Я ищу себе врага

Вчерашний мальчуган задавал один вопрос за другим. — Почему ты не на работе? А почему я тебя раньше не видел? Почему у тебя сапоги, как у солдат, а одежда, как у обычных людей? А не рановато ли ещё купаться? А на сколько лет ты меня старше? А какой любимый цвет? А что любишь больше: конфеты или печенье? Отвечать приходилось быстро, чтобы поспевать за его потоком мыслей. В какой-то момент это превратилось в забавную гонку, и девушка опасалась только проколоться на какой-нибудь мелочи. Ребёнок задавал разговору хороший темп, а она за всю жизнь так и не научилась нормально врать. — Скоро пойду. Подарили. Вода ещё ледяная. Двадцать один. В Подзе-е-е… В Тросте! Стоп, погоди, я уже запыхалась за тобой гнаться! Они встретились случайно. Мальчик сидел на парапете, кутаясь в куртку, и активно размахивал ногами, отчего пятки глухо стучали по каменной стене. Ветер слегка трепал белокурые волосы. После вчерашней жары сегодняшняя прохлада казалась чем-то чужеродным и даже неправильным. Весна — она и есть весна, дама капризная и непредсказуемая. Мона, вышедшая на улицу, чтобы купить перчатки (если они, конечно, продавались в мае), заметила одиноко сидящего знакомца и приблизилась со спины. — Привет, юный спасатель. Следишь, чтобы никто не утонул? Теперь же Эрвин засыпал её вопросами, глядя во все глаза на странную взрослую женщину и с интересом рассматривая её ноги. — А можно я померю? — он указал пальцем на почти чёрную обувь, которая ещё помнила суровые тренировки в кадетском. — Мне всю жизнь нравилась военная форма! — Всю жизнь? — она усмехнулась, стягивая сапог. Мальчишка не ответил и стал сразу примериваться, как бы так обуться, чтобы самому не утонуть. Выглядело это по-детски наивно и нелепо. — А я вчера по секрету рассказал маме, что ты специально упала, — он как-то сам решил не обращаться к ней на «вы». — Но она честно-честно никому не расскажет! Она даже не наругалась, но мне сказала так никогда не делать, потому что я замёрзну и заболею. Или меня задавит паром, и я больше никогда не поиграю с ребятами. — Ну мама твоя права: и про паром, и про холод. Хотя холодная вода не так страшна, если регулярно закаляться. А не как я, — последняя фраза прозвучала возмущённо. Мона потёрла ладони и зажала их коленями. В носу свербило. — Просто жару я переношу ещё хуже, чем холод. А ты, кстати, почему чужие секреты выдаёшь? — Она честно-честно не расскажет! Сапог покрылся складками и заломами на его короткой ноге. Мона встала на одно колено и подвернула верхнюю часть голенища. — Теперь ты кот в сапогах! В сапоге. Держи второй. Сама она залезла на парапет, скрестила ноги и обхватила каждый носочек рукой. Один из них был теперь грязным и холодным. — А ребята твои, где они сейчас? — В школе. Они все меня старше, у них теперь домашка, математика, чистописание. Освободятся, когда башня прозвенит тринадцать раз. Я бы тоже пошёл учиться, но мне ещё рано. Смотри, я влез! Проходящая мимо старушка весело расщебеталась: — Какой жених! Повезёт же кому-то, а! Красавец! А это твоя будущая невеста, да? Подмигнула Моне, улыбнулась и двинулась дальше, не дожидаясь реакции. Восхищённые вздохи последовали за ней, а Эрвин удивлённо замотал головой. — Подумаешь, рано, — девушка не предала значения уже свернувшейся короткой сцене. — Ты вроде парень смышлёный, наверняка не хуже друзей бы учился. Читать уже умеешь? А хочешь, научу? — это предложение вырвалось раньше, чем Мона успела его осознать. Было бы здорово, если бы ты не согласился, дружок. Решил бы и дальше беззаботно гулять по улицам и приставать к прохожим. На работу девушка выходила с обеда. Утро добродушный Джеф взял на себя, чтобы та могла высыпаться после позднего отбоя. Свободное время она пока планировала тратить на обустройство жилища и разведывание местности. Здесь многое поменялось с её последнего визита. Предстояло заново выяснить, у кого из пекарей лучше брать хлеб и в какие переулки не соваться. И где ближайшая библиотека, раз уж зашёл разговор о чтении. Но паренёк согласился. Глаза Эрвина округлились и засверкали, когда он затараторил, какие книжки есть у него дома и что он сбегает за ними прямо сейчас. — Тормози, тормози, малыш. У меня сегодня первый рабочий день, хочу прийти в таверну пораньше. Давай договоримся, что завтра встретимся здесь же в десять часов, хорошо? Тот радостно закивал. — Ну и славно. Не забудь взять книгу. Мона вернулась в тёплые сапоги, попрощалась с Эрвином и прошла несколько десятков метров вдоль берега. Там её и нагнали непрошенные мысли: Надо же, заделалась нянькой, как ты так умудрилась вообще? Он, конечно, милый, но всё же… как? Надеюсь, ты не пожалеешь об этой авантюре, будущая невеста. А, посмотрим. Может, и втянешься, кто его знает. Надо же хоть с чего-то начинать в новом городе, правда? Ветер бросился на канал и прихватил с собой её короткие пряди. Повернувшись лицом к воде, Мона дышала этим ветром. Она смотрела вдаль сквозь разлетающиеся кончики волос. Непривычно. Цвет их с недавних пор стал белёсым, даже почти серым. И виден был горизонт: редко поставленные домики на чёрной земле, едва проклюнувшаяся первая зелень. Покосившиеся заборчики. Стена, в конце концов. Пейзаж на противоположном берегу казался таким свежим и просторным по сравнению с основной частью города. И уж тем более по сравнению со сводами города подземного.

***

Если вкратце, жизнь Моны Диккенс выглядела примерно так. Утренний подъём случался около девяти. В первую очередь он сопровождался завариванием ароматных листьев в тяжёлом керамическом чайнике. Порой после бессонной ночи или тяжёлой смены только мысли о вкусном чае и способны были вытащить её из кровати. Постель она купила новую — довольно дешёвую, чтобы не растранжирить накопленные за последний год деньги. Но местное одеяло было тёплым и тяжёлым, подушка достаточно мягкой, так что в целом новую хозяйку всё устраивало. Если не слишком тормозила с утра, то успевала поковыряться в шерсти, вынутой из тех самых мешочков. Делать игрушки к тому времени было уже не интересно, поэтому Мона экспериментировала с одеждой. Свалять даже небольшую варежку без забытых в Подземье инструментов оказалось весьма сложной задачей, но она не торопилась. У неё было всё время мира. Раз в два дня к десяти она выходила на берег. Как только часы на башне пробивали нужное время, Эрвин тоже прибегал наперевес с отцовской книгой по истории. Не самое простое чтиво для пятилетнего, но его интерес пал именно на неё. Бывало и такое, что он мчался на причал сообщить, что ужасно занят, ведь нужно помогать маме в лавке. Пару раз он и её приводил. Судя по всему, женщина разглядела в новом знакомстве сына что-то подозрительное, но, видно, в итоге посчитала Мону безопасной компанией. По крайне мере, их уроки проходили в людном месте, а не где-нибудь в подворотне. Всё лучше, чем одному без дела шататься. Да и ей самой не хватало времени обучать мальчика. В свободные от Эрвина дни Мона праздно шарилась по улочкам Утопии. Наблюдала за бытом местного населения. Изучала, что предлагают местные торговцы и по какой цене. Покупала всякие мелочи для дома, чтобы через год, два, три оставить их вместе со всеми своими наблюдениями и помчаться дальше. В половине двенадцатого появлялась в таверне. До смены оставалось ещё полчаса, но ей нравилось неспеша настроиться на работу, плотно пообедать и приступить к своим обязанностям в хорошем расположении духа. Она даже подружилась с Молли. Гостья всегда появлялась в дверях таверны ровно в два часа дня и неизменно заказывала картофельное пюре с грибами. «Люблю постоянство!» — говорила она радостным голосом, неспособным скрыть её усталость. Молли была вечно занятой сорокадвухлетней женщиной с острыми чертами лица и ворохом дел. По выходным Мона намешивала ей любимый коктейль, добавляя в него лимон и мяту. Женщина благодарила, но каждый раз ругала себя за выпивку. — Зато стабильно! — шутила девушка за стойкой, а сама подливала в стакан немного безалкогольного, чтобы снизить градус. Молли, кажется, об этом знала, но ни разу не возразила. Наверное, их даже можно было назвать подругами. Только одна из них сопротивлялась и избегала таких слов. В другой жизни — да, пожалуйста. Но она так устала терять людей, что сближаться с ними каждый раз было сродни пытке. Дверь за последним посетителем закрывалась около полуночи. Джеф к тому времени уже видел десятый сон, а Диккенс выходила из душной таверны на улицу, проветривала лёгкие ночной прохладой и поднимала лицо к небу. Если оно было щедро на звёзды, она взбиралась на крышу своего домика и подолгу сидела так, не думая ни о чём или обо всём на свете.

***

В таком ритме пролетело три года. Весна-лето-осень-зима — и так ещё два раза. Жизнь шла своим чередом. Она научилась-таки валять простенькую одежду и могла бы уже приторговывать, но решила придерживаться изначального плана: набить руку, добавить изюминку, выйти на рынок уже с целой охапкой уникальных вещей. Как она однажды поступила с игрушками. Эрвин рос, давно не нуждался в её уроках, но продолжал ловить на улице или заглядывал на работу, требуя внимания. Мона, как всегда, угощала его тёплой мягкой вафлей. Он быстро лопал её, параллельно рассказывая, что нового приключилось с ним и его бандой мальчишек, с его «геройским отрядом». И ещё что интересного узнал в школе. Чаще всего это занимало минут двадцать, затем он убегал гулять или делать уроки. Но однажды их встреча растянулась на целый час. Новость, которую мальчик не мог удержать в себе, потрясла Диккенс, хотя это уже много лет казалось ей невозможным. — Тогда я поднял руку и спросил: учитель, а как мы установили, что человечество за стенами истреблено? Они сидели на лавке под крышей часовни. Погода была прохладной, даже, пожалуй, промозглой: вот-вот собирался пойти то ли дождь, то ли снег. По мере рассказа Мона всё сильнее озиралась по сторонам, вычисляя расстояние до людей и прикидывая, могут ли они их слышать. На всякий случай сама перешла чуть ли не на шёпот, чтобы Эрвин неосознанно за ней повторил, не сбиваясь с истории и не задавая лишних вопросов. — Малыш, а ты вот этими отцовскими теориями ещё с кем-то делился? — осторожно уточнила, когда он поставил точку глубоким вдохом-выдохом. — Конечно! Я уже всем своим героям рассказал! Они мне, правда, не очень поверили, сказали, мой папа с ума сошёл. Но я им докажу! — Тише-тише, подожди секунду. Резко заболела голова. Она опёрлась локтями в колени и запустила пальцы в волосы. И что теперь, Эрвин? Я такое уже видела, я помню, каково это. Пожалуйста, только не снова, только не та же история. Ох, малой, что же ты наделал… Через два дня Смита-старшего забрала военная полиция. Мона узнала об этом от Джефа, вернувшись из недельной поездки. Той поездки, которая чуть не стала побегом. Если сотню лет таскаешься по свету, начинаешь острее чувствовать запах жареного. И легче оставляешь людей. Девушка правда думала, что её могут загрести вместе со всей семьёй как сообщницу, если выяснится, что она обсуждала запрещённые идеи с мальцом. Она тут же сорвалась с места под предлогом заслуженного отпуска и отправилась в Сигансину — заранее подыскать жильё и разведать обстановку. Было очень больно снова бросать город, к которому прикипела душой. И ещё больнее — мальчика, такого доверчивого и любопытного, считающего её своим другом. Мона уже представляла, как его родителей парой ведут на расстрел, а его бросают в приют. Придумывала, что же такого сказать любимому боссу, чтобы не затаил обиду за внезапное увольнение. Вспоминала, кто же в Утопии может помочь с новым паспортом. Но почти всё это оказалось лишь плодом разыгравшейся тревоги. Дней десять спустя после разговора с Эрвином она вернулась из отпуска домой за вещами и первым делом заглянула в таверну. Там Джеф ей всё и рассказал. Значит, забрали только отца? Законы успели смягчиться, а ты и не заметила. Отстаёшь от времени, дорогая. Эта мысль вызвала усмешку. Но новость была в целом хорошей. Последнее, что Диккенс ожидала увидеть, — сидящего на её крыльце мальчишку с грустными голубыми глазами. Как долго он тут ждёт? — Эй… — Ты вернулась. Ты представляешь, что произошло, пока тебя не было? — Да, Эрвин… — Это я… я во всём… они его… — мальчик залился слезами не в силах закончить ни одну фразу. — Малыш, не вини себя, — на самом деле ей особо нечего было ему сказать. Каждому дано право на ошибку. Сколько бы лет мы ни прожили в этом мире, всегда найдётся то, в чём мы ещё можем облажаться. Иногда за это приходится расплачиваться жизнью — своей или близких. Можно было так и ответить, но язык не повернулся учить его таким простым и в то же время таким сложным истинам. — Вам с отцом просто не повезло родиться в наше время. — Мама говорит, я слишком много трепал языком! И поэтому папу забрали! Кто-то нажаловался на нас, кто-то сказал, что мы преступники, что папа преступник! Как же так! Я рассказал только друзьям! Они не могли нажаловаться! — на секунду он запнулся и резко уставился на Мону. Та уже сидела перед ним на коленях с быстро намокающими глазами. — Ты же не могла этого сделать… Внутри раскалилось железное копьё, пронзившее сердце, и она крепко обняла мальчика: — Эрвин. Я бы никогда тебя не предала. Слёзы скатывались по щекам на его плечо.