Порктябрь

Уф-ф-ф, ну и жарища. Ты чего в духоте сидишь? Ритуал зубришь? Хвалю, конечно, но его и вечером позубрить можно. Успеется. Пойдём на речку сходим, искупаемся. Голова свежее станет, наука быстрее пойдёт. Давай-ка, отрывай зад от лавки. Эх, люблю лето. Даже в такую горячень. Всё жужжит, звенит, цветёт. А запах какой стоит! Чувствуешь? М-м-м. Песня. Ты чего это вдруг про Скомороха вспомнил? Как мы познакомились? Хе-хе, это история. Пока дойдём, авось расскажу. Начать, пожалуй, надо с того, как я из монастыря ушёл. У нас сменился игумен. И с новым стало ну просто невозможно работать. Он был настолько завёрнут на аскезе, отрешении от всего мирского, усмирении плоти и прочей чуши, что дышать в его присутствии было страшно. Сколько я за тот год под розгами полежал — не счесть. И всё по пустякам. То молился недостаточно усердно, то службу воскресную пропустил, потому что после тяжелого экзорцизма отсыпался, то посмел в трапезной вторую порцию похлёбки попросить. В общем, после очередного нагоняя на ровном месте я осерчал — а кровь-то была молодая, горячая, — собрал свои бедные пожитки и пошёл куда глаза глядят. Думал, найду другой монастырь, где экзорцисты в почёте, и там обоснуюсь. Но Господь Бог иначе распорядился. На пару ночей я остановился в небольшой деревне под Заречьем, чтобы прийти в себя, перевести дух и собраться с мыслями. В той же самой деревне проездом — по пути на Зареченскую ярмарку — остановился бродячий театр. Хотя, откровенно говоря, на первый взгляд они больше походили на банду разбойников. Все здоровые, как шкафы, шумные, дерзкие. Тогда их было пятеро: Медведь, Уголь, Лирник, Сыч — и, конечно, Скоморох. Как устроили они на главной улице спонтанную репетицию своих песен и плясок, так гудела вся деревня. Я и не заметил, как сам оказался в центре этого представления и стал подпевать да пританцовывать. Скоморох всегда умел народ за собой увлечь парой веских слов. Уверен, и сейчас этой способностью пользуется, хоть никто теперь в нём бродячего артиста не узнает. Так вот, спели-сплясали да и сели в деревенской таверне перекусить. Перед выступлениями почти не выпивали, кстати, — только сильно разбавленный мёд. Я тоже сел. Поодаль, вроде как пообедать. А сам смотрю, слушаю, ложку до рта донести не могу. Как одержимый. Впору было из себя демона изгонять. Наутро они вышли в Заречье. И я за ними. Иду на расстоянии, будто паломник-пилигрим и нам просто по пути. Днём они сели передохнуть, устроили на опушке леса привал — и мясо на костре жарят. А у меня в суме сухари да яблоки. Сидел на пне в двадцати шагах от них и слюной захлёбывался. Сам себе не мог ответить, зачем сижу, чего жду. Что монаху делать среди бродячих артистов? И вдруг Скоморох встал со своего места у костра и пошёл прямиком ко мне. Я чуть не драпанул оттуда. Что ты смеёшься?! Ну, дурной был, да. В общем, я сижу, в пень этот врос, пытаюсь изображать, что я просто передохнуть сел. Скоморох подошёл, на дерево локтем опёрся, будто он в этом лесу всё равно что дома, и говорит: «Хорош подглядывать, святоша. Пойдём мясом угощу». Вот и вся история. Ну что, кто последний до другого берега доплывёт, тот деруны на ужин готовит. Чего это ты такой самоуверенный? Я, чай, не старик ещё совсем. Ну что, наплескался? Идём домой? Да, меня уже тоже комары заели. С тебя деруны, помнишь? Хе-хе. Да ладно, помогу, конечно. А что было дальше? Как я Сказочником стал? Да так и стал. У меня ребята скомороховские спросили, кто таков, а я возьми и ответь честно, мол, демонов из людей изгоняю силой веры. «Ну ты и сказочник», — сказал Уголь. Так и приклеилось. А потом Скомороху пришло в голову сделать на Купалье жуткий спектакль про одержимость. Я стал, так сказать, идейным вдохновителем. Оказалось, что мне легко даётся и сюжеты выдумывать, и стихи для песен писать. И пел я хорошо — спасибо монастырю. Так я с ними и стал тягаться по городам да весям. Сегодня пел да сценки выдумывал, завтра от одержимости людей избавлял, а на другой день на сцене отыгрывал. Духовенство меня ненавидело, конечно. Где это видано, чтобы монах мирские песни пел и с какими-то прохвостами по миру тягался? Но люди за помощью обращались. Обо мне даже молва пошла, стали меня люди звать «Шут-Святоша». А я что? Мне всё нравилось, я этот образ поддерживал даже. А чем это всё закончилось — в другой раз расскажу, малец.