Танец Дракона

Разбудили его голоса. Где-то в коридоре переговаривались слуги, звенела посуда, раздавались торопливые шаги. Дилюк приоткрыл глаза, с трудом возвращаясь из липкой полудрёмы в реальность. Температура в покоях заметно упала. Ночная прохлада сменилась утренней бодрящей свежестью, и теперь даже под двумя одеялами было не укрыться от холода. Хотя камин уже горел, слуги позаботились о пробуждении принца. Он повернул голову и замер. Кресло, в котором восседал северный принц оказалось придвинутым к его постели еще ближе. Альберих спал, неудобно откинувшись на спинку, голова его была запрокинута, длинные чёрные волосы рассыпались по плечам, а белая прядь на чёлке упала на лицо. Белые ресницы отбрасывали крошечные тени на скулы. Медная кожа в утреннем свете казалась тёплой, почти золотистой. Дилюк смотрел и не мог отвести взгляда.  Как приоткрыты губы, чуть влажные, расслабленные сном. Как вздымается грудь в ровном дыхании. Как лежат на подлокотниках сильные руки, пальцы чуть сжаты.  «Идиот - подумал он. - Неудобно же так спать, шея затечёт, плечи задеревенеют. И как ему не холодно на нем ведь, только тонкая ночная рубашка, из-под которой виднеется ключица… черт… отведи же взгляд! ». Дилюк поймал себя на том, что рассматривает изгиб этой ключицы, родинку на плече, шрам, исчезающий под тканью. И всё внутри обожгло жаром. Он резко отвернулся, уткнувшись лицом в подушку. Щёки горели. Сердце колотилось где-то в горле.  «Какого дьявола, я вообще заострил на этом внимание!» Он, Алый ужас, наследник южного трона, лежит и разглядывает спящего мужчину как влюблённая девица! Смущение было таким острым, что захотелось провалиться сквозь землю. — Ты собираешься смотреть ещё долго? — голос Кейи был низким, сонным, но в уголках губ уже пряталась усмешка, хотя глаз оставался закрытым. Дилюк дёрнулся и отвернулся. — Я не смотрел. — Конечно. — Кейа приоткрыл глаз.  Хитро прищурился. — Ты просто изучал архитектуру моего лица.  И, разумеется, чтобы оценить своего злейшего врага со всех сторон. — Заткнись. — Слушаюсь, мой огненный принц. Кейа потянулся, размял затекшую шею, и сел ровнее. — Как ты себя чувствуешь? — Кейа потянулся к его лбу, намереваясь проверить температуру тела, но Дилюк перехватил его запястье. Сжал аккуратно, но крепко. — Не надо. — Боишься, что обожгусь? — Боюсь, что ударю. Альберих усмехнулся, но руку убрал. Не стал спорить. Вместо этого потянулся к столику, налил уже остывший травяной отвар в кубок и протянул ему. — Пей, температура спала, но лучше еще немного полечиться. Рагнвиндр спорить не стал, взял кубок, избегая касания его пальцев.  Сделал глоток. Вкус снадобья отличался от вчерашнего, значит кто-то уже успел заменить его рано утром пока они спали… значит, скорее всего, уже по всему дворцу разошлись слухи, что вечно ругающиеся принцы провели ночь вместе. Черт!  — Который час? — спросил он, возвращая кубок и чуть не уронив его. Все-таки слабость в теле еще не ушла. А ведь он собирался сегодня снова залезть в седло. — Понятия не имею. — Кейа поставил кружку обратно, откинулся в кресле. — Я спал. В отличие от того, кто таращился на своего пьяного жениха. — Я не таращился. — Таращился. — произнес Альберих, склонил голову, разглядывая его рассерженное и такое забавное лицо. — И сейчас краснеешь. Южный принц почувствовал как щёки загораются с новой силой. — Я не... — Краснеешь, — повторил Кейа мягко, и его мизинец коснулся мизинца Дилюка. — И это очень красиво на твоем бледном лице, словно лучи заката над белоснежной пустошью… Дилюк хотел огрызнуться, но слова застряли в горле. Потому что Кейа не насмехался. Он просто смотрел. Тепло. Так, как смотрел вчера, когда рассказывал о Ледяном море. Так, как смотрел тогда, над водопадом, перед тем как... Рагнвиндр отвернулся к окну. — Ты можешь идти, — сказал он, но в голосе не было прежней стали. Скорее усталость. Или смущение, которое он отчаянно пытался спрятать. — Могу, — согласился Кейа. — Но сначала прослежу, чтобы ты выпил все что нужно и снова уснул. Хотя бы еще на пару часов. Дилюк повернулся. — Зачем? У тебя других дел нет? — Есть, но если я не прослежу,  ты скажешь лекарям, что чувствуешь себя прекрасно, встанешь с постели, и поплетешься в драконьи стойла к своему Эриону. В лучшем случае упадешь где-нибудь в коридорах дворца, в худшем потеряешь сознание в небе. Нет уж, хватит с меня одной сорванной свадьбы. — Сорванной…что? — Ничего — Кейа невинно улыбнулся и налил уже в кубок жидкость из другого графина. — Давай, давай, выпей еще. — Спасибо. Тишина. Потом шорох, Кейа повернул голову. — За что? — За чешую. За то, что вытащил из воды.  За то что возишься со мной, как с ребенком. За… — он запнулся. — За всё. Кейа молчал долго. Слишком долго, настолько, что Дилюк почувствовал себя полным дураком. — Всегда пожалуйста, — прозвучало наконец тихо. И в голосе не было привычной насмешки. Только что-то тёплое, настоящее. Рагнвиндр хотел сказать что-то ещё, но слова не шли. Он просто лежал, чувствуя как странное, непривычное тепло разливается в груди, не то, что жгло изнутри во время болезни, а другое. Спокойное. Глубокое. Тишину нарушил Кейа. Он потянулся, зевнул совершенно по-домашнему, без присущей ему театральности, и накинул свой плащ. — Мне пора. Дилюк моргнул, провожая его взглядом. — Куда? — Лорды свободных земель здесь, мне надо оказать им внимание, — Кейа поправил ворот рубашки, провёл ладонью по спутанным волосам, пытаясь придать им хоть какой-то вид. — Так же обсудить с матерью некоторые вопросы, что подняла северная аристократия на прошлом совете. Он говорил легко, небрежно, но южный принц заметил, как напряглись его плечи, когда он упомянул совет. — А через два дня, — Кейа обернулся уже у двери, — Бал в честь нашей помолвки, вся элита Ледяного моря хочет видеть моего жениха. В голосе мелькнула тень прежней насмешки, но глаза оставались серьёзными. — Матушка хочет, чтобы всё прошло как положено. Лорды съедутся со всего Севера, будут смотреть, оценивать, решать – стоит ли игра свеч. — И что они увидят? — спросил он тихо. Альберих замер. Посмотрел на него, на бледное осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на упрямо сжатые губы. — Увидят, что Алый ужас жив, — сказал он просто. — Что он пережил северный холод и ледяную воду. Что легенды не врут и он действительно силен. Что Замерзший бог, принял его в свои ледяные объятия и отпустил. Почти крещение, Коломбине понравится. Дилюк хотел усмехнуться, но не смог. — А если я не смогу встать к тому времени? — Сможешь. — Кейа сказал это так, будто речь шла о погоде за окном. Без сомнений. Без колебаний. — Если будешь меня слушать, разумеется. Он толкнул дверь, но на пороге задержался.  — Отдыхай, мой огненный принц. Через два дня нам обоим нужно быть в форме. И вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Дилюк остался один. Смотрел на закрытую дверь, за которой ещё слышались, удаляющиеся шаги, на пустое кресло, где ещё не остыло тепло чужого тела. Потом перевёл взгляд на тумбочку. Чешуя лежала на тёмном дереве, переливаясь в скудном северном свете: синим, бирюзовым, серебристым. Рагнвиндр взял её в руку. Сжал. Подумал о бале, о лордах, о том, что через два дня придётся выйти к людям, улыбаться, играть роль. О том, что Кейа будет рядом. Почему-то эта мысль больше не раздражала… Он убрал чешую под подушку, лег удобнее и закрыл глаза. Где-то в замке хлопнула дверь, послышались голоса, Кейа, кажется, отдавал распоряжения страже. Деловой, собранный, совсем не похожий на того, кто только что зевал в кресле, разморённый сном и теплом. Дилюк почувствовал, как уголки губ тянутся вверх, и не стал этому мешать. Через два дня бал. Впервые за долгое время ему хотелось на него пойти.

***

Пламя в очаге плясало, переливаясь всеми оттенками алого и золотого. Ситлали смотрела в него так долго, что её  глаза, выцветшие от времени, начали слезиться. Она сидела на низкой скамье, прикрыв веки, и тело её мерно покачивалось в такт дыханию земли. — Тётушка Ситлали, вы трясетесь, — тихо сказал Кавех, не отрываясь от своего занятия. — Я принесу шаль. — Не надо,  мне не холодно, — голос шаманки звучал глухо, будто из другого мира. — Огонь сегодня говорит. Громко говорит. Кавех поднял голову от оберега, что плел из тонких кожаных шнуров и драконьих зубов. Светлые  волосы упали на лицо, и он откинул их резким жестом.  Два месяца тишины. Два месяца, как матушка и брат с сестрой отбыли на север. Кавех переживал, но всячески старался гасить тревогу. Улыбался. Плел обереги для Кли, чтобы она не боялась летать, для мужа, который каждое утро целовал его в живот и шептал что-то на древнем языке, прося богов о защите, для отца… для всех за кого мог просить, лишь бы занять руки, лишь бы не думать о севере, лишь бы… лишь бы не думать об Аль-Хайтаме… Пальцы его замедлились.  — Что говорит огонь? — спросил он, и в голосе появилось что-то напряжённое. Ситлали не ответила сразу. Её руки, сухие, покрытые сетью шрамов, лежали на коленях неподвижно, и только губы шевелились, творя беззвучную молитву. Пламя дёрнулось. Принц видел. Огонь дёрнулся не от сквозняка, не от сырых дров. Он дёрнулся, будто живое существо, которому сделали больно. Алый цвет схлынул, уступая место синему. Холодному, синему, как лёд. — Смерть, — выдохнула Ситлали. — Я вижу смерть. Кавех замер. Оберег выпал из рук, покатился по полу, оставляя за собой дорожку из размотавшихся шнуров. — Чья? — Южанина. На севере. Слова упали в тишину, и ему показалось, что сам воздух в комнате стал тяжелее. Он слышал, как трещат угли в очаге, как за окном шумит ветер в пальмовых листьях, как бьётся его собственное сердце. Слишком быстро, слишком громко. — Какого? Матушки? Дилюка? Или Нилу?  — выдохнул он, чувствуя, как в животе движется ребенок.  Ситлали открыла глаза. — Туман, — сказала она. — Искусственный дым. Тварь в капюшоне с кинжалом. Он придет, когда все будут увлечены вином и музыкой. Он нанесет удар. Смерть будет быстрой, чистой.  Кавех вскочил. Стул опрокинулся с глухим стуком, но он не заметил. Руки тряслись, дыхание перехватило, и внутри, там, где росла новая жизнь, забилось, словно ребенок чувствовал беду.  — Нужно предупредить, — голос его сорвался, стал выше, почти детским. — Сейчас. Немедленно. Письмо… — Сокол не успеет, — Ситлали покачала головой. — Сокол летит долго, а беда уже близко. Я чувствую. Она дышит в затылок. — Тогда дракон! — Кавех заметался по комнате, подхватывая с пола обереги, роняя их, снова поднимая. — Я полечу. Я знаю путь, я… — Кавех. Голос, раздавшийся из дверного проёма, был низким, ровным, и в нём звучала сталь. Иштар стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и лицо его, обычно спокойное, сейчас было напряжено до предела. Герцог смотрел на своего мужа с выражением, не терпящим возражений. — Я слышал, — сказал он, входя в комнату. — Ты не полетишь. — Иштар… — Нет. Иштар подошёл ближе, и в его тёмных глазах горело что-то, от чего Кавеху захотелось отступить. Но он не отступил. Вцепился пальцами в край стола и смотрел снизу вверх, не мигая, не отводя взгляда. — Моей семье угрожает опасность, — сказал он, и голос его дрожал. — Тётушка видела. Ты слышал. Если я не полечу… — Если ты полетишь, — перебил Иштар, и в голосе появилась та самая сталь, которой он рубил головы врагам, — Ты потеряешь ребёнка. Или себя. Или и то, и другое. Ты на четвёртом месяце, Кавех. Сырость. Холод. Перелёт через свободные земли. Ты хоть понимаешь, о чём просишь? Принц закусил губу. Кровь выступила на нежной коже, и Иштар, увидев это, шагнул ближе, взял его за подбородок, заставил разжать зубы. — Не надо, — тихо сказал он, и сталь в его голосе сменилась чем-то другим, более глубоким. — Я не хочу, чтобы ты рисковал собой.  — А моя семья? — Кавех вырвался, отступил на шаг, и руки легли на живот, защищая, прикрывая. —  Они уехали туда, в этот проклятый холод, чтобы спасти нас всех. Чтобы мы могли жить в мире. И теперь… теперь я должен сидеть здесь и ничего не делать? — Кавех, ты слишком безрассуден, пойми же наконец! Это безумно!  Он понимал всё. Понимал, что муж прав. Понимал, что лететь через свободные земли долго, опасно. Понимал, что ребёнок, который рос внутри него, не выдержит долгого перелёта, все это он понимал!  Но перед глазами стояло лицо брата. Алый плащ, развевающийся на ветру. Улыбка, которую Дилюк никому не показывал, кроме него. Затем рука матери, что гладила его в детстве. Звонкий смех Нилу. Как он может бездействовать?! Иштар обнял его. Сильно, почти до боли, прижимая к себе, пряча лицо в светлых волосах. — Я знаю, — сказал он глухо. — Я знаю, Кавех. Но… — Я полечу с ним. — слова упали в тишину.  Спокойный голос раздался за их спинами.  Аль-Хайтам, до этого стоявший в стороне подал голос и вышел на свет. — Я полечу, — повторил он, уверенно. — Дракон его высочества быстр, если вылетим сейчас, и полетим через море, обогнув Свободные земли, будем на месте к утру.  — Аль-Хайтам… Иштар смотрел на него долго, оценивающе. — Я смогу защитить его высочество, и если пойму, что он не может продолжать путь, разверну обратно. Я понимаю ваше недоверие, но я смогу защитить его. Он перевёл взгляд на Кавеха, и в его зеленых глазах мелькнуло что-то, что охранник никогда не позволял себе показывать.  Нежность? Преданность? Или просто то, что он всегда был рядом и всегда будет, даже если это значит, лететь навстречу смерти. — Я клянусь всем своим родом – сберечь принца Кавеха.  Его высочество смотрел на него, и губы его дрожали. Он хотел сказать что-то. Возразить, поблагодарить, запретить, но слова путались, не складывались. Кавех повернулся к Иштару, и в его взгляде не было вызова, только спокойная холодная решимость. Иштар молчал, смотрел на Кавеха, на его побелевшее лицо, на руки, судорожно сжимающие край стола, на живот, где рос наследник. — Ситлали? — сказал он наконец. — Ты забываешь, Иштар, — произнесла она. — Кавех не слабая кукла. Он из рода Рагнвиндров, а они отличаются выносливостью. Пусть летит, предки присмотрят.  — Ладно, — выдохнул он. — Летите, но если с Принцем что-то случится, Хайтам, я казню всю твою семью.  Аль-Хайтам кивнул и поклонился.  И вышел. Ситлали не поднялась со своего места.  Посмотрела в угасающий огонь, где алый цвет медленно возвращался, пробиваясь сквозь синий, и губы её шевелились, творя молитву. — Ещё не всё потеряно, — сказала она тихо. — Тьма ещё не победила. Огонь ещё дышит. Иштар подошёл к мужу, встал за спиной, обнял, положив подбородок на его макушку. — Береги нашего сына, ладно?  — Да… не волнуйся… Кавех вышел в коридор. Ноги несли его быстро, тяжелые сапоги стучали по каменным плитам.  Он метнулся к своей комнате, накинул тёплую куртку, сунул за пояс кинжал. Руки дрожали, когда он натягивал перчатки, и он замер на миг, прижав ладони к животу. — Ну что, малыш, в дорогу?  Аль-Хайтам уже ждал его на площадке в пещерах. Пайридаэза опустилась рядом, почувствовав хозяина. Кавех взобрался в седло и подал руку мужчине.  — Держись за меня. — сказал он, взяв поводья.  Дракон взмыл в небо. Ветер ударил в лицо, холодный, резкий. Он зажмурился, а когда открыл глаза, внизу уже расплывались огни дворца, становясь всё меньше, меньше, пока не превратились в крошечные искры. Иштар стоял на балконе. Кавех видел его маленькую тёмную фигуру на фоне светлых стен. Видел, как тот поднял руку, прощаясь и не мог оторвать взгляда, пока дворец не скрылся в ночной мгле. — Успеем, ваше высочество, будьте уверены. — сказал Аль-Хайтам, и голос его был спокоен, как всегда. Кавех кивнул, кутаясь в плащ. Ветер выл в ушах, где-то внизу шумело море, а впереди, за горизонтом, лежал север. Холодный, чужой, опасный север. Там была его семья. Он снова прижал ладонь к животу, чувствуя ребенка. — Летим, — сказал он. И дракон послушно полетел вперёд, в темноту, навстречу ледяному рассвету.

***

В малом зале было мрачно. Здесь не зажигали свечей, горел только камин, огромный, дышащий жаром, бросающий длинные тени на стены. Дубовый стол для переговоров тянулся вдоль комнаты, массивный, тёмный, исцарапанный ножами и кольцами тех, кто сидел за ним сотню лет. Говорят его велел изготовить первый северный король, специально чтобы за ним, могли собираться одновременно представители двадцати четырех знатных семей. Сейчас же разумеется совет состоял, из меньшего круга лиц.  Царица ходила. Тяжёлые юбки шуршали по каменному полу, белый мех на плечах колыхался при каждом повороте. Она двигалась вдоль стола, от одного края до другого, касаясь пальцами спинок кресел, что стояли по обе стороны. Кресла были пусты, советники будут только через два часа, а пока было время обдумать все без их громких голосов и споров.  — Ты сегодня мрачнее тучи матушка, — Кейа стоял у камина. Наблюдал за тем, как огонь лизал поленья. Руки за спиной, плечи расслаблены, но спина прямая. Глаз блестел в свете огня. — Что тебя так встревожило?  Он не оборачивался на мать. Слышал её шаги. Знал этот ритм с детства. Когда она так ходила, мир замирал. Лорды не входили. Слуги не стучались. Даже ветер за окнами стихал, будто боялся помешать. — Был у южанина? Как он? — Поправляется, жар спал, лекари говорят кризис миновал. — Хорошо, — она коснулась стола. Мысли тяжёлые, как этот дуб, как этот зал, как воздух, пропитанный вековой тишиной. — Крики южной шлюхи мне надоели, сейчас, надеюсь, уймется. — Матушка, — Кейа обернулся к ней. — Ты можешь говорить о королеве мягче?  — Она убила моего мужа! Скажи спасибо, что я не называю ее шлюхой в лицо!  — Ты позвала меня для обсуждения моих будущих родственников? Судя по твоему лицу, что-то случилось? И мы сэкономим достаточно времени если, ты перейдешь к делу.  Царица наконец остановилась. И Кейа поймал ее взгляд. Холодный, испуганный, дрожащий.  — Матушка? — Коломбина вчера поднималась к Кладбищу ветра, молилась за души неприкаянных. И она нашла перо. Изумрудное, огромное. Перо ветряного дракона… я знаю, что это звучит невероятно, но ты бы видел ее лицо. Она не знающая страха, дрожала как осиновый лист. Коломбина! Испугалась!  — Перо могли сохранить ледники… — Она слышала его дыхание.  Кейа вздрогнул. Тихо, незаметно для матери.  — Мы с его высочеством… — он замолчал собираясь с мыслями. — Мы с Дилюком видели его в Свободных землях, ночью, когда лагерь спал. Огромная особь, настолько, что Эрион со всей своей дурью, покорно ждал не смея шевелится. Если бы он развернулся, если бы он решил напасть на нас, мы бы вряд-ли отбились. — И ты молчал? — выкрикнула она не сдержав эмоции. — Кейа! Это очень глупо! Ты видел в небе смертоносную тварь, ту, что вымерла сотню лет назад и промолчал никому не сообщив?  Альберих смолчал, матушка была права во всем. Он слишком был увлечен играми с собственным женихом, чтобы думать логически. — Одно дело увидеть его в Свободных землях. Когда-то это был их ареол обитания, другое на самом севере! В месте где их никогда и не было! Климат неподходящий, добычу придется делить с более мелкими ледяными драконами… ветряным нечего здесь делать…  — Его кто-то привел на север - это хочешь сказать?  Она кивнула, сжав губы.  — Ветряные дракона существа не подчиняющиеся правилам жизни других драконов. Они выше их, у них свои повадки своя честь, своя магия. Южане  со своими грубыми ритуалами и завываниями не подчинили бы себе такое существо. Значит, возможно, в нашей войне появилась третья сторона…  — Значит нужно быстрее объединяться с югом. Эрион, Белокрылая и Пламенный восторг принцессы Кли, объединившись смогут противостоять ему.  Царица молчала, глядя в снежную мглу. Кейа смотрел на её спину - прямую, напряжённую. Ждал. — Ветряные драконы, — сказала она наконец. Голос её был тихим, будто она говорила сама с собой. — Их травили триста лет. Охотились стаями. Морили голодом. И всё равно не смогли убить всех. Она повернулась. В свете камина её лицо казалось вырезанным из кости жёсткое, древнее, с глазами, которые видели слишком много. — Они умнее наших драконов, Кейа. Хитрее. Они не нападают, если не уверены в победе. Они ждут. Наблюдают. Выбирают момент.  Царица прошла вдоль стола, касаясь пальцами столешницы. — Он здесь среди заснеженных гор, ждет, наблюдает, а среди нас возможно его хозяин.  Кейа перевёл взгляд на окно. За стеклом только снег, только ветер, только серая мгла. — Чего он ждёт? — спросил он. Царица усмехнулась. Коротко, без веселья. — Может, бала. — Она остановилась у камина, протянула руки к огню. — Лорды съедутся. Драконы будут в стойлах. Весь север в одном месте, рядом правящая семья Юга и трое из лордов Свободных земель. Удобно, не правда ли, убить всех одним разом? Кейа сжал челюсть. — Ты думаешь, он нападёт на замок? — Я думаю, что мы должны быть готовы ко всему. — Царица повернулась к нему. — Усилим стражу у стойл. Пусть драконов не выпускают поодиночке. И скажи своему южанину, чтобы не вздумал подниматься в небо. Один Эрион против ветряного — это не бой, это кормёжка. А я не намеренна терять сильнейшую боевую единицу из-за желания Дилюка доказать, кому-то, что он все еще силен. — Скажу, его защита мой приоритет,— кивнул Альберих. Царица смотрела на него долго, пристально. Потом шагнула ближе. — Ты боишься? — спросила она. Кейа встретил её взгляд. — Нет, — сказал он честно. — Не боюсь. Она кивнула, будто ждала этого ответа. — Хорошо, — сказала она. — Страх - слабость, и она нам не нужна. Она коснулась его плеча сухой ладонью, холодной, как лёд. — Арбалеты уже стоят на крепостных стенах, если придется мы выпустим из подземелья Пустошь.  Кейа дернулся. Пустошь - дракон его отца. Агрессивный зверь в размерах не уступающий Эриону. После смерти своего всадника не смог справится с горем, желая отмщения. Единственный кого уважает Пустошь - это Царица, да и то если бы не обсидиан, его бы не смогли загнать под землю. — Он почует запах Мавуики и нападет на нее, и тогда Дилюк обрушит на нас пламя Эриона… этого я допустить не могу… Пустошь не покинет своего места. Мать хотела, что-то сказать, но ее перебил тонкий стук.  Они оба перевели взгляд на окно. И замерли. На подоконнике сидел ворон. Белый. Совершенно белый. От клюва до кончиков хвостовых перьев, белый, как снег за окном, как платье Коломбины, как лицо Царицы. Белый, как те вороны, что жили в башнях замка в старые времена, когда Север ещё помнил старых богов. Когда вера была живой. Когда смерть приходила не тихо, не в постели, а с белыми крыльями и чёрными глазами. Ворон наклонил голову. Блеснул чёрным глазом. Живым, умным, древним. В этом глазу не было ничего птичьего. Только знание. Только ожидание. И стукнул клювом в стекло. Раз. Кейа не шевелился. Смотрел на чёрный глаз, на белые перья, на то, как птица дышит - ровно, спокойно. Два. Царица шагнула назад. Её  лицо стало ещё белее, губы открылись, но звука не вышло. Она смотрела на ворона, и она поняла. Вот она, та самая встреча с тем, чего нельзя избежать. Та самая минута, когда знаки перестают быть знаками и становятся явью. Три… Ворон закричал. Скрипуче, противно, громко. Взмахнул крыльями и скрылся.  —  Нет! Нет! Нет! —  проговорила она.  Альберих опустил голову… Каждый северянин знал, белый ворон не просто красивая аномалия, белый ворон - это знак… знак смерти! В последний раз они видели его в ночь, перед сражением с Мавуикой, в ночь… когда умер его отец.  — От смерти, что принес белый ворон не уйти, не спрятаться и не откупиться… готовимся к худшему сын, собираем совет… и пригласи на него Мавуику, если все действительно, так как мы думаем, южное войско должно быть готово.  За окном завыл ветер. А где-то в небе над замком, над ледяными горами и бесконечными пустошами парил дракон, которого не должно было существовать…

***

Вечер опустился на замок тяжелыми бархатными сумерками. В покоях южного принца горели свечи. Десятки, сотни, их золотистый свет струился по стенам, отражался в темных стеклах окон, дрожал в гранях хрусталя. Камин пылал так жарко, что воздух в комнате казался почти южным, и Дилюк, стоявший у огня в одной тонкой рубашке, впервые за долгое время не чувствовал холода. Спустя два дня после того утра он выздоровел. По-настоящему. Окончательно. Та слабость, что еще утром тянула руки к земле, ушла, оставив после себя лишь легкую, почти забытую пустоту. Лекарь заходил перед закатом, долго слушал дыхание, щупал пульс и в итоге развел руками: — Болезнь отступила, хвала замершему богу! Южный цветок оказался сильнее, чем мы ожидали. Дилюк тогда ничего не ответил, хотя, черт, очень хотелось послать его куда подальше. Но принц только кивнул и отослал лекаря. Подошел к окну и долго смотрел, как солнце уходит за горизонт, окрашивая снега в цвета крови и старого золота. Дверь распахнулась с громким стуком, так входит Нилу, и судя по ее лицу, она была перевозбужденна. Влетела в комнату, раскрасневшаяся, с морозным румянцем на щеках, и в ее руках множество свертков, ткань и шкатулка с украшениями. — О ты уже готовишься? — выдохнула она, хотя прекрасно знала, что лекарь доложил королеве еще час назад. — Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Легкие? — Нилу, — Рагнвиндр обернулся, и на его губах появилось что-то похожее на улыбку. — Ты уже в третий раз спрашиваешь. Я здоров. Полностью. Сестра замерла на миг, вглядываясь в его лицо, и вдруг улыбнулась той самой светлой, открытой улыбкой, от которой у Дилюка всегда теплело внутри. — Совсем? — Совсем. Нилу выдохнула с таким облегчением, будто всё это время сама боялась дышать. А потом взгляд её упал на свертки в собственных руках, и лицо её изменилось в глазах загорелись искорки. — Тогда, — она подошла ближе, укладывая всё на его кровать. — Тогда сейчас мы займемся самым важным. — И чем же? — Приготовления к балу! Ты же не забыл? У нас не так много времени. — сестра развернула первый сверток, и в свете свечей блеснула белая ткань, расшитая серебром. — И ты обязан показать всем свою красоту! Чтобы у всей Северной элиты не осталось сомнений на твой счет. Дилюк собирался сказать, что ему плевать на сомнения северного двора. Но слова застряли в горле, потому что следом за белой рубашкой Нилу достала корсет. Алый. Он полыхнул в свете камина так, что Дилюк на миг зажмурился. Алый, как пламя Эриона. Алый, как кровь, что текла в его жилах. Алый, как знамя Южного края, которое развевалось над его родным замком в дни мира и войны. Но это был не просто алый цвет. По всей ткани вились драконы. Черные и золотые, переплетаясь крыльями, хвостами, раскрытыми пастями. Их вышивали не золотой нитью, а чем-то более тяжелым, более драгоценным, что переливалось в свете свечей, жило, дышало. А между ними, по вороту, по краям, был рассыпан бисер: черный, золотой, кроваво-красный. Каждая бисеринка ловила огонь и дрожала, будто живая. Рагнвиндр протянул руку. Коснулся. — Он сам выбирал, — голос Нилу прозвучал тихо, почти благоговейно. — Каждый камень. Каждую нить. Принц Кейа три часа простоял в сокровищнице, разогнал трех служанок, которые пытались помочь. Он сказал... — она запнулась, и на щеках её заиграл румянец. — Он сказал, что только он знает, как должно выглядеть его пламя. — Идиот, — глухо сказал Дилюк, но пальцы так и не убрал от ткани. — Раздражает его театральщина. — А, чего ты тогда покраснел? — усмехнулась Нилу, разворачивая следующий сверток. Узкие брюки из мягкой, почти дышащей ткани, цвета воронова крыла. Они лежали в её руках тяжелым шелком, и Дилюк сразу понял, они сядут идеально. Так, как сидит только та одежда, что выбирали с пристрастием, с мыслью, с желанием видеть в ней конкретного человека. Сапоги она поставила на пол, высокие, до колена, черные, с тяжелыми золотыми пряжками, на которых был выбит герб северного дома. Ледяной дракон, обвивающий меч. — Красивые, но явно не удобные в повседневной носке. — Зато, как красиво ты будешь в них танцевать… Люк танцевать не умел, но вдруг подумал о том, что если бы Кейа его сегодня пригласил, он бы не отказал. Нилу открыла последнюю шкатулку бархатную, тяжелую. Колье лежало на темной ткани. Золото, тонкое. Оно обнимало шею изящно, а в центре, прямо в ложбинку, лег камень, алый, как корсет, как пламя, как всё, что связывало его с югом. Камень был огранен так, что внутри него танцевал свет, переливался, жил. В шкатулке лежала маленькая записка: «Королевский рубин. Говорят в этом камне заточено настоящее пламя дракона. Как думаешь?». Он коснулся камня глядя на себя в зеркало. Красиво, безумно красиво. Принцесса подошла ближе, взяла его за руку и потянула к креслу у камина. — А теперь приведем в порядок твои волосы. Дилюк хотел возразить, сказать, что он не ребенок, которого наряжают к празднику, что он сам справится, что ему вообще не нужен этот бал, этот корсет, эти драконы на груди, этот… этот… Кейа… черт Кейа… Дилюк послушно сел сделав вид, что ему все это не нравится, хотя в глубине души у него встрепенулись бабочки. — Знаешь, о чем сейчас шепчется весь замок? — спросила она, взяв в руки расческу. — Не хочу знать, — буркнул Дилюк, глядя в огонь. — Все говорят о том, что вы ночевали вместе. — сказала она не в силах сдержать глупую улыбку. — Стража видела, как принц Кейа выходил из твоих покоев рано утром. А служанка, что принесла тебе утром снадобье, клянется, что вы лежали в одной постели. — Слуги разносят сплетни, — процедил Дилюк. — То есть он не ночевал в твоей спальне? — Нилу подхватила его слова с такой сладкой покладистостью, что Дилюк захотел её придушить. — Ночевал… но спал в кресле, почти не касаясь меня. — Ага! Дилюк открыл рот, чтобы выдать что-то уничтожающее, но Нилу уже дернула его за волосы. — А ещё, — она говорила, не отвлекаясь от дела. — Говорят, он готовит для тебя какой-то сюрприз, суетится, переживает. — Конечно, как обычно, один пафос и игра, чтобы показать себя в хорошем свете, — проговорил Дилюк. — Все это расчет Нилу. Чтобы такие молодые дурочки верили в сказку о красивой любви. Нилу ничего не сказала, но пальцы её двигались мягче, осторожнее. Она расчесывала короткие, но непослушные пряди, укладывая их так, чтобы они не падали на лицо. С левой стороны подколола красивой заколкой. Остальные волосы лежали аккуратными локонами. Закончив с волосами, Нилу обошла кресло, взяла шкатулку и открыла её. — Красиво, — выдохнула Нилу. — Кейа будет доволен. — Мне плевать… — Опять брюзжишь, — сказала она тихо. — Боишься признать, что тебе нравится его внимание? Нравится думать, что он может… влюбился в тебя? Он хотел возразить. Хотел сказать, что это не так, что Кейа Альберих не способен ни на что, кроме игр и лжи. Но слова не шли. Потому что на шее лежало золото, выбранное им. Потому что на груди горели алые драконы, вышитые по его приказу. Потому что в шкатулке под подушкой хранилась чешуя водного дракона сокровище, которое он отдал просто так. Нилу смотрела на него долго, а потом улыбнулась мягко, понимающе, без насмешки. — Вставай, — сказала она. — Пора. Дилюк поднялся. В зеркале, что стояло у камина, отражался кто-то чужой. Не тот вечно хмурый, настороженный южный принц, который прибыл в это ледяное царство. В зеркале отражался жених северного принца. Красивейший омега, способный поставить на колени одним взглядом. — Ну что? — спросила Нилу, заглядывая ему через плечо. — Готов? Дилюк смотрел на своё отражение долго. Слишком долго. — Не знаю, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо. Рагнвиндр посмотрел на дверь. За ней ждали коридоры, полные слухов. За ней ждал Большой зал, полный северной знати. За ней ждал Кейа. — Готов, — сказал он и сам не понял, правда это или нет. Нилу улыбнулась, взяла его за руку и потянула к выходу. — Тогда идём. Он ждёт, у главного входа. Волнуется. Дилюк фыркнул. — Идём, — повторил он и шагнул в коридор. Свечи горели вдоль стен. Где-то внизу уже играла музыка. А в конце коридора, у самой лестницы, ждала тень Высокая, тонкая, с распущенными волосами и красивом, черном плаще с перьями. Кейа стоял, прислонившись к колонне, и смотрел на него. Дилюк шёл медленно, чувствуя, как под его шагами звенит камень, как тяжело бьётся сердце где-то у горла. Когда между ними осталось всего несколько шагов, Альберих улыбнулся. — Мой огненный принц, — сказал он, и голос его звучал тихо, — Вот и ты… Дилюк остановился напротив. — Рубин красивый, спасибо. — Носи с радостью, — Кейа протянул руку, ладонью вверх, не касаясь. — Можно? Дилюк смотрел на его руку. Холодные пальцы, те, что он когда-то держал меч против него. Те, что вытаскивал его из воды. Те, что гладили по спине, убаюкивая в бреду. Он вложил свою ладонь в его. — Веди, — сказал он. И они пошли вниз, в свет, в музыку, в шум Большого зала, где их уже ждали. Рука Кейи была холодной, но Дилюк больше не боялся холода…