Я ищу себе врага

На неё смотрели воспалённые бесчувственные глаза. Из них ещё скатывались слёзы, но сами они уже ничего не выражали. Это было лицо человека, всю ночь кипевшего эмоциями и очнувшегося только к рассвету. – А ты бы правда смогла? Себе-то не ври, хорошая моя. Сколько раз ты сбегала, бросала и исчезала ради спасения собственной жопы? По тебе пора энциклопедию писать: «Эгоисты, трусы и прочие твари человечества». Хотя бы признай, что обосралась, – смотреть в глаза отражению было невыносимо, она вздохнула и сменила тон. – Я ведь не осуждаю… Все мы рождаемся пустыми, каждый раз заново учимся жить эту проклятую жизнь. Ты вот привыкла сбегать. Это действительно страшно – рискнуть всем из-за случайной привязанности. Но раз в итоге вернулась, хотя бы попробуй выполнить обещание. И хватит себя ненавидеть. Ты уже сделала больше, чем многие разы до этого.

***

– Эрвин. Я бы никогда тебя не предала. Слёзы скатывались по щекам на его плечо. Стало до дрожи страшно. Одной этой фразой она взвалила на себя тяжеленный груз, который был не по силам её израненной душе. Это тебе не книжки читать. Новое обещание звучало слишком громко, звенело в ушах и отдавалось эхом в опустевшей голове. Она заранее знала, что не справится. – А ты-то почему плачешь? – мальчуган резко отстранился. – Ты чего? – он положил ладонь на её голову, немного растрепал волосы, всхлипнул напоследок и взял себя в руки. Мона перехватила испуганный, по-детски наивный взгляд, в котором уже тогда зажигались искорки безумной силы. Воздух сгустился и стал абсолютно неподвижным. Её как будто выдернуло из пелены переживаний. – Я… я просто так долго была в дороге. И, похоже, заслужила привал. Спасибо тебе. Эрвин. Мальчик поднял свои густые брови, но переспрашивать не стал. Впервые за много лет Мона чувствовала себя дома.

***

Дни рождения – это прикольно. Когда тебе исполняется семь, ты впервые превращаешься во взрослого, потому что начинаешь ходить в школу. Когда случаются восемнадцать – становишься взрослым уже по-настоящему и забиваешь ветер в голове всякой серьёзной ерундой. Если повезло дожить до сорока – с умилением смотришь и на тех, и на других. А что, если тебе вот уже больше полувека как двадцать шесть? Как вообще относиться к своему дню рождения? Все возможные пожелания услышаны, подарки получены, любые варианты праздника уже опробованы. Можно было бы давно перестать отмечать, да вот только этот праздник – единственное, что не даёт сойти с ума в бесконечном круговороте из осенних листьев и первых ручьёв. Это был её четвёртый день рождения на новом месте. – С ума сойти, как время летит, – Мона примерила на себя эту популярную среди смертных фразу и рассмеялась. – Да, подруга, а ты боялась, что тебе на всю жизнь шуток не хватит. Она сидела на третьем этаже и пыталась разгрести оставленный хозяином склад. Руки до таких занятий у неё всегда доходили очень долго. То смысла не видела что-то менять во временном пристанище, то работы много, то дела поинтереснее находились. Но раз решила остаться, не помешает освободить жилище от груза давно прошедших лет. Старик Джеф традиционно устраивал ей именинный выходной, так что можно было потратить на это хоть весь день. По коробкам и мешкам были спрятаны потрёпанные жизнью рубашки, книги с кучей закладок, старые письма в жёлтых конвертах, потрескавшаяся посуда, карта мира и всякие милые мелочи, способные многое поведать о прежнем жильце. Девушка присмотрела потёртую глиняную кружку и нацепила поверх своей белой майки чёрную рубашку. Немного велика. Сбежала в спальню и стала крутиться перед зеркалом на дверце шкафа. Хорошо! Если носить поверх чего-то и не застёгивать, выглядит очень даже необычно. – Надеюсь, люди на улице будут не сильно шокированы таким нарядом. Стук в дверь почему-то ни капли не удивил, а лишь вызвал тёплую улыбку. – Кто там? – она высунулась из окна, весело встречая утреннего гостя. Эрвин помнил про её день рождения и, конечно, пришёл поздравить. В руках он робко сжимал букетик ярко-оранжевых цветов. Надо же. Каждый год дарит и до сих пор стесняется. Это всегда казалось ей очень трогательным. Они сидели на полу и копались в старом барахле. На подоконнике стояли огоньки в той самой кружке. Солнце освещало пыльные облака, заполонявшие воздух при каждом прикосновении к некогда важным кому-то вещам. Мона наблюдала, как её друг с грустью разглядывает деревянную курительную трубку и карманные часы на цепочке. – Эй, ты как? Прости, я не хотела тебя расстраивать. – Да в порядке. Папу забрали два месяца назад. Я уже не сильно переживаю. У него просто были похожие, – он поднёс часы к свету. По стене мазнул солнечный зайчик. – Знаешь, иногда твоя суровость меня пугает. Тебе всего восемь, а сердце уже коркой покрывается. Он тяжело вздохнул, отвёл взгляд и пересел поближе к следующей коробке. – Не покроется. Я просто жду, когда вырасту и докажу всем, что он был прав. Тогда они поймут, как ошибались. Я его подвёл, я знаю, что виноват, мне ужасно стыдно до сих пор. Я больше никогда не буду трепать языком! Но и они пожалеют о том, что сделали. Он говорил всё это, наполовину погрузившись в пыльный ящик. Очень удобно, если подумать, – никто не видит твоего лица и – что важнее – выражения глаз. – Смотри, нашёл! – голос Эрвина изменился так быстро, что тот замер на секунду, будто сам от себя не ожидал. Как бы он ни строжился, эмоции брали верх и выдавали в маленьком Смите живого человека. Мона этому очень обрадовалась: не хотелось, чтобы этот озорной ребёнок превратился в хладнокровного циника. Но в ту секунду, когда он вытащил на свет игрушечного мишку, наступила её очередь поддаться чувствам. Она очень хорошо помнила этого мишку. Вот это призрак прошлого, вот это я понимаю! Эрвин сдул с него пыль, хорошенько выхлопал ладошками и протянул имениннице: – Держи! Это мой тебе подарок! Сам делал! – весело отчеканил и расхохотался. Видимо, посчитал смешным дарить то, что долгое время и так валялось у неё под носом. Руки Моны покрылись мурашками, когда вновь дотронулись до колючей шерсти. Глаза неподвижно уставились на мордочку. Чувства слились в один однородный суп, не уступая друг другу выхода. – Кстати, а тебе сколько лет? – А? Два-а-а… тридцать… – она запнулась. – Ты что, не помнишь, сколько тебе лет? – опять залился смехом. Да, всё с ним будет в порядке. А вот за себя она уже не ручалась: память и правда подвела. Она, кажется, поселилась в Утопии в мае. Сказала тогда этому голубоглазому незнакомцу, что старше его на двадцать один год. Ему точно было пять, а ей, как всегда, двадцать шесть. Шла четвёртая весна. Но когда они познакомились – это было до или после её дня рождения? От этого зависел выдуманный возраст. Двадцать девять или тридцать? Зараза! – Эрвин! Сколько раз ты дарил мне огоньки, помнишь? – Четыре! Ты такая старая, что забыла? – он уже наглел, но не мог угомониться. – Ну вот, значит, мне тридцать. Пусть сам бы и считал, раз такой умный. – Ты какая-то странная. – А ты какой-то беспардонный. – Один-один? – Один-один… – она сделала долгий выдох. В руках всё ещё сидел старый медвежонок. Солнечные лучи прорезали лепестки огоньков, придавая им рыжее сияние. Эрвин крутил стрелки часов с помощью колёсика. Мону вдруг резко покинули все силы. Она больше не могла сопротивляться этому миру. – Знаешь, Эрвин, я так устала, – она прислонилась к стене и опустила руки на колени. – Ляжешь спать? Мне уйти? – Нет. Останься и послушай.

***

Начнём с того, что Мона Диккенс – не моё настоящее имя. Я взяла его, когда переехала в ваш город. Помню, что в детстве меня звали Мона Лиза Фокс, но мама говорила, что её старая фамилия нравилась ей больше. Я помню себя лет с шести. Всё, что до – только обрывки каких-то волнующих снов. Мы с родителями тогда жили в деревушке рядом с Сигансиной. Не богато, но на жизнь хватало. Однажды они даже умудрились накопить достаточно большую сумму, чтобы прокатиться всей семьёй до столицы – собственно, страсть к приключениям зародилась во мне именно тогда. Тем не менее, став старше, я не стала покидать родные места. Мне хотелось поддерживать семью, которая к тому моменту уже пополнилась близнецами. А папа благодаря моей помощи мог спокойно заниматься мебелью и возить её на продажу в разные города. Во время одной моей вылазки в Сигансину у меня завязалось необычное знакомство. Мне тогда только исполнилось двадцать шесть, я была уже взрослой, но всё ещё весьма романтичной девушкой. И меня среди толпы заприметил один очень красивый парень, проезжающий на большой чёрной лошади. Помню, он тогда спустился с неё, поймал мой взгляд, ослепительно улыбнулся и предложил прогуляться. Я не могла поверить своим глазам: такое ведь только в книжках бывает. Принц, что ли? Не дожидаясь моего ответа, он купил красную розу и вручил, взамен поцеловав мою руку. Ножки у меня, конечно, подкосились. Так началось наше общение. Звали его Алекс Аркейн. Он был высоким брюнетом со светло-карими глазами и потрясающими манерами. Понравился мне так, что аж мурашки по коже бегали. Видеться мы стали часто: если я не могла прийти в город, он приезжал на своём коне в деревню и помогал по хозяйству. С прекрасным жеребцом Джеком мы тоже подружились. Раньше я побаивалась лошадей: мощи в них много, а что творится в голове – никогда не знаешь. А этот покорил меня не меньше, чем его хозяин. Как-то Алекс сознался, что вообще-то в день нашего знакомства был в Сигансине проездом, но ради меня они с Джеком решили задержаться. Романтика романтикой, да воспитание у меня было очень уж консервативное. Сколько бы Алекс ни пытался меня поцеловать, я не позволяла этого сделать. Мне нужна была полная уверенность, что этот человек останется со мной навсегда. Но уверенность эта таяла, когда я замечала, что вместо реальной помощи он умело создаёт вокруг себя иллюзию. А говорит только о себе любимом, мало интересуется мной. Тогда я пришла за советом к маме. На мой вопрос о том, доверила бы она меня такому человеку или нет, отвечать она почему-то не стала. Но задала свой: – Дочь, а что ты чувствуешь рядом? Тебе с ним спокойно? А мне не было спокойно! Когда мы гуляли, я была на седьмом небе оттого, что именно меня он держит за руку. Теряла дар речи, когда он так красиво упражнялся с мечом. Я никогда не бывала с ним грустной – так сильно он мне нравился. Какое к чёрту спокойствие, когда тут такой ураган эмоций? Но маме мой ответ не понравился. – Вся твоя влюблённость быстро пройдёт, а что останется после? Если ты не можешь быть с человеком кем угодно, кроме щебечущей пташки, – какая уж тут любовь? Не хотелось признавать, но её слова нашли во мне отклик. Я и сама замечала, что устаю после долгого общения с Алексом и после наших прогулок совсем не нахожу в себе сил на разговоры с родными. Но уйти не решалась. Однажды он пригласил меня прогуляться по окрестностям. Лето было уже в самом разгаре, в траве сновали полосатые бурундуки, а на камнях грелись смешные ящерицы. Настроение было прекрасным, но я уже не парила над землёй, как раньше, – мне как будто расхотелось летать. Думала, из-за жары. В тот день Алекс признался, что на самом деле его фамилия Фриц, а сам он близкий родственник короля, намерен забрать меня в столицу и жить вместе в богатстве и признании. Весь прошедший месяц он проверял, полюблю ли я его без титула. Только я не полюбила. Ни с деньгами, ни без. Нравился – безумно. Но мама была права: какая уж тут любовь? Его откровение даже облегчило мне задачу: переезжать в Митру я не планировала, купаться в лучах чужой славы – тем более. Поэтому без раздумий отказала. Он ужасно разозлился тогда, хоть и старался это скрыть. Настойчиво требовал хотя бы прощального поцелуя, но это было чересчур нагло даже для представителя королевских кровей. Влепив ему пощёчину, высказав пару ласковых, я развернулась и ушла, ужасно гордая собой. Он только бросил мне в спину: – Раз ты считаешь, что я не тот самый, так пусть у тебя будет достаточно времени на его поиски. Но чёрт тебя дери – без поцелуя тебе его всё равно не узнать. Я не предала этому значения. Время шло, я обросла новыми друзьями и знакомыми, ходила с ними в походы или танцевать в таверну по выходным. Братья-близнецы подрастали, требовали меньше маминого внимания, так что свободного времени у меня прибавилось. Спустя время я стала замечать, что комплименты вроде «ты совсем не изменилась, всё такая же молодая» обретают нешуточный смысл. Я видела, как стареют родители, наблюдала, как появляются морщины у подруг и седина в волосах друзей. А в зеркале не менялось ничего. Как и прежде, кожа быстро справлялась с любыми порезами. Но теперь даже от раны, которую я сама себе устроила падением с дерева, не осталось и следа. Хотя я готовилась всю следующую жизнь хвастаться огромным глупым шрамом на бедре. Прошли годы, прежде чем я проснулась посреди ночи от своего же вскрика. Вспомнила. Я вспомнила! Тот принц, мой некогда обожаемый Алекс Фриц, проклял меня в спину со всеми потрохами. Поначалу это казалось даже забавным. Я не старею. У меня полно времени, чтобы отыскать своего человека, узнав его по губам. Я снова героиня сказки! Стало ли это тотальным бессмертием? Я до сих пор не знаю. Никогда не решалась проверить. Моё тело легко справляется с любыми травмами, но сможет ли оно отрастить новую руку или воскреснуть? Ясно одно – пока я не поцелую того самого, моё время не запустится. Что-то в этом было, мой дух приключений возрождался на глазах. Но стоило рассказать близким – и повисла мёртвая тишина. Их глаза, давно утратившие юный блеск, смотрели на меня испуганно и тоскливо. – Ну ты уж поспеши, – хмыкнул Ян, мой главный ухажёр. – Да, а то с твоим темпом мы скорее в могилу сляжем, чем ты его отыщешь. Кто бы знал тогда, что так оно и случится. В ужасе выбежав из дома на улицу, я сразу подумала про Яна: а вдруг? Такой заботливый и терпеливый, никогда не требовал от меня больше, чем я готова была дать. Только молча брал за руку и держал всегда крепко. Я была спокойна рядом с ним, спокойна аж до безразличия. Но ещё я была напугана перспективой похоронить всех друзей – мне срочно нужно было что-то предпринять. Мы так давно знакомы, он нравится моей семье, пусть он, пожалуйста, и окажется тем самым! Так я рассуждала. В тот же вечер мы поцеловались. Он не был первым – к тому моменту у меня уже случилась пара-тройка попыток построить что-то серьёзное с мужчиной. Через два года отношений Ян сам начал тот разговор. Сказал, что я по-прежнему не изменилась. И что он уже давно смирился со званием «не того». Но больше не готов тратить время на девушку, которая скоро будет в дочери ему годиться. И пропал из моей жизни. Не буду вдаваться в подробности, как я на протяжении многих лет искала любовь. Скажу только вот что: из родных краёв я уехала. Там на меня уже стали коситься, как на ведьму. Нашла в Тросте человека, который сделал мне новые документы. Теперь я была Лиза Раут. Спустя несколько лет – Мона Сильвера и уже в Хлорбе. Смотри, вот по карте: я перемещалась по спирали по часовой стрелке, меняя фамилию в каждом новом городе и чередуя свои имена. Происходило это раз в пять-шесть лет. Если получалось пожить малоприметной жизнью, то растягивала остановку и на восемь. Наш мир такой маленький и тесный, что при каждом переезде приходилось менять не только паспорт, но и образ: отстричь волосы, распустить волосы, осветлить, покрасить угольной краской или хной. Одежду менять особо смысла не было, на улицах она у всех примерно одинаковая. Но я перемещалась между социальными слоями, это было даже надёжнее. То на рынке поторгую, то на ферме поработаю, то помощником в суде. Внешность и образ зависели напрямую от этого. Был даже случай, когда солдат не узнал во мне воришку яблок, встретив около школы в амплуа учительницы математики. В общем-то, так я и живу – шатаюсь по свету, ищу того не знаю кого. Занимаюсь всяким разным. Интересная, короче, жизнь у меня. Двадцать шесть мне исполнилось в 763 году. Если сейчас 832, то мне по-хорошему… 95 лет? Я верю, что ты больше не будешь трепать языком. Но если решишь – тебе всё равно никто не поверит.