Бордовый шарф, пунцовый веер

Распустившуюся бледным олеандром тишину церкви не нарушает стук каблуков. Каблуков, что абсурдно молчаливы, гармонично сливаясь с молчанием вокруг. Храм совсем крохотный по сравнению с собором едва не в центре города, где она уже как-то была. Но, невзирая на размеры, сооружение ввысь уходит метров на десять, не меньше. Всё-таки низкие потолки привычнее, но так интересно. Ощущение полёта будто бы. Прямо от входа взору напротив открывается почти крохотное возвышение, которое венчает такой же малый, укрытый скромно, но со вкусом украшенным покрывалом стол. Тонкое серебристые плетение узоров хорошо сочетается с белоснежными стенами. Это заметно даже в царящем полумраке. Именно полу-. Коралловым светом мироточит высокий витраж на стене за этим же возвышением. И этот же свет переливается и сливается с янтарным шелком, который не достаёт пола, наверное, только из-за этих же самых каблуков, потому что длина кимоно определённо впечатляет. Кроме солнца за витражом освещения в храме нет, если не брать в расчёт горящие кое-где свечи, отдавая скорее медовым запахом вощины, нежели огнём. И остальная часть храма остаётся в полумраке. Разве что ближе к передней части храма, с левой стороны, две огромные иконы, но они настолько темные от ветхости, что разглядеть изображение не возможности. Сюда же дополнение о полумраке. Коё уважает традиции. Коё предана традициям. Но иногда скука дарит минутное любопытство. И это любопытство несёт Коё едва ли не во все храмы. В прошлом месяце была в Дацане. Нет, она не кланялась Будде и не читала ему молитв, но ей довольно любопытно увидеть было внутреннее убранство. Но, честно говоря, была довольно-таки разочарована. Центром композиции служила золотая статуя самого Будды (до сих пор интересно стоит ли писать его имя с большой буквы?) , держащего руку в благословляющем жесте. Рядом симметрично находились ещё пару так же золотых статуй, да и в целом все было чрезмерно золотым и красным. Оень аляписто, неприятно. Из-за этого она тогда огляделась только мельком: подушки — видимо, для моления, столик для подаяния с монетами, столы, колонны, парча и бархат-бархат-бархат. Выйдя оттуда, Озаки аж защурилась от солнца и непроизвольно встряхнула полами кимоно. А тут тишина. Хрупкая — и, тишина. Девушка блаженно прикрывает глаза и, вздохнув, поспешно складывает зонт — совсем забыла сделать это вне. Грешно как-то, даже внезапно неловко. Тихая ухмылка прячется за широким веером. Каждый шаг мягкой поступи приближает к богу. Вот только кто есть бог? Или что? Что-то, покоящееся на небесах, наблюдающее и решающее все, что есть, было и будет? Человек? Будда? Аллах? Конечно, вопросы догматики занимали и раньше, но вот все больше Коё приходит к выводу, что бог — это сущность всего существующего, как ни маслится масло. Но это не препятствует и не станет препятствием к продолжению сего интересного, и возможно любопытного занятия. Шум, донесшийся с правой стороны, неприятно отрывает от созерцания божественного, а так сложно порой этого состояния достичь. Правда, по-человечески обидно, но интерес тоже имеет место быть, поэтому девушка делает небольшой шаг, оказываясь вполоборота от источника звука. Степенных лет старец ковыляет от деревянной будки с двумя дверями, меж которыми плетение перегородки. Сами двери тоже искусно украшены резными узорами, выполненными в цветочном орнаменте. Что же может быть внутри, чтобы оттуда кто-то мог выходить? Странного вида сооружение, если можно так назвать, но внешний вид... Будто завороженно ее ведёт, и Коё неспешно подходит к этой самой кабинке, предназначения в общем-то которой она и не знает вовсе, надеясь, что ничего страшного не случится. Оказавшись тут, пару секунд будто выжидает, что её кто-то может остановить, поймать, могут запретить или вообще выгнать — та ещё неприятность, скандалов ещё не хватало; морщится. Не дождавшись же подобного, проводит пальцем по узору на дверце, кое-где натыкаясь на шероховатости и в уголках встречаясь с пылью. И это абсурдно ещё больше — располагает что ли? Потому что это напоминает о том, что даже святость должна быть человечной. Но узор все равно красив. Она перехватывает зонт другой рукой, и вообще едва не роняет его — только выкованная выдержка спасает — из-за второй дверцы, которая закрыта, доносится мужской баритон: — Желаете исповедаться? Не желает. В целом не совсем (вернее совсем не) понятно, что это слово означает. "Исповедаться". Признание? Но к чему тут признание? Признание верования? Смутно можно догадаться, что для этого действа нужно занять освободившееся место в кабинке, дверца которой так и осталась приоткрытой за старичком. Сквозь секундное сомнение так она и поступает. Кабинка изнутри оказывается совсем крохотной, и, учитывая не самый малый рост, это и правда приносит некоторый дискомфорт. Стенки очевидно уже не такие резные, только в одной, в той, что соседствует с другой кабиной, есть похожие на остальную резьбу отверстия, но крупнее. Но, если честно, времени осмотреться не дают вовсе. — Какие грехи привели сюда, дитя Божье? В голове как назло совсем не кстати испарилось знание о хоть каком-то христинском этикете, и как начать разговор не совсем понятно. Что остаётся — следовать общным путем. — Доброго вечера, прошу простить моё невежество, — Коё склоняет голову, прекрасно понимая, что собеседник видеть этого не может. — Я не особо верующая, — (совсем не) — и здесь исключительно из любопытства. Увидела выходящего старца и решила тоже заглянуть. — Вот как, — мужчина явно усмехается, и она буквально видит, если не чувствует, как он откидывается спиной и складывает руки на груди. Сигары не хватает. — Что ж. Раз уж Вы оказались тут, можно и приобщиться, так сказать. Начнём с простого. Вы верите в Бога в целом? Какой внезапный вопрос, не так ли? Верить и веровать. — Бог в моем понимании не равен католическому Богу, поэтому ответ скорее отрицателен. — Что ж, могу Вас понять. Хм... Есть ли кто-то, ну или что-то, чему Вы поклоняетесь и пытаетесь подражать? — Я пытаюсь подражать только самой себе, — девушка фыркает, — мне этого достаточно. — Эгоизм и гордость, что связаны почти нераздельно, кстати, тоже грехи, причем довольно серьёзные. За такое можно попасть в ад, а в церкви могут наказать для исправления поступка. — Вы хотите меня наказать? Бровь непроизвольно выгибается. Оу, прозвучало не совсем однозначно, но намерения такого не было. И священник на какое-то время тоже умолкает. Интересно, какие мысли сейчас покоятся в его светлой главе? Интересно, а как он вообще выглядит. Как-то в принципе только сейчас этот вопрос лениво всплыл. В большом соборе было слишком людно, было много и священников, но как-то будто все смазалось, и их вид не запомнился. По голосу он совсем ещё молодой. Двадцать пять? Тридцать? Длинные волосы, собранные в хвост, какое-то длинное одеяние, вроде священники что-то такое носят. — Не думаю, что мне Вас наказывать. — Почему же? — Как минимум, Вы не то чтоб христианка. Коё искренне смеётся, не прикрываясь, как делает обычно по привычке. И, кажется, мужчина за стенкой тоже усмехается. А ещё у него приятные духи. С чем бы сравнить... Пряное апельсиновое дерево? Но при этом не приторно. — Думаю, что по остальным главным божьим законам проходиться не имеет смысла, если Вы, конечно, не убиваете каждую неделю, не приносите младенцев в жертву и не крадёте украшения каждые выходные. — То есть, если я делаю это с любой иной другой периодичностью, то это не считается? — спрашивает она насколько можно более серьёзно. Но на вопрос внезапно прилетает вопрос. — Не хотите побеседовать вне исповедальни? Конечно, это уже будет не совсем исповедь, но это тоже может быть полезно для души. Внутри что-то внезапно колыхнулось. Что-то, что довольно сложно обыменовать. И не понятно, хорошее или плохое. Или тревога? Озаки неосознанно постукивает ногтями по дереву сидения. Что ж. В любом случае, если что-то пойдёт не так, можно просто уйти и никогда не возвращаться. Поэтому она и поднимается на ноги, пряча веер в рукав и надев туфли, что скинула от усталости (можно же хоть иногда погрешить против себя). — Почему бы и нет. Судя по звуку, двери распахиваются одновременно, и одновременно же они встречаются взглядом. Доли секунды хватает, чтобы мельком осмотреть незримого ранее собеседника, который как-то вовсе и не вписывается в образ христианского священника, разве что длинный чёрный плащ придаёт сходства. Чёрные волосы по плечо, собранные на затылке в аккуратный хвост, чёрные же пряди, выбившиеся из причёски (а может так задумано), пронзительные фиолетовые глаза, губы в полуусмешке, которая кажется естественной для этого человека. — Мори Огай. Можете звать меня как угодно, — мужчина слабо кланяется. — Озаки Коё, — она кланяется в ответ. — Можете звать меня как угодно Вам. На момент ухмылка священника становится ещё шире, но тут же пропадает. Он складывает одну руку за спину, а второй указывает на каменную скамью рядом с исповедальней, куда они оба и шествуют. Коё садится подальше, не с первого раза устраивая рядом превечный свой зонт. Мужчина же садится рядом совсем бесшумно. — Чем Вы занимаетесь по жизни? — Какой клишированный вопрос. — Не менее клишированная ситуация, не думаете? — Пребывать в церкви — для меня явно не самое привычное времяпровождение, знаете ли... Святой отец, — она отчётливо фыркает, произнося это. Сам позволил называть как угодно. — И все же, чем Вы занимаетесь? Это многое может сказать о человеке. Не стану распинаться, — он кашляет, и Коё поспорить готова, что это попытка скрыть истинные чувства, — Поэтому не прошу о многом в подробностях. — Хорошо. Я курирую несколько школ гейш. Бровь собеседника выгибается, и он наклоняется вперёд, упираясь подбородком в согнутые на коленях руки. — То есть вы, мягко говоря, держите борд... Озаки, не меняясь в лице, ударяет сложенным веером мужчину выше запястья, чего тот точно не ожидает. — Современные гейши в Японии не равняются проституткам. Не стоит подобно рассуждать вслух, можете столкнуться с неожиданностями и не всегда приятными. — Угроза? — Совет. — Хорошо, Озаки-сан, благодарю Вас, буду иметь ввиду, и постараюсь с гейшами никогда не встречаться. — Мудрое решение. Умиротворенное молчание, тишина. Коё задумчиво и несколько рассеяно любуется светом от витража, что переменился от перемещения солнца, неминуемо близящегося к закату. Девушка прикрывает глаза и тихо вздыхает, прежде чем заговорить вновь. — И какие же грехи Вы можете мне вменить, Мори-сан? — Какие грехи, какие грехи... — он выпрямляется и оборачивается к Коё ровнее. — Гордость — мать всех грехов. Как ни смотри, все мы грешны ею. Ложь? Она усмехается и щурится, кивает. Почему это становится таким забавным? Как будто какой-то азарт. Абсурдно, не правда ли? Как будто игра "кто кого грешнее". И память прояснилась вдруг. — Красть не крала. Убивать не убивала. Богов или Бога не кляла. — Надо же, а Вы неплохо осведомлены, Озаки-сан. — Благодарю. А ещё знаю цитату "Не суди, и тебя не будут судить". — Решили судить меня? — Не более, чем Вы. — Тогда позвольте подарить Вам ещё один грех. Ни звука не издаёт Озаки и лишь бесшумно втягивает воздух, крепче сжимая в правой руке веер, когда её мягко охватывают за левое запястье и тянут в сторону вон из храма. И в целом это даже абсолютно сумасшедше-непротив, потому что хотя бы иногда хочется натворить глупостей, ещё и в таком антураже. Она ловит себя на том, что даже едва не хихикает и фыркает сама на себя внутри, все же выпуская наружу весёлую улыбку. Только зонт нужно будет забрать не забыть. На улице никого — она скоро, но внимательно оглядывается, и вот, уже оказывается прижата к какому-то каменному зданию, что не может видеть, хладно только может ощущать. Черт знает, что за здание, да и как-то не особо. Между ними взрывается пунцовый всполох раскрытого веера, и теперь уже девушка действительно смеётся. Лица же собеседника (не самое подходящее теперь, пожалуй, слово), к сожалению, не увидеть. Всего несколько секунд, — и веер ловко складывается воедино лёгким движением двух тонких мужских пальцев. И сразу после эти же пальцы мягко обхватывают острый подбородок напротив, неспешно склоняясь к ней. Замирает, в глаза смотрит, внимательно так, будто разглядывает. — Ваши глаза. Глаза? Что именно с ними? Жаль, что вопрос задать уже не получится. Причём по собственной же воле. Уставши ждать пока кто-то там налюбуется её глазами, Коё порывисто обхватывает концы бордового палантина на Мори и, закатив глаза, притягивает ближе насколько то необходимо ей. И первый, почти святой, поцелуй совершает она, весьма невинно, лишь коснувшись чужих губ, и тут же отстраняясь. Отпускает шарф, но в глазах усмешка, пусть на губах всего лишь лёгкая улыбка. И целуют теперь ее, но куда более ярко: касаясь губ, проводя языком вдоль них и проникая внутрь, что Коё встречает с мягким воодушевлением. Мори касается её талии и плавно вырисовывая геометрические узоры, как это ощущается, на пути вверх, костяшками другой руки очерчивае скулы, и Озаки ответно тянется к его движениям. Каждое прикосновение плавит. Все её тело сейчас, как не абсурдно — чувствительный лед. Так же плавится, так же ждёт, что кто-то подскользнется на нем и упадёт, утонет, захлебнется. Женская рука охватывает мужскую шею и несильно царапает кожу, оставляя лёгкие полосы, за что в ответ её кусают в шею, и она шипит, едва не давясь вместе с тем стоном и прикусывает губу. — Так значит шея, — усмехаются в ответ и, обнимая за талию, Мори касается носом нежной шеи. — Огай, ну я же просил тебя не заниматься своими грехами хотя бы возле церкви, даже пока замещаешь меня, — вздох откуда-то с левой стороны настолько глубокияжёлый вздох слышится откуда-то со стороны слева. Коё вмиг сбрасывает с себя наваждение и лёгким движением руки с зажатым веером поправляет кимоно. Кланяется подошедшему и только после оглядывает его. Ничего необычного. Черно-зеленое кимоно, серебристые волосы, суровый взгляд. И строгость. Но и без примечательности мужчина вызывает трепет и уважение, что только окунает в большее смятение. Неловкая, наверное, ситуация. Но уже удалось вернуть толику холодность. Холодно же оглядывается и на Огая. — Прошу простить меня, сенсей, моя вина. — О, Фукудзава, да брось, все мы люди, все мы грешны, — Мори, тоже отряхнувшись, походит к беседующим. — Не все на территории храма развлекаются с... — Кхм, — откашливается Коё, хотя и прекрасно понимает ситуацию, и осознает, что в общем-то не совсем права, — Вот здесь и я бы попросила. Фукудзава несколько мгновений смотрит на девушку, её осанку, взгляд, и кивает, молча соглашаясь. Н-да, ситуация действительно так себе. И дело даже не в грехах. Да, если судить холодно, то она не жалеет, что подобным образом расслабилась и позабавилась вне чужих глаз. Но он прав, место нужно было выбирать получше. Было бы занятно встретиться с Мори ещё раз, но сама говорить об этом, конечно, не станет. Хотя, как оказалось, он даже не священник, что однако немного почему-то успокаивает. Не такой большой грех. Кажется, священникам нельзя ни с кем иметь романы, если не изменяет память. Ну вот, всего за один вечер она осознала свою греховность. Как печально. — Что ж. И вновь приношу извинения. Полагаю, мне уже пора покинуть вас, обязанности не ждут. Благодарю за экскурсию и знакомство с храмом. Коё кланяется поочерёдно мужчинам, начиная с настоящего священника, а после Мори, и направляется в сторону храма. — Озаки-сан, посмею напомнить, выход с другой стороны! — голос у этого не-священника мощный, оказывается. — Благодарю за помощь, Мори-сан. Но я слишком люблю свой зонт, чтобы подарить его вам. Всего доброго. — До свидания. Коё только фыркает, больше не оборачиваясь. В следующий раз нужно взять веер пошире и виртуозно задеть веером чью-то голову совершенно случайно.