Связанные

      Подойдя к каменной чаше с ледяной водой, где были растворены несколько капель эссенции мяты и кристаллы соли, Луна медленно омыла руки до локтей, прижимая прохладные ладони к шее и вискам. Потом съела ровно одну ложку черничного сиропа, позволяя сладости медленно растаять на языке, и зажгла тонкую можжевеловую лучину.       На краю обсидианового стола тихо пощелкивал латунный спектрометр — искусственный инструмент стабилизации, настроенный на автоматическую фиксацию их тактильно-магического резонанса и бесшумно снимающий частотные слепки.       Драко застыл рядом со спектрометром, глядя, как капли стекают по ее тонким предплечьям, и как она медленно слизывает каплю темного сока с губ. Сизый горьковатый дым поплыл под сводами, Луна повернулась к нему, удерживая дымящуюся лучину, и свет отразился в ее прозрачных глазах.       — Теперь нам надо взяться за руки, — сказала она.       — Только за руки? — не удержался Драко с тенью дерзкой ухмылки.       — Для начала, — проворчала Луна, отводя глаза. — Помни: тронешь не там, и ты табуретка.       Он медленно разомкнул пальцы за спиной, шагнул к ней, и его ладонь замерла в воздухе.       Это было поразительно. Две недели назад в Хогсмиде он целовал ее с собственнической голодной уверенностью, но это был порыв, а сейчас… простое держание за руку неожиданно смущало сильнее, чем осознанный поцелуй.       Пока он замер в неловкости, Луна вдруг взяла его ладонь обеими руками, проведя кончиком пальца по центру.       — У тебя длинная линия жизни, — задумчиво проговорила она. — Но это не связано с продолжительностью самой жизни. Профессор Трелони говорила, что если линия жизни имеет большую дугу и выглядит четкой, это означает, что человек энергичен и хорошо занимается спортом. Хотя, конечно, — усмехнулась Луна, — она тут же добавила, что Майкл сломает шею, упав с метлы на следующем матче. Но это потому, что Майкл случайно задел ее хрустальный шар и она обиделась.       Драко растерянно моргнул. Потребовалось несколько секунд, чтобы вернуть себе способность связно мыслить, пока ее пальцы продолжали медленно чертить круги на его ладони.       — Ты серьезно цитируешь Трелони? Эту… эксцентричную особу в шалях? — он скептически выгнул бровь. — Сибилл Трелони — это последнее, на что нам стоит ориентироваться.       — Я бы так не сказала, — Луна чуть качнула головой. — Она эксцентричная, но не стоит ее недооценивать. Ее предсказания часто сбывались, и у нее хорошая интуиция.       Меньше всего Драко сейчас хотелось говорить про прорицательницу, но в памяти вспыхнула та карта Таро в кабинете Снейпа, и невольно он горько усмехнулся — в мыслях выстроилась поразительно четкая логическая параллель.       Мрачный Пожиратель Смерти со Слизерина, увязший в кулуарах Тьмы, и неземная хрупкая женщина с Рейвенкло, витающая в тумане своих пророчеств…       — Я готов поставить все золото Гринготтса, что наш ледяной декан в нее влюблен, — шершавым полушепотом добавил он, наклоняясь ближе к Луне. — Просто прячет это за черными мантиями и вечным ворчанием.       — Они учились на одном курсе, — безмятежно отозвалась она. — Так что это вполне возможно. Теперь переплети со мной пальцы.       Драко послушно скользнул пальцами между ее пальцев.       — Вот так? — спросил он.       Луна замерла. От его ладони по ее предплечью пронеслась волна статического напряжения, заставив кожу под фиолетовым шелком покрыться мурашками, и когнитивный контур выдал странную ошибку.       — …крепче, — вдруг тихо пробормотала она, робко, но ощутимо сжимая его руку.       Драко уверенно сомкнул ладонь и наклонился к ней так близко, что его платиновые пряди коснулись ее лба.       — Так?       Луна кивнула, глядя на их переплетенные руки сквозь сизый дым можжевельника.       Это было… странно; они стояли друг напротив друга, и от такого соединения ладоней ей казалось, что между ними есть барьер, и Драко — с обратной стороны стекла, хотя она чувствовала тепло его руки и уверенное сжатие, и это было… приятно, и это смущало, и это мешало ей анализировать, но ей и не нужно было анализировать.       Ей было нужно именно чувствовать.       А вот смущаться слишком сильно было не нужно. Смущение — это адреналиновая реакция, а адреналин — это прямой враг окситоцина и дофамина. Надо успокоиться.       — Ты знаешь, что на луне живет кролик? — заговорила она о первом, что пришло в голову.       — Какой еще кролик? — ворчливо отозвался Драко.       — Лунный кролик. Он готовит рисовые лепешки, — мелодично проговорила Луна. — Или эликсир бессмертия. Или то и другое. Когда я научилась вызывать Патронуса и он стал принимать форму кролика… или зайца, неважно… папа сказал, что это символично. Зайцы вообще связаны с луной, ты же знаешь? Кельты и саксы почитали их как священных животных лунных богинь плодородия.       — Понятия не имел, — он коротко фыркнул. — Меня не учили сказкам про грызунов на спутнике Земли. Меня учили, что луна управляет приливами, отливами и стабильностью некоторых ядов.       — Это тоже, — согласилась Луна. — А еще лунный свет — это отраженный солнечный, поэтому он слабее в четыреста тысяч раз. И некоторая магия ночью работает иначе, потому что свет луны, даже отраженный, взаимодействует с эфирными потоками иначе, чем прямой солнечный. Это одна из причин, почему ритуалы Колеса Года привязывают к фазам.       Драко молчал, склонившись к ее лицу еще на долю дюйма. Перебивать уже не хотелось — ему безумно нравилось её слушать. Ее всегда было чертовски интересно слушать. Она много говорила, и могла бы казаться занудой, если бы не умела описывать механизмы реальности так вдохновляюще, превращая сухую физику в осязаемую магию.       — Еще… Луна стабилизирует ось вращения Земли. Без нее планета бы качалась, и климат был бы непредсказуемым — не было бы привычных времен года, а значит, не было бы и Лугнасада, и Самайна, и Белтейна в том виде, в котором мы их знаем. Выходит, без этого кролика, который там живет или не живет, магия была бы другой. Или нас бы вообще не было. Или мы были бы другими. То есть… — она подняла глаза, — если на Луне действительно живет кролик, он печет рисовые лепешки не просто так. Он стабилизирует реальность. Без него все бы развалилось.       Черничная прохлада ее ладоней успокаивала жгучий змеиный яд Черной Метки, и вдруг реальность вокруг него начала перетекать, как тает снег на стекле, открывая за ним другой мир.       Он увидел луну так, словно стоял на ее поверхности, но здесь не было ни холода, ни пустоты — была мягкая серебристая пыль под ногами и черное бархатное небо, и древняя каменная ступа с выщербленными краями, и в ступе толок что-то белое и рассыпчатое… серебристо-серый кролик. Из ступы поднимался пар и тонкие светящиеся нити, уходящие вверх, чтобы там превратиться во времена года, в приливы и в магические потоки, которые Драко чувствовал в своей палочке, но никогда не видел.       Вдруг кролик повернул голову и посмотрел прямо на него. В больших черных глазах отразились звезды и они с Луной, и тогда он вернулся обратно в лабораторию. Как и раньше, это не сбило с толку — будто он всего лишь отвернулся в сторону или отвел глаза.       — Только ты можешь за минуту до калибровки биомагического оружия читать лекции о стабилизации планетной оси, — горько улыбнулся он. — Мне плевать на климат, но если этот твой лунный кролик удерживает твою вселенную от падения так же безупречно, как твоя медовая завеса держит мой разум — я готов лично переписать под него все кодексы Малфоев. Говори еще. Не останавливайся.       Луна смущенно опустила ресницы, чувствуя, как его большой палец медленно гладит ее ладонь.       — А еще есть богиня Остара, — продолжила она. — Ее праздник — весеннее равноденствие, когда день и ночь уравновешены, и свет наконец побеждает тьму. Она ходит по земле с факелом и ищет замерзшие семена, чтобы разбудить их теплом, и у нее есть заяц, потому что зайцы в древности считались также посредниками между мирами живых и мертвых. Они бесшумные, быстрые, их почти невозможно поймать… И они несут яйца. То есть, не все, а те, что принадлежат Остаре. Если подумать, это странно — заяц и яйца, но это символ плодородия.       — И зайцы Остары несут яйца? — его горькая улыбка стала почти восхищенной, и зрачки расширились, полностью поглотив серую радужку.       — Да, — серьезным шепотом ответила Луна. — Они красят их в цвет зари и прячут в траве. Магглы думают, что это просто красивая детская сказка, но Трелони утверждала, что яйца Остары — это фрактальные модели будущих вероятностей. Если найти правильное яйцо, можно увидеть, как именно изменится мир, когда климат стабилизируется…       Драко хотел спросить, зачем зайцам красить яйца, но не успел, потому что видение пришло снова.       Он стоял на опушке леса. Деревья были еще голыми, но на их ветках набухали почки — такие тугие, что казалось, могут лопнуть от одного взгляда. Земля под ногами была влажной, пахло прелыми листьями и чем-то сладким, как молодой сок. Небо над головой переливалось — еще не рассвет, уже не ночь. Середина между.       По опушке шла женщина. Ее волосы были того же цвета, что лунный свет, но мягче — будто луна смешалась с молоком и медом. На ней было белое платье, расшитое золотыми нитями, и она не касалась земли — трава пригибалась сама, за секунду до того, как она ступала. Она была очень похожа на Луну — в ней было то же спокойствие, та же отстраненность и та же странно-нечеловеческая нежность, которую он иногда видел в лице Луны, когда она забывала, что за ней наблюдают.       Женщина остановилась перед старой березой, приложила ладонь к коре, глубоко под землей что-то шевельнулось и маленький белый корешок потянулся вверх, к ее теплу.       Из-за куста выскочил заяц, сделал круг вокруг Остары, встал на задние лапы и замер. Она наклонилась, что-то прошептала в заячье длинное ухо, и зверек, сорвавшись с места, помчался в чащу так быстро, что Драко не успел уследить. Когда заяц вернулся (через минуту, через час? в этом месте время текло иначе), в его зубах было маленькое яйцо размером с лесной орех, со скорлупой, переливающейся розовым и золотым. Заяц опустил яйцо в траву (хотя никакой травы еще не было — была прошлогодняя листва), скорлупа треснула и из трещины показался зеленый росток.       Следом появились новые зайцы — десятки зайцев, они выскакивали из кустов, из нор, из-за деревьев, и у каждого в зубах было яйцо, и все яйца были разные — разного размера и разного цвета, от бледно-желтого до багрового, как закат. Они складывали их в траву, и трава под яйцами росла мгновенно — из ничего, из прошлогодней листвы, зеленая, жесткая и пахнущая соком.       Остара подняла факел над головой, небо над лесом вспыхнуло жидким золотом зари, этот свет разлился по полям, по деревням, по спящим городам, и везде, куда он падал, из земли росли подснежники — прямо на глазах, как будто ждали этой секунды весь год…       — Твой лоб все еще горячий, — вдруг заговорила Луна, — но амплитуда мышечного зажима на твоем запястье уменьшилась на девять процентов.       Моргнув, Драко издал короткий ломаный смешок, почти вызывающе наклоняясь к ее лицу еще на долю дюйма.       — Ты невыносима со своими богинями и грызунами-несушками, — проговорил он прямо в ее губы. — Мне рассказывали, что Остара — это всего лишь астрономическая точка отсчета в Колесе Года, когда день равен ночи, а баланс сил распределяется в пользу созидания. Никаких зайцев. Только сухой расчет эфирных потоков.       — Мне жаль, что у тебя было так мало волшебства, — печально сказала Луна.       Драко замер.       У него было мало волшебства?       Да он вырос среди магии, среди мраморных колонн и безупречного фамильного серебра, буквально в средоточии места силы, и никогда не думал о своей жизни в таких категориях. Магия для него всегда была инструментом доминирования, оружием или броней. Правом сильного. А Луна… Луна вдруг заявила, что он был обделен чудесами.       Хотя если в ее голове были такие сказочные картины — он же видел то, что было в ее голове — то, конечно, на фоне этого что угодно покажется серостью.       Да и на самом деле…       — О каком волшебстве ты говоришь? — переспросил Драко. — В этом доме… в этой реальности волшебство измеряется количеством тех, кто боится твоей фамилии.       Сизый дым можжевеловой лучины лениво поднимался между их лицами, окрашивая ее взгляд в предгрозовые тона. Спектрометр защелкал, снимая частотные слепки.       — Это не магия, — так же тихо и почти напевно ответила Луна. — Это сухой синтаксис власти. Настоящее волшебство не имеет целесообразности. Оно как пористый шоколад или как яйца Остары, которые прячут в траве просто ради того, чтобы кто-то улыбнулся, когда найдет.       Драко шумно сглотнул.       — Но до Остары еще долго, — продолжила Луна. — Зато скоро Йоль. Это точка предельного сжатия реальности. Время, когда солнце замирает в самой нижней точке своей эклиптики, и всему живому кажется, что тьма победила окончательно. Саксы верили, что в тринадцать ночей Йоля Колесо Года останавливается полностью, и если не поддерживать огонь в очаге, мир просто застынет в вечной мерзлоте.       Драко молчал, не отрывая взгляда от ее лица, окрашенного можжевеловым дымом и тусклыми отблесками догорающего камина.       — В ночь Матери, накануне зимнего солнцестояния, принято жечь толстые поленья, пропитанные старым элем и медом. Папа говорит, что это способ напомнить пространству о лете. Можжевельник, который мы зажгли сейчас, — она чуть приподняла их соединенные руки, и серебряная канитель на рукаве ее фиолетового платья поймала блеклый отсвет пламени, — это тоже йольская константа. Она помогает удерживать ментальное ядро в равновесии, когда внешняя среда становится слишком агрессивной. Так что если твой замок решит, что наступила вечная зима, у нас будет тринадцать ночей, чтобы пересчитать формулу тепла.       Он осторожно скользнул большим пальцем по тыльной стороне ее ладони.       — А еще на Йоль к домам приходит кот, — Луна снова заговорила мечтательным тоном. — Йольский кот. Он огромный, черный, и глаза у него как две луны в беззвездную ночь. Он ходит по домам и проверяет, кто не получил новую шерстяную одежду к празднику, и тех, кто не получил — утаскивает. Или съедает.       Драко молчал несколько секунд.       — Понятно, — наконец буркнул он, упрямо дернув подбородком. — Куплю тебе шерстяное платье. Или мантию.       — Или свитер… — Луна убрала свободной рукой мешающую прядь волос. — Мне нравятся пушистые, голубые или бежевые, и такие, которые не колются. Мягкие.       Только сказав это, она поймала себя на том, что не ощутила привычного смущения — будто это было абсолютно нормально, чтобы Драко покупал ей свитера.       С другой стороны, это было действительно нормально; когда она стала его невестой, он автоматически начал отвечать за ее комфорт, а свитера — это комфорт. Она не паразитировала. В его обязанности входило ее обеспечивать, и она не просила ничего сверхъестественного.       Она и свитер, фактически, не просила, просто сказала, что это может быть одним из вариантов и описала свои предпочтения.       — Н-но я не меркантильная, — не удержалась Луна. — Меркантильность — это когда требуют, рассчитывают выгоду, ожидают платы за свои чувства и манипулируют, а я просто сказала, что люблю, потому что ты спросил про шерстяную одежду. Точнее, я заговорила первой, но это было просто про кота, а не про…       Слово «меркантильность» повисло в сыром воздухе подземелья, и Драко на секунду показалось, что он ослышался. Она что, серьезно сейчас?       — Пожалуйста, замолчи, — перебил он.       Сравнивать ее с кем-то не хотелось, но получилось само собой. Панси никогда бы не заговорила о свитере просто так. Панси выставляла каждый свой шаг, каждый каприз или жест внимания как величайшее одолжение, требующее немедленной и дорогой платы. Миллисент вела игру тоньше, но гораздо приторнее, заворачивая свои требования в фальшивую заботу.       И даже Дафна Гринграсс.       Драко искренне уважал Дафну — она была безупречной породистой леди, лишенной дешевой стервозности, но она прекрасно знала себе цену и виртуозно вила веревки из Нотта, от чего тот, впрочем, был абсолютно счастлив, потому что чувствовал себя настоящим рыцарем, защитником, совершающим подвиги ради благосклонности своей королевы.       Где-то глубоко внутри Драко тоже хотел бы, чтобы Луна была немного как Дафна. Чтобы она позволила ему включить привычный мужской инстинкт покровителя, чтобы потребовала этот пушистый кусок шерсти с легким капризным вызовом, давая ему возможность бросить весь мир к ее ногам и почувствовать себя ее спасителем… но Луна всерьез смущалась из-за того, что ее рассказ про пушистый бежевый свитер мог прозвучать как расчетливая манипуляция.       — Ни один человек в этом замке — и уж тем более я, — Драко чуть сильнее, но очень бережно сомкнул пальцы на ее руке, — никогда не назвал бы тебя меркантильной. Ты серьезно оправдываешься передо мной за то, что любишь вещи, которые не колются?       — Я просто… — Луна порозовела еще ярче.       — Голубой или бежевый, значит. Мягкий, — повторил он прямо в ее губы. — Я запомнил параметры. Тис перевернет все лавки в Косом переулке или во Франции, но к Йолю у тебя будет этот кусок шерсти, и твой огромный черный кот даже не посмотрит в сторону этого крыла.       Луна прикрыла глаза, заставляя себя перестать стесняться, чтобы не испортить спектрометр адреналином. Нужно было снова переключиться.       — Спасибо, — сказала она, снова посмотрев на Драко. — Я… дальше буду рассказывать, а то если я буду краснеть, все может пойти не так. Так вот… еще есть Йольский козел. Рогатый, соломенный, и его жгут в канун солнцестояния, чтобы все ссоры ушли с дымом. И Полено Матери жгут, только в очаге: если оно догорит до рассвета — год будет теплым, а если погаснет — придется жечь новое, а старое закапывать в землю, чтобы весной из него выросла ветка. А еще… в Йольскую ночь можно услышать, о чем шепчутся деревья, и даже домашние животные начинают говорить друг с другом.       Драко слушал ее, не шевелясь, и реальность вокруг него опять начала распадаться на отдельные пряди, как если бы кто-то осторожно распутал старый гобелен и начал ткать новый.       Он увидел маленькую британскую деревню, где дома лепились друг к другу, словно грелись, и крыши были покрыты снегом, похожим на одеяло. Из труб валил дым, пахнущий яблоками и корицей. По деревне шел черный кот размером с дом, с глазами-лунами, и люди выходили на крыльцо, поднимали вверх вязаные вещи — свитера, носки, шарфы — и показывали коту. Кот щурился, кивал (коты не кивают, но этот кивал) и шел дальше. Тот, у кого не было новой шерстяной вещи, бежал к соседке, и она доставала из сундука запасной шарф.       Из распахнутой двери кузницы вылетел соломенный козел с рогами, обмотанными красными лентами, двое мужчин вытащили его на площадь и подожгли, он весело запылал и вместе с дымом вверх полетели искры-обиды.       На пороге одного из домов сидела старуха с прялкой и пряла нитки света — из-под ее пальцев вытягивалась тонкая золотая нить и уходила в небо, и там, высоко-высоко, из этих нитей ткалось новое солнце, потому что старое замерзло в самой нижней точке.       В хлеву за домом две коровы разговаривали на своем коровьем языке, и Драко не понимал слов, но понимал смысл: «Хозяин принес сена больше, чем в прошлом году. Мы переживем эту ночь». Из курятника доносилось встревоженное кудахтанье — куры спорили, стоит ли нести яйца до рассвета или лучше подождать, когда день начнет расти.       Драко никогда не видел такой зимы. В Малфой-меноре зима была торжественной — мрамор, лед на фонтанах, молчаливые статуи под снегом… а здесь зима была живой.       Лаборатория вернулась так же мягко, как ускользнула.       — Полагаю, — он попытался говорить ворчливым и не дрожащим голосом, — даже если мы сожжем целое стадо таких козлов, Беллатрикс все равно не станет приятной в общении.       — Йольский козел сжигает только те ссоры, которые готовы уйти, а Беллатрикс не готова. Если убрать ее злость, не останется ничего, — Луна медленно покачала головой. — Я думала об этом. Когда она смотрит на твою маму, в ее взгляде есть что-то, чего нет, когда она смотрит на других. Будто Нарцисса — это единственное, что осталось от чего-то, что она потеряла… и я подумала, что, если дело в том, что… их сестра Андромеда ушла из семьи? Что, если для Беллатрикс это было предательство… или даже больше. Ампутация. Часть ее самой отделилась и убежала, а когда часть тебя убегает, оставшееся либо учится жить без нее, либо превращает боль в яд. Если бы Андромеда осталась, она, возможно, не стала бы той, кем стала, потому что тогда ей не нужно было бы доказывать, что она достаточно жесткая, верная и опасная. Она могла бы просто быть старшей сестрой.       Драко оцепенел — он никогда, ни разу в жизни не смотрел на тетку под таким углом. В доме Малфоев имя Андромеды было выжжено с гобеленов и стерто из памяти, словно ее никогда не существовало; ее побег с магглорожденным считался грязным клеймом, а Беллатрикс всегда казалась ему стихийным бедствием и абсолютным злом, рожденным из фанатизма и верности Лорду…       Но — ампутация?..       Перед его мысленным взором промелькнули десятки мелких деталей, которые мозг раньше послушно игнорировал. То, как Беллатрикс — яростная, безумная, готовая пытать любого за косой взгляд — у камина в парадной зале менора могла часами молча наблюдать, как Нарцисса поправляет кружево на рукавах. То, как в ее голосе проскальзывали странные интонации, когда она окликала сестру по домашнему детскому прозвищу: «Цисси»… То, как она иногда задумчиво смотрела на звездное небо…       И наконец, во времена Первой магической, когда Пожиратели Смерти действовали гораздо более жестко… У Беллы была абсолютная сила, неограниченная власть и благословение Лорда на любые зверства. Она лично пытала до безумия Лонгботтомов и убивала целые маггловские семьи ради забавы, но Андромеда Тонкс — предательница крови, вышедшая замуж за грязнокровку — даже не пыталась скрыться.       Андромеда не зарывалась под землю, не пряталась в заколдованных министерских бункерах под Фиделиусом и не бежала из страны — она жила в обычном доме, воспитывала дочь и ходила по тем же улицам. Она была самой легкой мишенью, идеальным объектом для показательной расправы, которую Беллатрикс обязана была совершить по всем законам чистокровного кодекса — но с Андромедой ничего не произошло. И даже с ее мужем-магглорожденным — ни одной царапины за всю ту долгую войну.       Их просто… никто не тронул.       Беллатрикс, способная отыскать любого врага по капле крови, упорно обходила этот адрес стороной.       — Я не оправдываю ее, — уточнила Луна. — Но я вижу, что внутри нее есть пустота, которую ничем не заполнить. Она пытается, но пустота не закрывается, потому что она все еще любит сестру, но не может ее простить. Ей же даже никто не сказал, что она имеет право на грусть. Думаю, ей говорили только что-то вроде: «Она предательница, забудь». А как забыть ту, с кем ты делила детство?       — Она не смогла, — сорвалось с губ Драко. — Она… она действительно ее защищала. Пока весь Ближний круг уничтожал министерских ищеек, Белла просто сделала вид, что Тонксов не существует… потому что если бы Лорд узнал, он бы приказал убить их.       — Да, — кивнула Луна. — Об этом я тоже думала.       На узком предметном стекле спектрометра, заполненном прозрачным раствором, медленно проступала ровная лазурная полоса. Тонкая и почти прозрачная, всего одна фракция — критически мало для того, чтобы составить полноценное биомагическое уравнение, но это был первый маркер. Тот самый нулевой срез, который доказал, что их тактильный контур работает без погрешностей.       Благодаря лунному зайцу, пушистому свитеру и фантомной боли Беллатрикс, они смогли вычленить нужную эмоцию в чистом виде, и уровень окситоцина поднялся на необходимую величину.       — Теперь нужно сделать паузу, — сказала Луна, с некоторым сожалением размыкая руки. — И что-нибудь съесть. Пожалуйста, попроси Тиса, чтобы он принес еще пудинг.