Ночь прилива

Прекрасна ночь прилива на Черных утесах! Серебрится, волнуется темный океан вдалеке, низко висят крупные, как жемчуг, дымные звезды. Плещется беспокойным прибоем о мягкий берег дивная ночь, полная чудесами… Все жители прибрежных поселков и деревень знают, что ходить в такую ночь по берегу лагуны — верная смерть. Тихая песня донесется из глубин, кружа голову случайно забредшему сюда, тревожа сердце… Позовет его, несчастного, поближе к звездам да к соленой серебряной пыльце над черною бездной — так и кончится жизнь, у подножия острых скал, только и следа останется, что бледно-розовая сердитая пена внизу. Потому и не появляются здесь жители окрестных деревень, и гостей предупреждают — не нужно, переждать, пересидеть до утра у очагов, вслушиваясь в призрачные песни с моря. Путник точно не из местных, издалека, в столичного покроя камзоле и плотном черном плаще шел не спеша, задирая голову к небу. Лицо, наполовину под маской, не скрывало красоты и юности — ах, хорош! И шумели звезды, звало море — смотри, смотри, какой чудный вечер… Шел красавчик уверенно, твердо ступая по каменистой тропе — будто не заблудился, знал, куда направляется. К полосе ласкового прибоя — вдалеке, шел радостный, как на свидание с красавицей, и кто знает, быть может, и ждала его там любимая, истомившись за долгий летний день, уставшая от трудов или небогатых в этих краях девичьих развлечений. А то и, как знать, может, чужая жена назначила встречу — днем отданная воле мужа. Недаром в руках тяжелый кошель с дарами, да и маска — украшение несчастных влюбленных, опальных вельмож или бродячих певцов. Исчезли за горизонтом, за кромкой негустого леса огни последнего поселка — впереди было только море, смела же должна быть женщина, позвавшая суженого на берег в такой час!.. Океан чернел к горизонту, светлая полоса прибоя сияла, словно мириады подводных светлячков танцевали под поверхностью, и пена набегала, о чем-то нашептывая, на носки обуви зазевавшегося прохожего. Но ему было все равно — улыбнувшись волнам, как давним знакомым, он отошел в сторону от того места, где заканчивалась тропа, утыкаясь в мокрый от брызг песок пляжа. Там, чуть поднимаясь над небольшой лагуной, выступали валуны — черные, искристые от воды, напоминавшие диковинного морского зверя, вылезшего на берег в лунную ночь — поглазеть на дивный сухопутный мир и на темное небо, усыпанное звездами. Усевшись на один из них — так, чтобы на сей раз вода не достигала его, — незнакомец вновь осмотрелся, бросил взгляд на темные, темнее ночи скалы за спиной, на берег, белым серпом пляжа уходивший к горизонту, там, за грядой, за лесом где-то были поселения — теплое зарево чуть поднималось в той части неба. Вздохнув, он достал из нагрудного кармана флейту, завернутую в вышитый платок. Словно и в самом деле пришел на тайную встречу с сердечной подругой, и теперь собирался позвать ее, запоздавшую или заплутавшую, к себе песней — к темным скалам у тихой лагуны. Бережно развернул, поднес к губам под тканью полумаски — и полилась мелодия над водами, нежно, как первый весенний ветер, как первый утренний луч. Притихли звезды, прибой, зашумев в унисон, прильнул к берегу, вслушиваясь. Звуки флейты, негромкие, влюбленные в это море и в эту ночь, летели над волнами вдаль, к океану, разносимые ветром, и подводные огоньки танцевали с ними, отвечая. Но безымянный музыкант не обращал внимания на них — он и в самом деле звал, звал к себе кого-то — пока невидимого, и знал, что призыв не останется без ответа. Океан, туманный, очарованный, отвечал редкими всплесками — взмывали в воздух короткие волны, любопытные огоньки взлетали над поверхностью, любопытные, желающие подобраться поближе, посмотреть, кто им в страшную, русалочью ночь так бесшабашно играет с берега песню обреченных любовников. Наконец плеснуло совсем близко — прямо в лагуне, на мелководье, так, что вместе с волной и песок со дна поднялся. Бросив быстрый взгляд на ночных гостей, музыкант не остановился, только мелодия стала еще пронзительнее и лиричнее. Они показались не сразу — сначала самые любопытные, совсем юные, непоседливые. Но главный гость пока не спешил приходить на зов, и музыка лилась и лилась, и русалки уже не скрывались, кружа по лагуне и образуя из огоньков под водой узор круговоротов. Выдох — пауза, плеск — врассыпную. Пугливые, усмехнулся музыкант, вновь касаясь дульца губами. Знал, что его гость прибудет на зов — никуда не денется. Ветерок с моря налетел неожиданно, солоно, звездно. Прибудет. И он играл, играл, разливая нежную и страстную мелодию по молчанию черных вод над лагуной. По шороху легких волн, набегавших на берег, по беспокойным травам, волновавшимся вдалеке, за пляжем. Играл — и смотрел, как гость его полуночный, завораживающий, ослепительный неземной красотой, нездешней и страшной, как бездна, поглощающая корабли в мгновение ока, показывается в пене прибоя. Навь — не безобидная морская дева, прелестное создание, а сын морского царя, гость высокий, — оставил позади родную стихию, подбираясь на руках, похожих на человеческие, ближе — к нему, к музыке, к пленительному призыву. Ну же, еще ближе… Смотрел, как черные глаза, переливчатые, отражают уже не те самые подводные огоньки, но звезды с небес, земных небес. Как складываются в соблазнительную улыбку изогнутые губы, обнажая ряд острых зубов, которых ни у одной твари на суше не сыщешь. Как блестит от брызг ладное изящное тело, наполовину — человеческое. Еще. На песке оставался след — тяжелый хвост утопал в песке, но песня манила и звала, и гость не обращал внимания на неудобства — только слушать эту чарующую музыку. Еще немного. Не прекращая играть и потянувшись свободной рукой к кисету, висевшему на поясе, музыкант распустил веревки и, ослабив их окончательно, под финальные аккорды выбросил вперед, осыпая снадобьем потерявшего осторожность гостя из глубин, наводившего ужас на окрестные моря и земли. — Ну здравствуй, давно не виделись, — поднимаясь с места, церемонно поздоровался, откладывая флейту, музыкант. Или кто он там был. — Добро пожаловать снова к нам в мир людей, Хонджун. Истолченные кристаллы, перемешанные с лепестками заговоренных цветов осели на коже и чешуе хвоста морского гостя — заклятием неподвижности. Замерший под действием снадобья, тот только вращал темными глазами, бессильно поддергивая верхнюю губу. Времени терять не стоило — действие магических трав совсем скоро должно было закончиться. Поэтому нужно было как можно скорее применить артефакт — пока создание не… По щелчку длинных пальцев в черной перчатке изящное, маленькое, но сильное тело неведомой силой приподняло над землей и подтащило ближе, вытягивая обездвиженную добычу перед взглядом охотника, словно готовя к смертельному удару — куда?.. — З-здравс-ствуй, Юнхо, — произнес уже не гость свистящим шепотом, едва справляясь с неподчиняющимися языком и губами. — Здравс-ствуй, инквиз-зитор… Роскошный хвост слегка шевелился, невзирая на заклятие, но был бессилен — на суше никуда не мог унести хозяина. Улыбнувшись этим попыткам улизнуть, инквизитор осторожно провел кончиками пальцев — все еще в перчатке, без должной подготовки морских тварей трогать не следовало, — от ключиц до живота, то ли поглаживая, успокаивая, то ли примериваясь. Кожа морских обитателей была плотнее, чем у земных существ, но у этого — мягкая, нежная, легко поддававшаяся иллюзии ласки. Сердился — и на обманчиво нежную мелодию, выманившую его на сушу, и на себя, что так легко сдался. Шипел недовольно, не в силах пошевелить ни единым мускулом, пока охотник, давая себе волю, прикасался к дивному созданию все смелее и смелее, до сладкого головокружения, до сорванного до полустона дыхания. — Что-о, нравлюс-сь? — горделиво вскинул сын морского царя маленький острый подбородок, понимая, насколько могут свести с ума прикосновения к русалке. Усмехнувшись и помотав головой, отгоняя наваждение, инквизитор достал из кошеля увесистую печать — а навь оказался прав, под плащом сверкнул аграф с красными камнями — регалия магов-инквизиторов, особой касты охотников на нечистую силу. Подойдя ближе, рывком опустил тяжелую печать на плечо пленнику. Тот, рванувшись из последних сил, желая избежать этой страшной печати на себе, только извернулся, и оттиск, зашипевший сожженной кожей, пришелся на правую грудь — прямо под ключицей, над маленьким, едва заметным соском. Тяжелый стон вырвался из глотки нави-Хонджуна. В благословенные воды залива он не вернется — пока не взойдет солнце над морем. — Юнхо, благородный Юнхо… Отпусти меня — в глубину, не губи меня… — Тебя погубишь, водоросль, как же… Злобно ощерившись острым оскалом, Хонджун уставился на своего инквизитора. — Кто наводил тут беззаконие, а, Хонджун? Кто рыбу из сетей выпускал? Как воду мутил? — Это не беззаконие, а революция! — Револю-у-уция, — протянул Юнхо, что-то подготавливая и расчерчивая круг на песке. — Герилья! — утвердительно опустил ресницы Хонджун, кивнуть у него пока не получалось. — Вам Майнхоф завезли в библиотеку или как? — Юнхо, ну бля, ну так ведь все хорошо начиналось, — наконец без искажений заныл разочарованный Хонджун, челюсти начало отпускать, как и предполагалось действием артефакта. — Я тебе в прошлый раз сказал, не? Поймаю — выебу! — отрезал суровый Юнхо, делая вид что очень занят, отворачиваясь и краснея. Краснеть инквизиторам не полагалось. — А просто попросить нельзя было? Нормально на свидание пригласить там, не знаю, что у вас, сухопутных, на этот случай задумано. Закончив с приготовлениями, Юнхо благополучно игнорировал истерику Хонджуна, убедившись, что артефакт работает: широкий круг охватывал почти десяток футов песчаного пляжа и немного валунов. Уселся на песок приблизительно посередине и сделал знак в воздухе руками — словно приглашая к себе. Неведомая сила — вернее, вполне знакомая, сила подчиняющего артефакта, — потащила в меру сил сопротивляющегося Хонджуна к инквизитору Юнхо, комфортно сидящему и опирающемуся спиной о камень. Когда уже вовсю бьющий по песку хвостом навь оказался совсем близко, Юнхо осторожно отвел от красивого и взволнованного лица Хонджуна налипшие пряди чуть отросших волос с увядшими морскими цветами, вплетенными кое-где тут и там. Красивый же, нечистая сила, что с него взять… Черные глаза с широкой радужкой поблескивали потусторонним светом, манящим приливом. — Ну и что? — нетерпеливо поинтересовался Хонджун так, будто его пригласили на ужин и не угощают. — Экий ты быстрый, — вздохнул Юнхо, развязывая шнурки на поясе штанов. — А то ты не знаешь — что. Хонджун закатил глаза. — А просто сказать ты не мог? Обязательно было весь этот БДСМ здесь разводить, чешую мне портить, эту бяку на мне ставить, — он жестом указал на свежий ожог на груди. Юнхо вновь запустил пятерню в густые русалочьи волосы, переплетенные диковинными цветами. Второй рукой ласково коснулся щеки нави, ласково поглаживая изящно вылепленную скулу. — Я-то как раз тебя знаю, рыба моя, — улыбнулся Юнхо закатившему глаза Хонджуну. — Давай, не стесняйся, и если будет хоть одна царапина — сварю уху. Тебя порций на двадцать хватит. Сердито зашипев, Хонджун извлек из штанов Юнхо уже прилично привставший член. Вздохнул так, что жабры над ключицами затрепетали. Облизнулся — всем зубастым ртом, — и обвил длинным, как морской угорь, языком член Юнхо. — Не торопись, мой лотос, артефакт надежный, до утра должно хватить, — нежно зашептал на острое ухо бессовестный Юнхо, наблюдая, как расширяются темные глаза Хонджуна. Не выдержав, тот привстал на руках и сердито зыркнул на своего персонального инквизитора. — Тебя бы до утра хватило, умник… Ничего, как-нибудь и я до тебя доберусь, полную жопу морских огурцов организую… Пришла очередь Юнхо закатывать глаза — сердито или не очень, для эдакой страшной пасти, которой ласкал его Хонджун — очень даже нежно и осторожно. Подтаскивая свою нечистую силу ближе, Юнхо приобнял его за плечи, внимательно следя, чтобы не помять маленькие плавники на плечах. Он отлично знал повышенную регенерацию водных существ, след от артефакта пройдет еще до полудня — даже шрама не останется на этом морском коньке. Губы Хонджуна смыкались вокруг головки члена Юнхо, чуть более бледные, чем полагалось людям, мягкие, русалочьи, те самые, извивавшиеся насмешливой над сухопутными тварями, надменной королевской улыбкой. Небольшое ладное тело нави отливало синевой и Юнхо поглаживал выдающиеся под кожей лопатки, там, где начинался спинной плавник. Он подавался вперед, в этот маленький, непривычный к таким ласкам рот, полный острых, как бритва, зубов. Опасался ли он? Возможно, но Хонджун внимательно следил за тем, чтобы не причинить боли доверившегося ему инквизитору. Постанывая, Юнхо жестом остановил его — подхватив не сразу сообразившего, что происходит, Хонджуна под мышки и подтягивая выше, так, чтобы оказаться почти лицом к лицу. — Иди-ка поближе, — прошептал едва подчиняющимися губами Юнхо, и Хонджун, смутившись, отвернулся. Но Юнхо уже крепко держал его в руках, одной рукой обнимая за талию, а второй перехватывая за двойной член — не сразу заметные, оба птеригоподия чуть дернулись и запульсировали, оказавшись в крепком захвате инквизиторской ладони. — Огурцов, говоришь… — Юнхо сжал чуть сильнее, и Хонджун застонал в голос, замотал головой у него на плече — чуть не впившись в теплую плоть двуногого острыми зубами. Юнхо уложил Хонджуна так, чтобы комфортно дотягиваться до обоих членов — и до своего заодно. Вязкая смазка выступила на концах птеригоподий, и Юнхо распределил ее до самого основания, держа оба в одной охапке. — Ты в порядке? — уточнил он у довольно булькающего Хонджуна, устраивая свой член третьим — ровненько в середине, чтобы всем было хорошо. Хонджун ничего не ответил, по-навьи шепча что-то в шею Юнхо, едва касаясь кожи горячими бледными губами — и откуда они только такие теплые у глубоководных созданий… Прижав к себе Хонджуна покрепче, Юнхо двинул большой ладонью по членам, нежно сжимая и чуть отпуская у концов, захватывая пальцами хонджуновы — вжимая в свой до довольного клекотания. Прошелся вверх и вниз, приподнимая, определяя, как удобнее. Еще вверх — и вниз, до оснований. Навьи коготки, еще не выпущенные до конца, а так, ласково показавшиеся, впились в плечи Юнхо. — Ну же, зря, что ли, снадобье изводил, артефакт задействовал… Вот тварь морская! Рыкнув, Юнхо приподнял Хонджуна над собой, немного, так, чтобы птеригоподии открывали немного места под плавниками, и ткнулся туда, в самое чувствительное у нави место горячим, пульсирующим членом. Хонджуна выгнуло, но руки Юнхо держали надежно — не зря, не зря задействовал артефаккт! И еще. Горячо, быстро зашептал что-то Хонджун сквозь стиснутые зубы, творя заклинания, сжимая перепончатыми пальцами плечи Юнхо, бился, как пойманная форель, но не вырвался — крепкая рука была у инквизитора. Помогая себе рукой и удерживая и Хонджуна, и его подии, и собственный член, Юнхо двигался широко, размеренно, не щадя нечистую силу — и вызывая новые всплески довольного клекота и бульканья — жабры Хонджуна развевались, расходясь в стороны полупрозрачными оборками. Он то и дело облизывался, показывая свои по-акульи острые, мелкие зубы, не прося к себе снисхождения, отзываясь всем телом. — Бля-а… — Не бранись, Хонджун, не на базаре! — Простите, ваше инквизиторское благородие, ах-х-х, простите… — Ну так-то лучше, — кивнул блюдущий этикет Юнхо и сжал Хонджуна сильнее, чувствуя, что надолго того не хватит, дразня его и не в силах удержаться. Он двигал рукой вверх и вниз, в широкой ладони почти полностью исчезали все три члена, поднимался в такт спинной плавник Хонджуна, задиравшего голову к низкому, усыпанному крупными звездами небу. От движений Юнхо его подбрасывало, и он воодушевленно вонзался в тугое объятие инквизиторской руки, сжав челюсти, чтобы не стонать слишком громко. Дернувшись вперед, потом — еще и еще, он выплеснулся прямо в нее, прозрачными, скользкими, горячими разводами, и Юнхо, привычно и по-хозяйски притянул его, упиравшегося, за затылок к себе — поцеловать, несмотря на эти его зубы, кончая почти сразу же, смешиваясь с потеками на покрытом соленой испариной животе Хонджуна, на крупной чешуе и паре боковых плавников. — Видишь? — отдышавшись и приходя в себя пробормотал Юнхо, пальцами обводя теперь едва заметный след от артефакта на коже Хонджуна. — Уже почти и не видно ничего. — Я тебя как человека прошу, ну можно хоть раз нормально на свидание сходить? — взмолился Хонджун, оглядывая уже почти совсем побледневший круглый шрам. — Уху сварю, — привычно пригрозил Юнхо, прижимая к себе Хонджуна покрепче — времени до утра оставалось все меньше.

* * *

Теплый рассвет коснулся горизонта, окрасив океан в светло-серый и розоватый. Закричали чайки, заметались над водой, разгоняя белыми крыльями ночную тьму. Люди в поселениях распахивали окна, раздували погасшие под утро очаги. — Слышали? — переговаривались, — слышали, как русалки ночью пели? Ох и красиво! Давненько уже такого не слыхивали!..