Связанные

      Склон, по которому они спускались, был крутым и сломанным. Каменные плиты нависали друг над другом, как челюсти, некоторые выступы торчали наружу, другие уходили глубоко внутрь, и в трещинах скапливался пепел, который шевелился от горячего ветра, как живой.       Несколько раз Драко срывался, цепляясь за выступы, и каждый раз, когда его ботинок соскальзывал, в темноте внизу вспыхивали багровые зарницы.       — Здесь было землетрясение, — сказала Пандора, не оборачиваясь. — Или подмыв. Скала обрушилась и теперь здесь только спуск.       Впереди, насколько хватало глаз, тянулась красная кипящая равнина и река крови. Кровь кипела пузырями, лопалась, выбрасывая в воздух облачка пара, пар стелился над поверхностью и закручивался в спирали, когда из глубины, доносились стоны. Луна не видела тех, кто стонал — они были под уровнем, скрытые бурлящей поверхностью, но иногда, когда пузырь лопался, из него выныривала чья-то рука или голова. И тут же опускалась обратно, потому что над берегом, натянув тетивы, замерли кентавры, держа стрелы направленными вниз, в кровавую реку.       Несс, Фол и Хирон. Луна восхищенно уставилась на последнего — мудрый учитель Ясона, Ахилла, Орфея, Асклепия и Патрокла, друг Геракла, он был убит этим другом по несчастному стечению обстоятельств, и отказался от бессмертия, передав его Прометею.       Хирон медленно перевел взгляд на нее, и в его глазах, подернутых вековой дымкой этого проклятого места, промелькнуло удивление, сменившееся узнаванием, а потом — оценивающим взглядом учителя.       Драко, заметив это, инстинктивно напрягся и подался вперед, закрывая Луну от кентавра, как щит, но Луна в тот же миг сделала шаг, приближаясь к берегам Флегетона.       Хирон опустил лук и склонил голову.       — Здесь редко ступает нога того, кто ищет не забвения, — произнес он. — Добро пожаловать.       В любом другом случае это прозвучало бы издевательски среди кровавых пузырей и багрового неба Дита, но из его уст это было обычным уважительным приветствием, словно они встретились в оливковой роще его родной Лаконики.       — Забвение — удел слабых, а не мудрых, — ответила Луна, слегка склонив голову в ответ. — Я же не боюсь глубины этого потока, ибо нет большей муки, чем слепота. Здравствуй, учитель тех, кто формировал мир.       В лице Хирона что-то дрогнуло. Острие его стрелы, до того целившее в бурлящую кровь, ушло в пепел, и взгляд, полный тяжелой мудрости, сфокусировался на Луне с новой пронзительной ясностью.       — Твои слова звучат как отголоски эпохи, когда боги еще не прятали свои лица за облаками, — произнес кентавр. — С момента моего прихода в эти земли я слышал лишь мольбы о пощаде или проклятия, брошенные в пустоту. Приятно слышать голос, который не дрожит от страха.       Драко смотрел на Луну и она казалась ему ярче, чем все багровые всполохи этого проклятого места — ее прямая спина, то, как она смотрела на древнее существо, не выказывая ни капли подобострастия… Пепел, летящий с горящего неба, вдруг стал похож на пыльцу, оседающую на мраморные колонны высокого храма. Ему не потребовалось усилий, чтобы представить ее там: в легкой, струящейся ткани, с венком из оливковых ветвей, в мире, где ее странность не считалась бы безумием, а воспринималась бы как дар ясновидения.       Вдруг копыта Несса с глухим стуком впечатались в осыпающийся пепел, и стрела его лука направилась Драко в грудь.       — Приветствую вас, убийцы, — бросил он. — Вы пришли сюда, чтобы оправдать себя, или чтобы посмотреть, как горят те, кто был чуть менее удачлив?       Драко перехватил древко стрелы и с коротким щелчком отвел ее в сторону.       — Да, я — убийца, — отрезал он. — Я принял это, переварил и нашел этому место в своей истории. Мне не нужно ваше одобрение, и я здесь не за искуплением. Я здесь, потому что это мой путь, и я пройду его до конца.       Несс оскалился, нетерпеливо переступил с ноги на ногу, взбивая облака ядовитой пыли, и перевел налитый кровью взгляд на Луну.       — Горделивый мальчишка с руками по локоть в крови… это понятно. А она? — кентавр резко дернул подбородком в ее сторону. — Она тоже приняла это?       Луна вздрогнула, вскинув глаза.       Это же была… правда. Она об этом думала. Она это приняла; есть разница в том, убить невинного беззащитного человека или тирана, смерть которого спасет множество жизней — но если взвешивать это с позиции самого действия, а не результата, она была убийцей. Даже не косвенно. Она вложила смерть в чужое тело и теперь ждала, когда бомба замедленного действия сработает, и она не должна была чувствовать за это вину, и не чувствовала… пока что.       Что, если потом она начнет рефлексировать? Она уже проанализировала личность Волдеморта, поняла, что он был одиноким, что его величие загнало его в тупик, откуда он нашел выход именно через то, кем стал, поставила ему диагноз и даже начала — пусть на минуту — но сопереживать. Потом он умрет, и что, если она станет себя винить, даже понимая, что это иррационально?       Это называется аффективная диссонантная ретроспекция. После того как событие перестает быть необходимым, эмоциональный мозг начинает пересматривать его задним числом, отрывая от контекста. Если смерть Волдеморта была необходима — а она была — то со временем контекст потускнеет, а факт, что она убила, останется, и тогда возникнет ложная причинно-следственная связь: «она убила» без «потому что иначе погибли бы другие». Просто «убила». Неважно, что она знала, что тиран — не человек в этическом смысле, если под «человеком» понимать того, кто способен к эмпатии. Волдеморт был социопатом с параноидной шизофренией, его убийство — это не убийство, а устранение угрозы, как хирург удаляет опухоль, а не убивает клетки.       В нем не было ничего человеческого — больше нет, но в Луне было, поэтому ее воображение могло дорисовать ему человечность.       Нужно было срочно что-то с этим делать. Драко интегрировал свою травму. Как ей это интегрировать, если она пока даже не осознавала, что травма в принципе существует? Невозможно интегрировать то, чего пока нет.       — Ты сбрендил, если решил, что можешь марать ядом ее имя, — Драко дернул стрелу на себя, вынуждая Несса пошатнуться, и добавил, глядя кентавру прямо в налитые кровью глаза, — Она пришла сюда, чтобы удержать меня от того, чтобы я окончательно не стал таким, как вы все здесь. Она не проливала крови, и если ты продолжишь смотреть на нее так, будто она одна из вас… я вырву у тебя лук вместе с руками.       Астрал, перепуганно вспомнила Луна. Насилие. Нельзя в астрале применять насилие.       — Драко, — быстро шепнула она, тронув его за руку. — Не надо. Он прав. Ты же помнишь… Regnum Mentis. Волдеморт.       — Это другое, — тут же прорычал он, глядя на Несса с такой яростью, что даже воздух вокруг кентавра словно завибрировал от напряжения. — Это не убийство. Это хирургия. Если ты считаешь ее виновной в смерти того, чье существование было плевком в лицо жизни, то ты такой же слепец, как и те, кто ползает в той крови.       — Хирургия, — выплюнул Несс, кривя губы в подобии насмешки. — Как красиво вы, смертные, умеете подбирать слова.       Невольно Луна отступила на полшага назад. Кентавр наклонился ниже, так, что его морда оказалась в опасной близости от лица Драко.       — Посмотри на реку, — он указал хвостом на багровое варево. — Там барахтаются те, кто считал так же. Тираны, которые верили, что спасают порядок. Жертвы, которые убили своих мучителей. Религиозные фанатики, которые очищали мир от скверны. Вселенная не знает ваших моральных оттенков. Она знает только факт: жизнь прервана, поток времени изменен, чья-то искра погасла по воле другого существа.       Луна посмотрела на реку.       Кипящая кровь вываривала кожу до кости, оставляя от лиц лишь черепа. Рядом с одним черепом плавали усы, с другим — кустистые брови, с третьим — козлиная бородка. Пузыри лопались, и в каждом отражении плясали их тени — десятки, сотни теней, каждая из которых была когда-то чьей-то смертью.       Дальше, там, где река делала изгиб, рядом плавали двое, и Луна не сразу поняла, что это не случайность — их сблизила вечность, в которой они делили одно и то же заблуждение. У этих еще были лица. Жан-Поль Марат смотрел на другого — с узким лицом, скрывающим бледность под безупречной пудрой парика, и вечным вопросом в глазах, на который он никогда не получит ответа. Максимильен Робеспьер, не моргая, встречал взгляд своего друга, своего врага, своего сообщника по казням, и его губы высокомерно шевелились, повторяя одну и ту же вечную, заученную формулу: «Это было необходимо. Жертвы неизбежны. Я спасал Революцию. Спасал Добродетель».       Марат не отвечал. Он давно потерял голос.       — Не смей ставить ее в один ряд с этими… — вскипел Драко.       — Тираны, — перебила его Луна. — Именно. Там плавают тираны. По их вине погибали люди. Сотни. Тысячи. Миллионы. Ученые. Творцы. Абсолютно невинные, которые не делали никакого зла, но их перемололо государственной машиной только потому, что был жив тиран. Вон тот, — она ткнула в сторону Марата, — он не был правителем. Он был журналистом. Драко, если ты все еще думаешь, что это нечто незначительное… это не так. Кто владеет информацией, владеет миром. Перо убивает не хуже, чем меч, пистолет или палочка.       Драко замер, сжимая кулаки и глядя на кровавое варево.       — Он издавал газету «Друг народа», — Луна саркастически хмыкнула на слово «друг», — и в ней писал, что для спасения революции достаточно отрубить пятьсот голов — на гильотине. Через год он поднял планку до десяти тысяч. Еще через два официально потребовал уничтожить двести шестьдесят тысяч человек за один день.       Перестав насмешливо щуриться, Несс опустил лук и в его глазах промелькнула тень замешательства.       — Но это статьи. Были не только статьи. Он был главой Наблюдательного комитета Коммуны и лично срежиссировал бойню, которую после назвали Сентябрьскими убийствами. Он целенаправленно разжигал панику, заявляя, что заключенные в тюрьмах готовят бунт, — Луна сомкнула губы. — В результате за пять дней толпа зверски забила топорами и пиками более тысячи человек. Среди них были не только заговорщики — там были обычные карманники, проститутки, душевнобольные и около двухсот священников, отказавшихся нарушить присягу.       Пандора начала медленно аплодировать — ее хлопки эхом разносились над кипящей рекой. Небо над ними вздрогнуло, багровые всполохи стали ярче, окружающая адская равнина будто притихла, впитывая в себя слова.       — После он масштабировал резню на всю страну, и пока в парижских тюрьмах еще текла кровь, лично подписал и разослал по всем департаментам Франции циркуляр, прямым текстом призывающий провинции повторить этот опыт и уничтожить потенциальных врагов на местах до того, как солдаты уйдут на фронт, — продолжила Луна, не повышая голоса. — Наконец, Марат фактически возглавил восстание против жирондистов, которые пытались удержать страну от террора. Он призвал санкюлотов к оружию, заблокировал Конвент и добился ареста двадцати двух лидеров нации. Почти все они закончили жизнь на гильотине.       Несс отступил на шаг.       — А когда в Париже начался голод, он узаконил мародерство, написав в своей газете, что разграбление нескольких магазинов и повешение спекулянтов у их дверей быстро положат конец злоупотреблениям. На следующий же день толпы начали громить лавки, — завершила Луна, вскинув подбородок. — Думаете, он бы на этом остановился? Нет. Но его остановили. Ее звали Шарлотта Корде. Ей было двадцать четыре года. Она не была заговорщицей, не была шпионкой и не служила ни одной партии — она была дворянкой. Она много читала. Она видела противников Марата своими глазами и слушала их речи.       Драко перехватил ее ладонь, крепко сжимая ее пальцы в своих, но Луна, воодушевившись рассказом, вырвала руку, взмахнув по направлению к реке.       — Шарлотта не стала долго думать и колебаться. Она купила нож, поехала в Париж и пробралась в дом Марата. Он сидел в ванне — у него была экзема, и он почти не выходил из воды. Она назвала имена жирондистов, бежавших в Нормандию, он сказал, что в скором времени отправит их всех на гильотину, и тогда она ударила его ножом в грудь, — глаза Луны ярко сверкнули. — Дважды. Этого хватило. Потом она сказала, что убила одного, чтобы спасти сто тысяч.       В наступившей тишине было слышно, как лопаются кровавые пузыри. Хирон смотрел на Луну с истинным уважением.       — А что было с ней? — спросил Драко. — Шарлотта. Что стало с ней?       Луна горько усмехнулась.       — Через четыре дня ей отрубили голову.       Вместо страха слова Луны отозвались в Драко ледяным бешенством. Перед глазами всплыли другие лица — те, что в министерских кабинетах решали, кто герой, а кто — опасный элемент…       Он слишком хорошо знал, как работает эта машина: как имя истинного вершителя вымарывают из хроник, а правда искажается в угоду удобному мифу, и знал — помнил — что Луна боится, что с ней произойдет то же самое. Потому что — кто ее защитит? Она не верила в то, что ей поможет Поттер, не верила даже, что ей посочувствуют, она лишь надеялась, что ее не будут судить… И в помощь Драко она не верила, может, даже не потому, что не думала, что он за нее не заступится — просто не считала, что он способен это сделать, когда сам Пожиратель Смерти и по закону должен отвечать за это.       Раньше он пытался ее успокоить, говоря, что поможет в сокрытии следов, что похоронит ее тайну и изменит летописи — но она не казалась спокойной. Она отвернулась к окну и Драко почти физически ощутил стену, повисшую между ними, и они, наверное, так и сидели бы в тот вечер в молчании, если бы он не начал листать «Придиру», видя в каждой статье Ксенофилиуса отдельно зашифрованное послание для нее…       …ее отец — журналист. Она говорила, что информация владеет миром, с таким же вдохновенным блеском в глазах, как о своих исследованиях. Она описывала людей, вошедших в историю, словно они были ее знакомыми…       Драко будто окатило ледяной водой.       Она боялась забвения. Она не могла не бояться. Она выросла среди книг, газет, истории и памяти, и, может, предпочла бы умереть, но запомниться, чем выжить, оставшись неизвестной.       Шагнув к ней, Драко взял ее за подбородок, заставляя смотреть не на кипящий Флегетон, а прямо на себя.       — Послушай меня внимательно, — отчеканил он. — Тебя никто не будет судить. У меня остались активы, о которых не знает даже Министерство. Я скуплю всех свидетелей, я перепишу все протоколы, я выстрою вокруг нас такую сеть связей — от верхушек магического суда до самых грязных подпольных синдикатов — что любой, кто посмеет поднять на тебя руку, мгновенно окажется в вакууме.       Луна шире распахнула глаза.       Драко подался чуть ближе, перейдя на шепот.       — Я сделаю тебя легендой. Ты будешь в учебниках, твой портрет будет на карточках из шоколадных лягушек в золотой рамке, и ты получишь Орден Мерлина первой степени. Они будут произносить твое имя с тем же благоговением, с каким раньше шепотом поминали Лорда.       Они были в астрале, и здесь Луна ощутила бы его ложь, но он не врал. И — она чувствовала — он бы не передумал.       Когда Драко говорил о любви, она не ощущала эту уверенность так остро, хотя он был уверен, просто она сама колебалась — а это было другое. Любовь — это субъективно, и нельзя гарантировать, что завтра она не исчезнет, не трансформируется или не окажется ошибкой восприятия. Чувства — это нейрохимия, которая может дать сбой. Она верила, что Драко думает, будто любит ее, но верить в то, что это навсегда — для нее было бы антинаучно, и себе она тоже не могла гарантировать, что никогда его не разлюбит.       Но обещание сделать ее легендой — это не про чувства.       Это про действие, про ресурсы, которые у него есть, про власть, которую он может использовать, и про механизмы, которые он готов запустить. Это можно спланировать, просчитать и реализовать, и это не зависит от того, будет ли он любить ее завтра — это зависит от того, есть ли у него сейчас активы, связи и решимость, а Луна видела эту решимость в астрале — там, где ложь невозможна.       — Ты сделаешь это, — завороженно прошептала она, не спрашивая, а утверждая. — Боже, Драко, ты действительно это сделаешь.       — Ты не понимаешь, — Драко чуть сильнее сжал ее ладони. — Даже если бы ты взмолилась об обратном, даже если бы ты хотела остаться в тени и быть просто Луной — я бы не позволил. Мне это нужно не меньше, чем тебе. Я не собираюсь прятать свою жену от министерских ищеек или от грязных слухов. Ты будешь лучшей, потому что это твой истинный масштаб. Ты уничтожила Лорда, не поднимая палочки, и я не позволю миру забыть или исказить это.       Луна подумала, что светлые, книжные, каноничные правильные девочки в такой момент наверняка бы испуганно отпрянули.       Идеальная героиня из романтической прозы, взращенная на принципах абсолютного гуманизма, усмотрела бы в планах Драко лишь новое проявление гордыни, амбиций и темного малфоевского эгоцентризма, и, услышав его клятву, посмотрела бы на него с укоризной и грустью.       Она бы отказалась от купленных судьей, подкупленных свидетелей и переписанных летописей, потому что магия и правда не продаются за золото, и потому что сделала то, что должна была, не ради славы и не ради Ордена Мерлина, а ради того, чтобы спасти невинные жизни.       Ее бы испугало желание Драко выстроить вокруг нее сеть из грязных синдикатов и сделать из нее нового кумира. Она решила бы, что Драко пытается заменить один культ личности другим, сделав из нее Лорда в юбке, в то время как она хочет простого тихого мира, где никто никого не убивает, и где они смогут отмыть руки от этой грязи, а не возводить ее в абсолют. Она назвала бы это гордыней, и искала бы очищения через смирение, безвестность и тихое искупление где-нибудь на окраине мира.       Она бы хотела остаться прозрачной и незаметной, свято веря, что истинное добро должно твориться в тишине, а любая попытка вписать себя в историю с помощью манипуляций и власти — это сделка с дьяволом.       Здесь и сейчас Луна поняла, что готова пойти на сделку с дьяволом не только ради знаний.       — Я никогда не просила бы об обратном, — проговорила она, глядя Драко прямо в глаза. — Хотя я никогда не хотела быть героиней. Героини — это те, кто берет в руки меч, красиво гибнет на амбразурах или стоит на баррикадах, вдохновляя толпу, а я не солдат. Я ученый… и именно поэтому я хочу быть легендой.       В конце концов, она верила ему, потому что Драко Малфой, наследник древнего рода, наверняка знал, как строить империи, и не боялся испачкать руки, потому что они уже были испачканы.       Подавшись вперед, Луна прижалась лбом к его лбу и сказала ему прямо в губы:       — Сделай так, чтобы я вошла в историю.       Драко не ответил словами.       Пальцы скользнули по ее затылку, зарылись в светлые волосы, пахнущие астральным ветром и чем-то далеким, напоминающим живой мир — и их губы встретились.       Он целовал ее так, будто заключал сделку — глубоко, медленно, со знанием дела; он знал, что теперь ее судьба в его руках, и принимал эту ответственность как привилегию. Губы у него были горячими и немного шершавыми — ад не щадил никого, даже тех, кто проходил через него транзитом.       Луна не закрывала глаза, чтобы видеть, как его ресницы дрожат, как тени от них падают на скулы, как в уголках губ затаилась какая-то умиротворенная улыбка, будто он наконец-то сделал то, что должен был сделать давно. Будто все предыдущее было только предисловием, а сейчас началась настоящая жизнь.       Наконец Луна вспомнила, где они, и первой нехотя отстранилась, положив ладонь Драко на грудь.       Несс вдруг отвел взгляд в сторону, смущенно переминаясь с ноги на ногу. Хирон стоял неподвижно, сложив руки на груди, и глядя на них с почти отеческим одобрением. На губах Пандоры играла лукавая улыбка.       — Ты боялась того, что она может улететь навсегда, — сказал Драко, обращаясь к матери Луны. — Ты хотела для нее жизни? Я подарю ей бессмертие, и даже через столетия ее имя будет звучать как синоним справедливости. Можешь быть спокойна: твоя дочь не просто останется на земле. Она будет ею владеть.