Порктябрь

Я до сих пор помню тот сон очень отчётливо. Так, будто он приснился мне вчера. Она шла ко мне, вся в белом, сквозь плотный туман. У неё было такое лицо… Знаешь, нечеловеческое. Оно не было уродливым. Скорее даже наоборот. Но от её красоты становилось не по себе. Она положила руку мне на плечо и грустно улыбнулась. «Ваши пути пересеклись неспроста. Убеди его. Иначе прольётся кровь. Много крови. Тебя он послушает. Убеди его, сынок». Помню, как последнее слово резануло слух. Буквально. Я проснулся от такого звона в ушах, будто мне со всей дури по ним ладонями вмазали. Мы тогда ночевали в Рудово, где через пару дней у нас должно было случиться большое представление. Частью этого представления был исторический спектакль о первом короле династии Сапегов. Знаешь его историю? Да, он был придворным, а потом благодаря интригам, везению, недюжинному уму и харизме свергнул короля и занял трон. А знаешь, каким именно придворным он был изначально? Шутом. Так вот, короля Яна Первого, играл, конечно, Скоморох. Уголь был бывшим правителем Львом Пулавским, а мы все — недальновидными советниками, которые не воспринимали балагура-шута всерьёз. Утром у нас была репетиция на городской площади. Я был разбит этим странным сном, поэтому плохо соображал, путал реплики и спотыкался на ходу, чем невероятно раздражал Сыча. Он вообще был парень нервный. Репетируем мы, значит. Там был ещё такой драматический момент, когда замысел шута о перевороте чуть не раскрывают, но в последнее мгновение он умудряется выдумать себе оправдание, харизмой убеждает других свидетельствовать в его пользу и вместо смертной казни в конце концов получает всего-то публичную порку. Сыч, кстати, играл палача. И вот Скоморох у воображаемого позорного столба изображает несгибаемость духа. Сыч изображает безжалостного мучителя — получается очень правдоподобно, потому что я его раздраконил, — мы все изображаем, что наслаждаемся страданиями гадкого слуги, который посмел ослушаться своего владыку. В этот момент на площадь въезжает королевский глашатай. Нет, не актёр. Настоящий королевский глашатай. И объявляет: мол, так и так, нынешней ночью кронпринц Игнаций Третий Сапега, единственный наследник престола, скоропостижно скончался. Объявляется трёхдневный траур. Мы все, конечно, были в шоке — в первую очередь потому, что наше представление откладывалось на неизвестный срок. А мы с него планировали прилично выручить. Расстроились. Но я что-то большее тогда в глазах Скомороха увидел. Отчаяние, что ли. Он побледнел и испугался — но вида не подал. Это только мне было заметно, я как экзорцист всегда глубже других смотрел. Ты со временем тоже научишься так, малец. Но я тогда ещё не связал все эти события в одно полотно. Мы все разбрелись по Рудово. Сыч с Углём пошли торговаться с гостиницей, чтобы продлить постой на неделю. Лирник пошёл на ремесленную улицу сапоги подлатать, Медведь с какой-то дамой языком зацепился, а Скоморох… Скоморох словно под землю провалился. У меня в голове пусто, будто все мысли ветром зимним вымело, и только одна осталась: «Убеди его». Знать не знаю, в чём убеждать и с чего вдруг я так уверен стал, что именно про Скомороха речь шла, но ищу по всему Рудово. Ну что, малец, угадаешь, где отыскал? Нет, не в кабаке. И не в таверне. Нет, не за городом… В церкви. Серьёзно. Просто проходил мимо, и меня будто за шкирку по лестнице вверх поволокло. Скоморох стоял на коленях у иконы, плотно сцепив руки. Не молился. Плакал. Я его, балагура, шутника, резкого и несдержанного, никогда раньше таким не видел. И не знал, что делать. Подошёл да встал на колени рядом с ним. «Что ты просишь у Всевышнего, Сказочник?» — вдруг спросил он севшим голосом. «Мудрости», — честно ответил я. Он кивнул и рвано выдохнул. «А я — смелости». Я не знал, о чём он. Я даже не знал, что Скоморох верит в Бога! Он всегда с лёгкой насмешкой относился к церковникам, будто не воспринимал всерьёз. Он наконец поднялся с колен и запрокинул голову. В Рудовской церкви очень красиво расписан потолок. Не был там никогда? Как-нибудь съездим, покажу. Смотрел-смотрел, будто искал в библейских мотивах для себя какой-то ответ. И я возьми да и ляпни, будто не своим голосом: «Доверься его воле». Он на меня так посмотрел, словно я весь его род до пятого колена проклял этими словами — впрочем, может, и проклял, кто знает, — и взорвался. «Я всю жизнь иду этой чёртовой воле наперекор, потому что хочу иметь свою. А теперь вдруг должен довериться?! Да пошёл ты к чёрту, святоша!» Честно, я думал, настоятель этой церкви нас на лоскуты порвёт. Пришлось выталкивать Скомороха на улицу и там пытаться успокоить. Его внезапный взрыв сменился долгим молчанием. Он просто шёл по городским улицам куда глаза глядят, а я шёл за ним. Говорить мне было нечего — да я и не знал, о чём его боль. Но что-то незримое и очень сильное не отпускало меня от него. Спустя час он сел на полуразрушенное крыльцо заброшенного особняка на окраине, обхватил колени руками и уставился в небо. Я сел рядом и положил ладонь ему на плечо. «Помнишь, лет пятнадцать назад младший сын Его Величества пропал на охоте на медведя? Не нашли ничего, кроме окровавленных лоскутов кафтана» — спустя вечность в тишине Скоморох подал голос. Я неуверенно кивнул. Пятнадцать лет назад я был робким послушником, который не видел ничего, кроме каменных стен узкой кельи, а потому плохо помнил трагедии королевской семьи. Но в голове у меня почему-то отложилось, что когда-то принцев было два, а потом стал один. Я тогда плохо понимал, почему вдруг он заговорил обо всём этом. Но ты ведь уже понимаешь, верно? Умница мой. Я спросил: «К чему это, Скоморох?» А он ответил: «Меня зовут Йозаф Михал Сапега».