Связанные

      Мир застыл в томительном ожидании.       Бескрайнее поле уходило к горизонту, где серая мгла смешивалась с багровым заревом адского неба. Выжженная потрескавшаяся земля была покрыта слоем пепла, который поднимался облаками при каждом шаге. В воздухе пахло серой и горелой плотью, но этот запах был не резким — тягучим, как будто его вываривали веками, пока он не перестал вызывать отвращение и стал просто частью атмосферы.       Между бесчисленными каменными гробницами ползли адские огни, струясь, как жидкая лава, обтекая саркофаги, затекая в трещины, застывая и снова приходя в движение. От них исходил такой жар, что воздух над гробницами дрожал, и каменные плиты раскалялись добела. Крышки саркофагов были откинуты, и изнутри доносились стоны.       Пандора останавливалась у каждой гробницы, постукивая пальцем по раскаленному камню, словно проверяла на слух спелость арбуза.       — Джим Джонс до сих пор жалуется, что его паства не оценила послевкусие напитка, — она качнула головой, даже не глядя на корчащуюся внутри фигуру. — А Сёко Асахара все пытается применить техники медитации, чтобы хоть немного остудить свои нервные окончания.       Луна посмотрела в саркофаг, где метался человек в дешевом костюме, когда-то белом, а теперь сером от пепла. Обрюзгшее лицо с морщинами от постоянной гримасы фальшивой улыбки было перекошено от боли, он шептал быстро и бессвязно, произнося обрывки проповедей и какие-то бессмысленные обещания. Его унизанные дешевыми перстнями руки впивались в раскаленные стенки, и плоть плавилась, но он не замечал. Он все еще верил, что его слова могут спасти. Даже здесь. Даже в аду.       — Храм Народов, — фыркнула Пандора. — Начинал он, как многие из них, с вполне себе гуманистических лозунгов: равенство, братство, борьба с расовой сегрегацией. Вполне приличная оболочка, не правда ли? Но это всегда ловушка. Как только он понял, что люди готовы отдать ему не только десятину, но и свою волю, Храм начал превращаться в изолированную клетку.       Пламя вокруг саркофага Джонса на секунду взметнулось выше, освещая его гримасу.       — Сначала был переезд в джунгли Гайаны, подальше от глаз тех, кто мог бы задать неудобные вопросы. Джим учил их не верить никому, кроме него, даже собственным глазам и инстинктам самосохранения. Он приучал их к мысли, что мир снаружи — это ад, а только внутри, под его присмотром, существует жизнь, — свет от лавового потока отразился в глазах Пандоры холодным блеском.       Луна читала о нем в книге, которую папа привез из одной из своих поездок. Там были фотографии: улыбающиеся люди в спортивных костюмах, дети, держащиеся за руки, молодые женщины с цветами в волосах… и все они умерли в один день по его приказу, а он умер после, уколов себе в вену яд, когда понял, что его мечта рухнула.       — Ты видишь, как он держится за свои перстни? — Пандора указала на плавящиеся пальцы сектанта. — Это те самые символы власти, которые он раздавал своим приближенным, чтобы они чувствовали себя избранными. В итоге, когда пришел финал, он устроил им революционное самоубийство. Более девятисот человек, включая детей, выпили яд под его диктовку. Джим убедил их, что это последний акт верности, способ уйти из мира, который их предал.       В другом саркофаге сидел человек в черной мантии, которую когда-то носили буддийские монахи. Его лицо было настолько спокойным, что это спокойствие казалось почти жутким: глаза были закрыты, губы шевелились, повторяя мантру, вокруг него плавали очки в тонкой оправе. Сёко Асахара пытался достичь просветления, как учил своих последователей.       — Он до сих пор считает себя пророком, — сказала Пандора. — Даже после того, как его приговорили к смерти. Даже сейчас. Он медитирует, потому что верит, что если достигнет нужного уровня, то сможет выйти и начнет все заново.       Драко стоял неподвижно, сложив руки на груди.       — Почему они здесь? — спросил он, кивнув на саркофаги. — Я не о том, почему они наказаны. Я о другом. Они все — лидеры. Они создавали системы, строили иерархии, внушали страх. Но ведь каждый из них, даже Джонс или этот… монах, начинал с того, что сам был чьим-то инструментом. Они выросли из того же дерьма, в котором варились их последователи.       — История их происхождения, их детство, их собственные травмы и те, кто когда-то сломал их самих — все это не имеет никакого значения, — отрезала Пандора. — Да, многие из них были инструментами, прежде чем сами стали управлять, но посмотри, что они сделали. Они не просто убивали тела — это было бы слишком примитивно и, в каком-то смысле, гуманно. Они же совершили преступление куда более тяжкое: убили разум тех, кто им доверился. Они выжгли способность людей критически мыслить, превратив их в живые оболочки, лишенные воли и права на собственное «я».       Адские огни вспыхнули ярче, озарив очередной саркофаг. Там был на вид обычный мужчина, крепкий, с широкими плечами и тяжелой челюстью. Черные кудри прилипли к потному лбу, на губах застыла кривая усмешка — что-то вроде досады: ну как так вышло, почему он здесь, а не там, где планировал? Вокруг саркофага, обвивая его, как живые цепи, скручивались призрачные змеи, обвивая его шею, плечи и запястья. Каждое движение Адольфо Констанцо отдавалось металлическим лязгом, будто под его кожей были не кости, а цепи.       — Их грех не в том, что они кого-то заставили страдать, а в том, что они вырвали с корнем само понятие человеческой личности у тысяч людей. Это намного хуже, чем просто нажать на курок, — Пандора снова перевела взгляд на саркофаг Джонса, где тот продолжал свой бессвязный шепот. — Мир прощает многое, но никогда не прощает кражу души.       Луне стало немного жутко: тот ритуал Лугнасада… не было ли и это кражей души? Конечно, нет, и теперь она знала, что действовала не совсем по своей воле, и все-таки… но она ничего не навязывала Драко, она сразу предложила все отменить, он отказался от этого, он сохранил свою волю, она просто накручивала себя заново, потому что сама до сих пор не могла себя простить за нарушение этики эксперимента.       В глазах Драко отражалось пламя саркофагов.       — Почему они пошли за ними? — спросил он почти с вызовом. — Люди же не идиоты. У них есть глаза, есть ум, есть инстинкт. Почему они добровольно шли в эту мясорубку, позволяя этим… — он кивнул на Джонса, — …этим мясникам отрезать им головы?       Пандора чуть прищурилась, словно делясь секретом, который слишком прост, чтобы в него верили, но слишком страшен, чтобы его игнорировать.       — О, Драко, они не шли в мясорубку. Они пошли туда, где им обещали дом, — она неспешно прошлась вдоль ряда саркофагов. — Все начинается с изоляции. Сектант всегда первым делом отрезает человека от его корней — от семьи, от друзей, от работы, от всего, что составляло его прежнюю реальность. Человек оказывается в вакууме, где единственным источником правды становится голос лидера.       Луна увидела саркофаг, который был меньше других — не монументальная гробница, а скорее тесная каменная рака, будто кто-то специально сжал пространство, чтобы тот, кто внутри, не мог даже выпрямиться в полный рост. Крышка была сдвинута едва на четверть, и из узкой щели вместо жара сочился сырой холод.       Человек внутри сидел, скрючившись, поджав колени к груди, и это выглядело неестественно — будто кто-то сломал ему кости, а потом сложил заново. У него было лицо, которое могло быть добрым. Пухлые щеки, мягкий подбородок, светлые волосы, прилипшие к вискам; если бы Луна встретила его на улице, она бы подумала, что это учитель начальной школы, или пекарь, или отец троих детей, который по выходным водит их в парк кормить уток.       — Затем идет бомбардировка любовью, — продолжила Пандора. — Человека, который чувствовал себя лишним или потерянным, внезапно окружают вниманием, заботой и чувством принадлежности к высшему братству. Ты понимаешь, какая это ловушка? Когда ты годами чувствуешь холод, то пойдешь за любым, кто подаст тебе чашку горячего чая, даже если в ней яд.       Рок Тьеррио зашевелился, его губы дернулись, будто он хотел что-то сказать, но вместо слов из горла вырвалось только сиплое бульканье, какое издают младенцы, когда пытаются заговорить раньше, чем научились. На внутренних стенках саркофага были тысячи царапин, одни поверх других — кто-то скреб ногтями по камню, пытаясь выцарапать выход, имя, молитву — что угодно.       — Когда критическое мышление парализовано благодарностью, лидер вводит новую систему языка, — голос Пандоры звучал монотонной рекой. — Они создают свой сленг, свои термины, свои сакральные смыслы. Ты перестаешь понимать мир снаружи, и начинаешь видеть его только через фильтры секты. А дальше — страх и вина. Любая ошибка — твоя. Любая неудача — свидетельство недостаточной веры. Лидер делает так, что ты начинаешь бояться собственного разума, считая его грязным или непросветленным.       Драко стоял неподвижно.       Пандора лениво пнула комок пепла.       — И наконец — постепенное повышение ставок, — завершила она. — Ты не прыгаешь в пропасть сразу. Сначала тебя просят отказаться от мелочи, потом — от принципов, потом — от собственности, и в конце — от собственной жизни. К тому моменту, когда доходит до края, ты уже настолько зависим от этого дома, что сама мысль о возвращении в обычный мир кажется тебе невыносимой пыткой. Ты уже не принадлежишь себе.       — Он отрезал им конечности, — заговорила Луна, кивнув на Тьеррио. — Кухонным ножом. Потому что верил, что так они избавляются от греха. Ампутация как экзорцизм. Он сказал одному из них, что его рука — это сосуд дьявола, и тот человек сам попросил отрезать ее. Он умолял. Он благодарил, когда лидер секты взялся за нож.       — Слишком знакомый алгоритм, не находишь? — голос Драко прозвучал неестественно сухо.       Власть Темного Лорда строилась на той же изоляции и на тех же фильтрах восприятия. Разве не отрезали их от нечистокровных друзей? Разве не требовали отказа от прежних привязанностей, чтобы заменить их фанатичной преданностью единственному источнику истины? Разница была лишь в масштабах и в том, что этот маггл в саркофаге был помешан на чистоте плоти, а его собственный лидер — на чистоте крови, но суть оставалась той же: перекраивание человека до тех пор, пока от оригинала не останется ничего, кроме покорности.       — Мы называли это верностью, — Драко криво усмехнулся. — Мы называли это чистотой и высшим порядком. Но суть… — он кивнул в сторону царапин на камне, — суть та же. Только вместо чая с ядом — метка на руке, которая никогда не позволит забыть, кому именно ты принадлежишь.       — А еще, — сказала Пандора, — они заставляют своих адептов становиться палачами. Это единственный способ окончательно уничтожить личность — испачкать руки последователя чужой кровью так, чтобы пути назад не осталось. Аум Синрикё, — она кивнула в сторону медитирующего Асахары. — Он приказал им выпустить зарин в токийском метро. Эти люди, обычные клерки, инженеры, студенты, вскрывали пакеты с отравляющим газом, веря, что спасают мир от апокалипсиса.       Токийское метро. Зарин…       Это было два года назад, но Луна вспомнила это так отчетливо, будто это было вчера.       Двадцатое марта. Гостиная Рейвенкло, камин, уютный полумрак, и Чоу, сидящая на подоконнике. Она не плакала, тогда, до гибели Седрика, Чоу вообще редко плакала — может быть, поэтому Луна запомнила это так хорошо. Чоу сидела, поджав колени к груди, и смотрела куда-то в окно, на Черное озеро, которое в начале весны еще было сковано льдом.       К ней тогда подошла Падма. Потом Тесса. Потом Эли, нерешительно, сжимая в руках чашку чая. Потом парни… и наконец ее окружили все.       Чоу рассказала им не сразу. Сначала она просто сидела, обхватив себя за плечи, и смотрела в пустоту, а потом, когда Эли поставила перед ней чашку с мятным чаем, Чоу вдруг заговорила — быстро, голосом на тон чуть выше обычного, будто она пыталась удержать слова от того, чтобы разлететься.       Ее тетя. Младшая сестра ее матери. Ее звали Тачибана Хотару, она жила в Токио, работала в небольшой галерее в районе Гиндза, продавала акварели и иногда керамику. Утром двадцатого марта она ехала на работу. В вагоне было многолюдно — час пик, люди зажаты между поручнями и чужими спинами, кто-то читал газету, кто-то слушал музыку через наушники. Она не заметила, когда пакет с зарином вскрыли. Никто не заметил. Первым симптомом была слезоточивость — тетя подумала, что это аллергия на чьи-то духи. Потом она потеряла сознание.       Чоу говорила, и ее голос становился все тише. Падма взяла ее за руку, Тесса принесла плед, Эли тихо заплакала, хотя никогда не знала ее тетю.       Хотару спасли. Она была в числе тех немногих, кто находился в самом эпицентре и выжил: ее магия инстинктивно сработала как щит, частично нейтрализовав яд, но она все равно провела три недели в реанимации под капельницами, и маггловские врачи не могли объяснить, почему ее органы не отказали, когда люди вокруг получали тяжелейшие отравления.       — Там чуть не погибла тетя Чоу, — сказала Луна вслух. — Она волшебница, и поэтому осталась жива, но двое пассажиров, сидевших прямо напротив нее в вагоне, скончались до приезда медиков. А еще сотни ослепли.       Пандора повернулась к ней.       — Чоу была в ужасе, — Луна закусила губу. — И в ярости. Она кричала в гостиной, что эти люди просто ехали на работу, просто хотели жить…       — Значит, ей повезло, — произнес Драко. — А те, кто остался на платформе… они просто стали статистикой для тех, кто вскрыл пакеты.       — Они не были палачами по своей сути, — мягко проговорила Пандора. — Их сломали, их сознание вывернули наизнанку, чтобы они могли исполнить приказ, веря в спасение. Разве твой случай не был тем же?       Вдруг Драко резко вскинул голову.       — Нет, — отрезал он. — Не нужно превращать меня в жертву обстоятельств. Это оскорбительно.       Невольно Луна засмотрелась; он стоял даже слишком прямо, будто его позвоночник был выкован из стали, из которой делают мечи, которые не тупятся даже после сотни ударов о камень. В багровых отсветах шестого круга его платиновые волосы казались выбеленными добела, обесцвеченными самим адом, будто он уже прошел сквозь огонь.       — Я прекрасно понимал, что происходит, — продолжил Драко. — Я видел лицо каждого, кого обрекал, и я знал, что передо мной человек, у которого есть планы, чувства и жизнь. Я не прятался за высшую цель. Я делал это с полным осознанием того, что я уничтожаю.       Луна чуть склонила голову набок. Он отказывался от единственного утешения, которое ад мог ему предложить: права сказать «меня заставили». Он не хотел этого права. Он предпочитал стоять с прямой спиной под градом обвинений, которые сам на себя возложил, чем лежать в саркофаге с табличкой «жертва обстоятельств»…       И это было прекрасно.       Не той красотой, о которой пишут в стихах, не профилем на фоне заката, не развевающимся плащом, не благородной бледностью — это была красота чего-то, что отказалось сломаться. Клинок, которым точили ножи столько раз, что от него осталась тонкая полоска металла, но он все еще режет.       — Разница в том, что ими двигала ложная вера, — продолжил он, глядя на Луну. — А мной двигал страх. И я выбрал этот страх. Я выбрал убить, чтобы сохранить себя, а не рискнуть собой. Я знал, что делаю. Я не был одурачен. И если ты, Пандора, хочешь помочь мне, пытаясь списать мою волю на принуждение — ты делаешь меня слабее. Я не был инструментом, который не понимал, что делает. Я был палачом, который решил, что его жизнь стоит дороже, чем другие.       Луна смотрела на него, и ее накрывало облегчение.       Ему стало… не лучше, но иначе.       До этого Драко метался между двумя полюсами: самоуничтожение и ненависть к себе — «я чудовище» и избегание с диссоциацией — «я инструмент». Оба полюса были ложными, потому что оба отрицали его субъектность. В первом случае он был просто злом, во втором — просто орудием, и ни то, ни другое не оставляло ему места как человеку.       А сейчас: я сделал это, я знал, что делаю, и я несу это сам.       Раньше он словно тонул в болоте и отчаянно бил руками, только бы выплыть, но чем сильнее бился, тем быстрее уходил под воду — а теперь он перестал биться, лег на спину и посмотрел в небо. Он не утонул — он просто перестал делать вид, что может не быть в этом болоте.       И болото перестало его засасывать.       Драко выпрямился, расправляя плечи, посмотрел на Пандору с вызовом, перевел взгляд на Луну, и вызов в его глазах тут же сменился щемящей ее душу нежностью.       — Я знаю, что сделал, — он протянул руку к ней, замирая в дюйме от ее рукава. — И я не собираюсь просить прощения у мертвых. Но я здесь, с тобой. Я могу пройти через этот ад, не сломавшись.       Она смотрела на него и думала, что вот он — тот самый дракон, которого она когда-то позвала, сама не зная, зачем. Не вьючный зверь, не цепной пес, не механизм, который можно разобрать на детали и собрать заново. Настоящий дракон с чешуей, на которой застыла чужая кровь, и с глазами, которые видели то, что другим не снилось даже в кошмарах.       В нем не было прежней малфоевской надменности — той, которая прирастала к нему, как кожа, и которую он сбрасывал с таким трудом. Это было что-то другое. Не поза, не щит, не броня… просто его осанка. Прямая. Потому что он больше не хотел сгибаться.       Луна заметила это давно — как он держится. Даже когда падал на колени, даже когда сжимал ее руки так, что оставались синяки, даже когда стоял на краю и смотрел в пропасть — его спина оставалась прямой, будто внутри него был стержень, о который тупились все удары. Будто кто-то когда-то сказал ему: «Ты — Малфой. Ты не ломаешься» — и он поверил так сильно, что это стало правдой.       Вьющееся пламя саркофагов отражалось в его серых глазах, и Луна вдруг подумала, что драконы, наверное, смотрят на мир именно так: не отводя взгляда, не мигая и не боясь того, что видят.       Его лицо, когда он смотрел на нее, теряло ту хищную остроту, которая делала его похожим на натянутую тетиву. Скулы оставались острыми — их не спрячешь — но уголки губ смягчались, и в глазах вместо вызова появлялось что-то… нежность? Но не в том смысле, который вкладывают в это слово поэты. Нежность — это мягкость, тепло, убаюкивание, а здесь было другое — здесь была тишина после бури.       Он не был светлым рыцарем из сказок, которые читала Эли, у него не было белого плаща и сияющих доспехов, его доспехами были шрамы, а плащом — тень, которую он отбрасывал. Он не спасал принцесс из башен — он сам был заперт в башне, и его освобождение не было громким и героическим. Оно было тихим. Просто он решил, что больше не будет врать себе о том, кто он.       — Посмотри, Луна, я не прячусь за чужие грехи, — сказал Драко. — Я стою прямо. Разве не этого ты хотела?       Луна не стала брать его за руку.       Сделав шаг вперед, она обхватила его за шею и потянула на себя так, что ему пришлось склониться, опустив голову к ее плечу.       — Да, — сказала она. — Этого я и хотела.       Его руки на долю секунды зависли в воздухе, а затем он медленно и тяжело обнял ее в ответ — словно вплавился в нее, укрывая своим телом и удерживая так, будто только она не давала ему развеяться пеплом в этом багровом мареве.       — Ты не представляешь, что ты делаешь, — его голос прозвучал ей на ухо, вибрируя в тишине. — Ты берешь на себя ту тьму, которую я ношу. Теперь она принадлежит нам обоим.       — Ты еще не понял? — усмехнулась Луна, отстранившись так, чтобы видеть его лицо. — Кем ты считаешь меня? Ангелом? Но ангелы — это не хранители с крылышками, это огненные мечи, это воины, при виде которых люди падают ниц, потому что иначе не выдержат. Я студентка Рейвенкло. Я хочу узнавать этот мир и изучать, а не спасать его.       Драко наклонился ближе, прикасаясь лбом к ее лбу.       — Конечно… вселенная же не знает моральных категорий, правда? — он горько, но с невыразимой любовью усмехнулся. — Дуальность — это иллюзия для тех, кто боится заглянуть за горизонт… кварк не знает, что он злой, когда рождается в столкновении, электрон не спрашивает, куда ему лететь, сверхновая не думает о принципах, когда взрывается…       Луна изумленно взмахнула ресницами.       — Ты цитируешь меня, — произнесла она с тихим удивлением. — Воспроизводишь фразеологическую конструкцию, которую я использовала в состоянии аффекта, с точностью до интонационных маркеров.       Он погладил большим пальцем ее скулу, наблюдая за движением ее ресниц. Этот контраст восхищал: она только что властно притянула его к себе, признав его тьму, а секунду спустя уже препарирует его речь, раскладывая их близость на фразеологические конструкции… И она не нервничала сейчас — по крайней мере, не боялась. Просто была собой.       — А как иначе? — его голос стал бархатным. — Ты помнишь, как именно ты это сказала. Я помню каждый слог. Это мой личный закон физики, который удерживает меня от того, чтобы окончательно не раствориться в энтропии этого ада.       — Это неожиданно, — Луна чуть склонила голову набок. — И приятно. Это… много значит для той, кто привыкла, что ее слова улетают в пустоту.       — Твои слова никогда не улетают в пустоту, — уверенно сказал Драко. — Я буду слушать тебя, даже если бы сама вселенная замолчала. Если ты хочешь, я могу повторить все, что ты когда-либо говорила. Каждую научную теорию, каждый вывод, каждую твою попытку осмыслить этот бардак. Я помню их все. Ты никогда не говоришь в пустоту, Луна. Ты говоришь в меня.       Луна моргнула, мысленно признавая, что вероятность того, что в конце всего он ее бросит, только что упала с семидесяти четырех процентов до пятидесяти двух.       — У тебя эйдетическая память на вербальные паттерны, — с искренней нежностью улыбнулась она. — Или ты интегрируешь чужие семантические поля в свою когнитивную карту. Это редко встречается у людей с твоим типом нервной системы.       Внезапно Пандора издала тихий звенящий смешок.       — Вы удивительны, — произнесла она. — Так пытаться скрыть обнаженные души за терминологией… это очень по-семейному.       Глянув на мать, Луна вспомнила, где они находятся, посмотрела на бормочущего Джонса, на медитирующего Асахару, на адские огни — и не отстранилась от Драко, решив, что говорить о любви в астральном путешествии на шестом круге Ада более чем в ее стиле.       — Знаете, когда Ксенофилиус решил, что должен объясниться, он пришел ко мне с блокнотом и начал с теории вероятностей, — Пандора чуть склонила голову, словно воспроизводя ту сцену в памяти. — Он сказал: «Дора, учитывая текущую скорость расширения пространства и статистическую неизбежность того, что наши траектории пересеклись, я вынужден классифицировать наше взаимодействие как единственную константу, имеющую смысл в условиях энтропии системы. Мое предпочтение твоего присутствия перед любым иным агентом в известной мне реальности достигает критического значения, при котором независимое функционирование моих нейронных сетей становится невозможным. Я предлагаю синхронизировать наши биографии для минимизации информационного шума».       Луна очень живо представила себе папу в тот момент — его лицо, в котором всегда отражалось легкое безумие гения, не вписавшегося в рамки обыденности, нездешний взгляд, манеру говорить быстро, будто мысли едва успевают за речью… Вот он стоит перед Пандорой, сжимая в руках затрепанный блокнот, в котором графики вероятностей перемешаны с зарисовками невиданных существ, неловко поправляет воротник, и голос звучит сухо и почти официально, хотя за каждой фразой скрывается дрожь…       — А я, — Пандора улыбнулась шире, — взяла его за руку, чтобы он почувствовал, что я — не теоретический агент, а реальный физический объект, и сказала: «Принято. Мы переходим в состояние квантовой запутанности, где твои переменные становятся моими, а неопределенность системы стремится к нулю. Уравнение решено».       — Квантовая запутанность, — негромко повторил Драко, обращаясь к Луне. — Значит, вот как это называется, когда твое присутствие становится единственным, что исключает энтропию вокруг меня.       Прядь светлых волос упала ему на лоб, частично скрывая взгляд. Ладонь легла на ее затылок, пальцами переплетаясь с ее волосами, удерживая ее, как самое драгоценное, что когда-либо было в его руках. Глаза отражали багровые сполохи пламени, лижущие каменные гробницы, и были такими живыми, словно в них догорала целая сверхновая.       Луна хотела поцеловать его. Чтобы он ее поцеловал. Прямо здесь, прямо сейчас, неважно, кто смотрит… но тишину нарушил голос Пандоры.       — Уравнение решено для нас, — мать обвела взглядом застывших в своих каменных гробницах еретиков, — но для вас это лишь часть вычислений.       Реальность треснула, открывая спуск, откуда пахнуло гарью, серой и чем-то металлическим. Драко мгновенно сократил дистанцию, превращаясь в живой щит — одна рука жестко и уверенно легла на талию Луны, второй он почти принудительно прижал ее к себе.       Пандора смотрела на них с бесконечным умилением и какой-то тихой печалью.       — Держи ее крепче, — сказала она. — Впереди седьмой круг.