не стреляйте в лошадь! — заорал Пилброуз и дёрнулся, отталкивая Крида: пуля пронеслась мимо, не задев ни Джесси, ни Монтану. Пилброуз проклинал Дьявола, отчётливо понимая, что даёт рыжему ублюдку шанс на спасение. Монтана возблагодарил Господа за то, что в Бронксе столь отчётливо нуждались в лошадях. — Потом с тобой разберусь, — мрачно пообещал Монтана Джесси, с неприкрытой злобой дёргая индейца за ногу, но тот неожиданно упёрся, обхватив шею лошади, и лягнул его в ответ, что-то простонав на своём дикарском языке. — Ах ты ж сука… Тогда Монтана подумал, что всё было бы куда проще, останься у него хоть она пуля. Эта мысль преследовала его и после того, как он снова потянул Лазаря на себя, игнорируя боль в агонизирующем плече, но на сей раз хорошенько встряхнул краснокожего и отпустил его ногу лишь когда тот накренился достаточно, чтобы выпасть из седла. Инерция утащила индейца за собой, заставила свалиться на противоположный от Монтаны бок, и Лазарь, коротко вскрикнув, соскользнул со спины Джесси. Кобылка вновь заржала — негодующе и будто бы осуждающе, — но Монтана больше не медлил. Ухватившись за седло, он вставил стопу в стремя и кое-как подтянул ослабевшую тушу вверх, чувствуя, как намокает рукав от крови, как она бежит вниз по руке прямиком в перчатку. Пальцы немели, снег кружил вокруг Монтаны жестоко и играючи: интересно, как скоро человечек сдастся под его напором? Он в любом случае подписал себе смертный приговор, но выбирать, где и когда умирать, предпочитал сам. — Ну же, Джесси, пошла! И она не просто пошла — помчалась, сливаясь воедино с вьюгой, словно сам ветер, не так давно обрушившийся на Монтану своей несокрушимой природной мощью, подхватил её и понёс вперёд, отгоняя свистевшие пули, в бескрайнюю снежную пустошь, туда, где люди на протяжение многих поколений рождались, жили и умирали. *** Лазаря не было среди жившего здесь народа, и ему не суждено было сделать на этих землях первого вздоха, но обхватив шею кобылы продрогшими руками так крепко, как до того обнимал только один девичий стан, волочась ногами по сугробам, пытавшимся утянуть его вниз, затянуть, точно трясина, терпя безуспешные попытки Монтаны сбросить его пинками, он верил — смерть его не настигнет. Не посмеет. *** Когда Монтана закрыл глаза, то ему показалось, что прошло несколько минут, не более. Земля под ногами, склоны оврага, даже небо над головой — всё это было ослепительно белым, резало зенки и вызывало в Монтане смутные подозрения, что если он и выкарабкается из дерьма, в которое влез глубже обычного, то даже на белый носовой платок и собственный шарф без отторжения не взглянет. Проще говоря, Монтане посчитал довольно разумным дать глазам немного отдохнуть, тем паче, что сонливость милостиво обходила его стороной. Надобно полагать, оставлять его в покое насовсем она не намеревалась, а лишь ждала подходящего момента, точно волк, наворачивающий круги вокруг добычи, потому как закрывал глаза Монтана ночью, неизменной даже за непроглядной снежной пеленой, а открыл их уже утром, когда метель поулеглась, снег перестал валить, а вой ветра стих, сменившись захудалым посвистыванием. Монтана подобрался, стряхивая снег с плеч, и с шляпы, и с усов вместе с бородой; ухо слабо пульсировало. Он шикнул, когда боль в простреленном плече дала о себе знать пуще прежнего, и с облегчением выдохнул, не обнаружив на повязке, коей наскоро обмотал рану, выступившей крови. Затем растерянно заозирался по сторонам, будто на миг совершенно позабыл, где находился. «Всё ещё слишком холодно, и для райских кущ — как будто у меня был шанс там оказаться! — и, тем более, для преисподней. Спину ломит так, что я не уверен, смогу ли когда-нибудь полностью её распрямить. Я почти не чувствую ног, но если попытаюсь ими подвигать… Ай, будь проклята паршивая судорога, будь проклят я, если не остался жив!». Монтана хлопнул себя по коленям, запрокинул голову и исторг из глотки нечто, напоминающее истерический смех, блеянье овцы и рёв осла одновременно. Услышь его кто, и непременно бы счёл сумасшедшим, но на многие мили вокруг не было ни души, исключая их троих, застрявших посреди снежной пустыни. Крик Монтаны разбудил старую добрую Джесси. Лошадь встрепенулась, дёрнула ногами, вскинула мускулистую шею, и к нечленораздельному воплю Монтаны присоединилось обеспокоенное ржание, сопровождаемое взмахами хвоста столь яростными, что было бы неудивительно, разгреби она снег до чёрной промёрзшей земли. — Полно, полно, Джесси! — Монтана похлопал её по боку, совершенно одурев от счастья. — Всё обошлось, милая моя! В задницу этих паскуд из Бронкса, Джесси, пускай их в аду черти в задницу дерут! Слышишь меня, индеец? Что б я сдох, если мы не выжили! Но индеец не ответил. Тогда Монтана толкнул его в плечо — кто знает, быть может, сон сморил и краснокожего? — но тот завалился набок, прямиком в рыхлый снег. Грязные волосы упали с лица, неестественно бледного; глаза оставались закрытыми, а от восковых губ, покрытых коркой запёкшейся крови, не шёл пар. — Зараза! Монтана склонился над индейцем, который по-прежнему был закутан в шаль его жены, как гусеница в сраный кокон. Потянулся было к его шее, запоздало понимая, что хрена с два что-то почувствует сквозь перчатки, и, ругнувшись, стянул облегающую кожу с ладони. Поначалу он не нащупал ничего, надавливая подушечками среднего и указательного пальцев на сонную артерию, но попытки с третьей всё же ощутил пульс, до того слабый, что Монтане в тот же миг стало предельно ясно: сердце индейца билось на последнем издыхании. — Ты самый живучий сукин сын из всех, кого я знаю, — Монтана в неверии покачал головой. — Ничего тебя не берёт: ни пули, ни тумаки, ни холод, а? Впрочем, продолжаться долго так не могло, и Монтана, помолившись про себя, чтобы Бог был милостив к индейцу и пропустил его душу в небесные чертоги, благородно закрыв глаза на все немалые прегрешения, ибо в последние минуты жизни индеец явно ни о чём дурном не помышлял, с трудом выдернул шаль из заледеневшей хватки. Многочисленные раны и побои снова бросились в глаза; монохромный белый пейзаж разбавили вспышки багрового, лилового и синего. Монтана стиснул зубы. «Он всё равно умрёт, — внушал себе он, запихивая шаль обратно в дорожную сумку. — Он умрёт, но в том не будет моей вины. Его жизнь оборвётся, потому что индейцу не повезло столкнуться с шайкой ублюдков, отлупивших его по самое не балуй, потому что зима выдалась нынче особо суровой, а он оказался не готов снести все тяготы судьбы, выпавшие на долю. Не я приложил руку к его кончине, нет. На всё воля Божья!». Когда Монтана встал, Джесси поднялась за ним, будто только того и ждала. Совсем как хозяин, она стрясла улёгшийся на спину снег, отряхнула гриву. Снег с седла Монтана смахнул сам, внимательно следя за тем, чтобы тот не покрыл державшегося на последнем издыхании Лазаря. Следом вытянул из сумки сбрую и надел её на Джесси, поправив таким образом, чтобы она не давила на морду лошади больше, чем то могло потребоваться. Обычно Джесси легко угадывала, что Монтана хотел от неё — ему даже не требовалось особенно часто дёргать за удила, до того она была смышлёна и приноровлена слушать человеческую речь, — но в свете последних событий демонстрировала неизвестное до сего времени непослушание. Вот и сейчас, когда Монтана повёл её прочь за поводья, прикидывая, какой склон оврага окажется более пологим и благоприятным для подъёма, Джесси застопорилась, зарывшись копытами глубоко в снег, и заржала с таким неподдельным возмущением, словно у неё из-под носа выкрали свежий овёс, ей Богу! — Джесси, какого дьявола?! — негодующе воскликнул Монтана, а кобылка уже тащила его назад, пока они вновь не поравнялись с телом Лазаря. — О, нет, даже думать об этом забудь! Тогда лошадь дёрнула головой, вырывая поводья из хватки Монтаны, и, наклонившись, принялась обнюхивать индейца, обдавая его волосы вырывающимся из ноздрей паром. Её шершавые губы касались затылка, лба, виска с запёкшейся кровью — последний факт, судя по всему, встревожил Джесси особенно сильно, поскольку, отвлекшись, наконец, от лобызания краснокожего, она подняла на Монтану один из своих умных взглядов, раз за разом заставлявших её хозяина сомневаться в собственных мозгах, и застыла, выжидая. — Ты же не можешь быть серьёзной! — Монтана разочарованно покачал головой, и Джесси — он был готов покляться! — закатила глаза. — Дорогуша, он, считай, полноценный труп, который я не собираюсь тащить на своём горбу! — Джесси саркастично фыркнула. — Хорошо-хорошо, тащить на твоём горбу, как будто это что-то меняет. А обо мне ты подумала? Что прикажешь делать? Привязать к седлу полудохлого индейца? Или, может быть, мне его верхом посадить, а самому рядом плестись, а? Ты это мне предлагаешь? К сожалению, — а, возможно, и к счастью — говорить Джесси не умела, потому её предложения так и остались при ней, зато лошадиный замысел стал Монтане предельно ясен, когда Джесси, не обращая внимания на вытянувшееся лицо хозяина, улеглась на прежнее место, аккурат рядом с Лазарем. На сей раз смотреть на него Джесси даже не стала, словно это было ниже её достоинства, и сам факт того, что Монтана посмел нагло проигнорировать её мнение, — пускай и молчаливое, но от того не менее громкое — оскорбил Джесси до глубины души. Чаяния Монтаны о том, что кобылка капризничает, разбились в тот момент, когда она демонстративно уложила морду на стремительно охладевающее туловище индейца. Ещё и устроилась поудобнее так, что чуть ли ноги на него не забрасывала, точно умелая куртизанка, даром, что мнила себя благовоспитанной кобылой с первой их с Монтаной встречи! — Вот, значит, как да? — Монтана в остервенении сбросил с плеча дорожную сумку. — То есть, ты не хочешь выбраться отсюда? Собираешься морозить зад рядом с окоченевшим краснокожим? Дёрнувшийся хвост Джесси стал ему ответом. Со стоном, в который он вложил всё отчаяние и немой вопрос, за какое именно из прегрешений судьба наказывает его в этот раз, Монтана с нажимом провёл ладонью по лицу, смягчая и размазывая снежную крупу, осевшую на бороде и усах. Возвёл глаза к небу, подставляясь под слабые солнечные лучи. Была у него в детстве такая забава: смотреть на солнце до тех пор, пока в зенках не потемнеет, и водопады слёз не хлынут по щекам. Что сказать, в первые десять лет жизни он не отличался особым умом, зато теперь, перешагнув за третий десяток, поднабрался какого-никакого опыта, а потому глаза прикрыл. Как же легко представить, что все невзгоды остались позади! Награда за голову «Клиффа Дэнверса» — то было лишь одним из его многих имён, но Монтана из удобства пользовался тем, которое ублюдок назвал сам — обещала быть щедрой, да настолько, что на добрые полгода Монтана мог позволить себе залечь на дно, затаившись где-нибудь, скажем, в Миссури, а, может быть, и в самой Айове; раз заказчик с внушительным состоянием всё равно обитал там, то, кто знает, не появится ли у него очередная работёнка. Монтана всё просчитал: безопасных дорог, как известно, не существовало, но та из них, обещавшая путешествие наиболее беспроблемное, заняла бы не меньше сорока дней, пока он достиг бы Серенити-Холла. Заминка, возникшая в Бронксе и приведшая к тому, что он застрял посреди ледяной прерии, нарушила установленный Монтаной график, но не настолько значительно, чтобы это вызвало тревогу. Бронкс удачно лежал аккурат рядом с большаком, вдоль которого располагалось несколько куда более крупных городов и перевалочных пунктов — видать, именно поэтому компашка Дэнверса выбрала его как своё временное пристанище. Серебряное кольцо Клиффа жгло ему кожу изнутри, но, как назло, ничуть не согревало. Наниматель рассказал про перстень сразу же, как объяснил Монтане детали заказа: раз сукин сын даже дрых с ним и отмокал в бадье, нетрудно было догадаться про ценность украшения, для своего владельца уж точно. Теперь Монтана жалел, что не додумался отрубить ему руку, или, по крайней мере, палец вместе с перстнем — такое доказательство было бы куда убедительней. В любом случае, всё это будет совершенно неважно, если он не сумеет выбраться из капкана, в который угодил по вине своей, как оказалось, излишне сердобольной лошади. Монтана обошёл Джесси по кругу, оставляя глубокие следы. Один раз провалился едва ли не по колено и, громко чертыхнувшись, уставился на кобылку, но та и ухом не повела. Про индейца и говорить было нечего. Монтана понадеялся, что за время их с Джесси препирательств краснокожий уже испустил дух. Он даже вновь склонился над ним, нащупал пульс — и выругался громче прежнего, сплюнув себе под ноги. Морозить свой зад Монтана привык давно — благо, детей он больше заводить не планировал, а потому за возможные последствия переживал слабо, — но делал это лишь по необходимости, да и езда здорово разгоняла кровь. Он не чувствовал себя беспомощным без Джесси под собой, но вот потерянным и дезориентированным — вполне. Решение нужно было принимать быстро. Ругательство сорвалось с его губ в третий раз. Лазарь оказался гораздо легче, чем Монтана себе представлял. Возможно, они были такими по сути своей, а может конкретно этого настолько заморили голодом, что он стал словно пёрышко — Монтана не знал. Зато он точно знал, что в седле полумёртвый индеец не удержится, и попросту перекинул его через спину Джесси, кое-как, одной рукой, так что голова его безвольно повисла, руки и ноги упёрлись в снег, пока её королевское величество не соизволило подняться с земли, а тушка краснокожего не заколыхалась, как развешенная простыня на ветру. — В такие моменты мне кажется, что было бы выгодней отдать тебя на колбасу, — мрачно заметил Монтана, прикрепив брошенную им же сумку к седлу так, дабы та наверняка не соскользнула. Уж пусть лучше индеец, что его вещи. Монтана убедился в этом, карабкаясь вверх по склону, когда Джесси неожиданно запнулась, и большая часть туловища индейца свесилась вниз, зацепившись лодыжкой за стремя. — Всё ещё не передумала? — осведомился Монтана, пока укладывал краснокожего понадёжнее и совершенно случайно стукнул его головой о луку седла. — Нет? Ну посмотрим, сколько ты продержишься. А про себя тяжело вздохнул: «Женщины! Создания прекрасные, но совершенно непознанные, способные на горячую преданность и ужасное предательство одновременно!» Они выбрались из оврага — кто кряхтя, а кто насмешливо пофыркивая, — и Монтана, поправив съехавшую набекрень шляпу, оглянулся назад. Место их последнего пристанища сохранило отпечатки трёх тел; следы же, тянувшиеся от самого Бронкса, надежно засыпало снегом. Не то, чтобы Монтана ожидал погони, но в последнее время он позволил себе оступиться слишком много. Видать, старел, и от этого было никуда не деться. Впереди была сплошь снежная прерия, что у самого края сливалась с голубым небосводом. Монтана отвёл взгляд от горизонта и остолбенел. Прищурился, протёр глаза, чтобы убедиться, что те его не обманывают, но видение не исчезло. К востоку, в какой-то жалкой миле от него, стояла палатка — вроде бы индейская, типи или вигвам, различать могли только сами красные. Казалось, что все оттенки, коими на закате окрашивается небо, снизошли на землю утром: Монтана различал отблески багряного, жёлтого, оранжевого, всполохи индиго и мазки синевы. Из отверстия наверху палатки тянулся дымок. Больше ни одного индейского построения вокруг не было. — Что б мне провалиться! — обескураженный, Монтана утёр льющуюся из носа слизь перчаткой, и не менее потрясённо обратился к Джесси: — Ты что-то знала, да? Кобылка скромно потупила взор и смолчала.