Связанные

      В Девятом круге был только холод.       Ледяной ветер ударил в лицо, когда они вышли из последнего рва, и Драко инстинктивно притянул Луну ближе.       Перед ними расстилалось прозрачное озеро — настолько прозрачное, что казалось не водой, а огромным куском горного хрусталя, в котором застыло время. Лед уходил вниз, насколько хватало глаз, и в его глубине, вмороженные на разную высоту, виднелись фигуры. Некоторые — по грудь, некоторые — по горло, некоторые — целиком, как мухи в янтаре, застывшие в тех позах, в которых их застала вечность.       Пандора пнула ботинком замерзший выступ, и над озером разнесся звон, как от разбитого бокала.       — Пояс Каина. Место, где тепло становится самым дефицитным товаром в мироздании, — усмехнулась она. — Все эти господа — эксперты по предательству.       Драко замедлил шаг, глядя вниз.       Грешники стояли, замороженные в лед по шею и склонив головы в вечном покорном поклоне. Кожа тех, кто оказался ближе к поверхности, приобрела синюшный оттенок, словно лед вытянул из них последние остатки тепла еще века назад. Лица, искаженные судорогой застывшего раскаяния или, наоборот, сохранившие следы тщетных попыток оправдания, смотрели в ледяную бездну под собой, словно они все еще пытались найти там ответ на свой единственный вопрос: «Стоило ли оно того?» В глазах застыли непрозрачные кристаллики слез, превращаясь в ледяные корки — это лишало их возможности даже зажмуриться.       Луна остановилась над одной из фигур, узнав лицо.       Даже в застывшем виде султан Мехмед II сохранил величие. Шлем, когда-то богато украшенный, примерз к вискам, широкие плечи не ссутулились под тяжестью льда, крупный ястребиный нос с высокой горбинкой нависал над жестко сжатыми тонкими губами, застывшими в гримасе абсолютного высокомерия.       — Когда он взошел на престол, то приказал убить своего брата, чтобы избежать борьбы за власть, — сказала Луна. — А потом узаконил это на государственном уровне.       Драко остановился рядом с ней, скрестив руки на груди.       — Правители всегда делили трон, — сухо произнес он. — Он просто делал то, что считал нужным. Разве это делает его предателем? Он принял правила игры, которые написали задолго до его рождения.       — Этот брат был младенцем, — усмехнулась Луна. — Хотя, с точки зрения государственного прагматизма это было единственным средством предотвратить гражданскую войну. В Османской империи не существовало понятия первородства.       — Паршиво родиться в семье султана, — бросила Пандора, словно констатируя некий очевидный закон природы.       Драко отвел взгляд от безмолвного лица Мехмеда, и мысли, словно тяжелые капли ртути, потекли в сторону менора. Беллатрикс, какой бы она ни была, защищала Андромеду и любила Нарциссу, но… потом перед глазами всплыла другая картинка — Сириус Блэк. Драко никогда его не знал, для него это было просто имя в генеалогическом древе и стертая краска на гобелене, и все же внутри зашевелилось какое-то неприятное ощущение.       — Прагматизм — удобная ширма, правда, Драко? — вдруг негромко спросила Пандора, кивнув на застывшего под льдом султана. — Защищает от необходимости чувствовать. Твой отец ведь тоже выдающийся прагматик. Он принял правила игры, встал под знамена Лорда, превратил ваш дом в штаб-квартиру убийц… И делал это в том числе ради тебя. Чтобы у тебя было будущее и статус. Чтобы защитить свою кровь.       Драко замер, неосознанно сжимая кулаки. Так и было, но… но какой у Люциуса был выход? Никакого. Они все понимали это с самого начала. Когда Волдеморт пал в ночь Самайна, Люциус, в отличие от таких фанатиков, как Лестрейнджи, не пытался искать господина — он всеми способами пытался откреститься от того, что участвовал в этом. Драко никогда не спрашивал, зачем отец вообще присоединился к Лорду, и иногда думал, может, и в этом у него не было выбора? Или Люциуса просто привлекли идеи Волдеморта, если тот действовал, как маггловские сектанты… но как бы там ни было, второе пришествие Лорда вызвало у всех Малфоев лишь панику и ярость.       — Ты ведь всегда знал, что Люциус любит тебя, — Пандора чуть склонила голову набок. — Он оберегал тебя, как умел. Но посмотри на этот лед. Мехмед убил младенца, чтобы спасти империю для остальных своих детей. Люциус сломал твою жизнь, вложив тебе в руку палочку для убийства Дамблдора, чтобы спасти тебя от гнева Лорда.       Как она могла судить? Драко сжал и разжал кулаки, напоминая себе: это дух, это мать Луны, она не обвиняет, она просто… как Луна. Но она не понимала. Она все еще думала, что у них всех был какой-то выбор, тогда как вопрос стоял лишь в том, выжить или умереть.       — Как ты думаешь… в какой именно момент прагматичная защита семьи превращается в предательство собственного ребенка? — продолжила Пандора. — Где та черта, за которой отец, искренне любя своего сына, незаметно для самого себя делает его палачом и соучастником преступления?       Драко резко вскинул голову.       — Вы не понимаете, — процедил он. — У него не было выбора. Выбор был между живым сыном и трупом. Лорд убил бы нас всех. Мой отец выбрал, чтобы я жил, пусть сломанный и замаранный этой грязью — но он выбрал мою жизнь, а не красивую смерть героя, и я никогда не обвиню его за это.       Пандора спокойно выслушала его. Лед под ее ногами тихо зазвенел.       — Я знаю, — мягко ответила она. — Он спас тебя от Лорда. Но он не смог защитить тебя от того ужаса, который поселился в твоей голове после этого спасения.       Как Люциус мог защитить его от его же собственных демонов? Драко нервно дернул уголком губ: вопросы были странными, непонятными и загадочными — максимально в стиле Лавгудов.       Лавгуды…       Если бы Ксенофилиус оказался в такой ситуации — если допустить, что он вдруг вляпался в Пожиратели Смерти в своем вечном поиске знаний, а потом Лорд вернулся и потребовал крови, и приказал его дочери совершить невозможное — что бы тогда делал Лавгуд?       Он бы начал разгонять через «Придиру» (или тайные листовки, если бы журнал закрыли) самые абсурдные теории заговора вокруг Хогвартса и Дамблдора, и завалил бы Пожирателей и самого Лорда таким количеством бесценных исследовательских данных о тайных уязвимостях директора, что они бы сами запутались. Также он бы активно подыгрывал своему статусу сумасшедшего ученого, и сделал бы так, чтобы Лорд и его окружение считали Луну полезным, но абсолютно непредсказуемым блаженным инструментом, перестав воспринимать ее как прямую угрозу или полноценного бойца.       И наконец…       Драко как ледяным душем окатило осознание.       Ксенофилиус не дал бы Луне действовать в одиночку. Точнее… он не мог присутствовать в Хогвартсе, но он бы сделал все, чтобы она, убивая Дамблдора, не билась головой о стенку, продумывая способы покушения. Он продумал бы все сам, и… он преподнес бы это Луне не как убийство, а как великое освобождение духа или ритуал перехода. Зная, что Дамблдор и так умирает — ученый уровня Ксено заметил бы следы проклятия на руке директора намного раньше других — он убедил бы дочь, что Альбус сам просит ее помочь ему уйти.       А еще… зная его страсть к выдумкам, он бы придумал какого-нибудь угасающего сквернокрыла, который питается предсмертными страданиями, и внушил бы Луне, что ее ментальное состояние во время убийства должно быть абсолютно чистым и полным сострадания, а не ненависти, иначе существо поглотит ее разум. Или он бы ввел Луну в состояние глубокого транса, похожего на осознанное сновидение, и она совершила бы это, находясь в измененном состоянии сознания, где Хогвартс был бы лишь проекцией, а Дамблдор — уходящим в закат старым знакомым.       Мог ли Люциус поступить так же? Если бы он даже и попытался внушить Драко какую-то чушь про сквернокрылов, Драко никогда бы ему не поверил. Но…       Люциус мог заставить его сделать операцию на собственном мозге без анестезии — лично, до кровавых слез и дикой головной боли, муштровать его в окклюменции, чтобы создать ментальный сейф и запереть туда все чувства, и тогда на Астрономической башне осталась только пустая оболочка, а потом, когда все бы закончилось, Драко бы просто никогда не открывал эту дверь внутри себя.       И наконец, техническая сторона вопроса. Люциус мог через свои старые связи, через подкупы или черт знает какие каналы передать Драко пошаговый план — найти яд, рассчитать время, подсказать про Исчезательный шкаф…       …вот только Люциус тоже был в ужасе и не мог защитить Драко от его демонов, потому что сам в этот момент корчился на полу менора под Круциатусом.       Разница была лишь в том, что Ксенофилиус Лавгуд ради Луны пошел бы против законов физики, логики и здравого смысла, создав для нее персональную вселенную, а Люциус, хотя любил Драко не меньше, пытался играть по правилам жестокого реального мира.       Драко долго молчал, глядя на то, как ледяной ветер Коцита крутит снежную пыль у ног замерзшего султана.       — Он не мог защитить меня от моих демонов, потому что сам горел в том же аду, — наконец негромко сказал он. — Он спас мне жизнь, но… то, что я выжил, еще не значило, что я остался жив.       Возможно, никто не остался жив в ту ночь на Астрономической башне; Драко помнил глаза Снейпа, когда тот произнес Убивающее. Именно после этого Снейп стал казаться забывшим упасть покойником, и лишь когда смотрел на Трелони, в его лице отражалось что-то, кроме мертвой пустоты.       — Мой отец сделал все, что мог, и я прощаю ему это, — зачем-то произнес Драко вслух. — Но если мне когда-нибудь придется защищать то, что дорого… я найду способ защитить и тело, и душу. Даже если для этого мне самому придется пойти против логики, правил и всего реального мира… как сделал бы отец Луны.       Луна вздрогнула, вскинув на него глаза.       Пандора нежно и печально улыбнулась.       — Ксено повернул бы землю вспять ради нее, это правда, — тихо сказала она, переводя взгляд с Драко на дочь. — Но Люциус не единственный, кто оставил своего ребенка один на один с ужасом.       Что?..       Драко нахмурился, чувствуя, как внутри него поднимается волна глухой защитной ярости. Он слишком хорошо помнил, как Луна говорила о своем отце — Ксенофилиус Лавгуд мог быть безумцем, мог совершать ошибки, но он боготворил дочь.       — О чем вы? — с вызовом спросил он, делая шаг вперед и заслоняя Луну собой. — Кто из самых близких людей мог ее предать?       Пандора остановилась у края ледяного тороса. Ветер трепал ее призрачные волосы, и впервые за все путешествие она выглядела не как мудрый ироничный Вергилий, а так, словно сама вмерзла в свой собственный Коцит.       — Я, — просто ответила она.       Слово упало на хрустальную гладь озера, и по льду с оглушительным треском побежала извилистая трещина. Луна дернулась всем телом, крепко сжав руку Драко.       — Я, Драко, — повторила Пандора, глядя прямо в его серые ошеломленные глаза. — Я так сильно любила свои эксперименты и заклинания, что забыла об одном простом правиле реального мира — о том, что девятилетней девочке живая, пусть даже самая обычная мать нужна больше, чем мертвая легенда.       Пальцы Луны сомкнулись на руке Драко уже до боли, оставляя следы.       — В тот день, когда мое заклинание пошло не так, и я взорвалась в собственной лаборатории на ее глазах… я предала ее, — продолжила Пандора. — Я оставила ее одну справляться с этим миром. Я заставила ее мозг с IQ 210 каждую секунду просчитывать, почему ее мать предпочла магический поиск безопасности своей дочери. И весь этот стресс, вся эта паника, которую Луна прячет за сказками о мозгошмыгах — это шрам от моего предательства.       — Ты не… — вырвалось у Луны, но тут же замерзло на губах.       …вспышка заклинания… яркая лаборатория… светлые, как у нее, волосы взметнулись в воздух, став золотым нимбом в лучах полуденного солнца… запахло жженой карамелью и инжиром… потому что Пандора в тот день работала с нестабильной энергией эфирных масел… потом Луна не могла есть инжир, до сих пор не могла…       Она никогда не винила Пандору… или?       Или просто… не помнила?       Она же всегда — возможно, с тех пор — терзалась вопросом, что там, за гранью. Она отказывалась верить, что ничего, но так как ей не нравились концепции жуткого Ада и скучного Рая, она цеплялась за другое — за то, о чем спустя два года в Хогвартсе рассказывали ей Падма и Чоу. Падма говорила, что душа — это вечный путешественник, а смерть — лишь смена одежды, освобождение духа, который выполнил свою задачу в этом воплощении и ушел на перезагрузку, чтобы вернуться чистым.       А Чоу… Чоу делала больше. Чоу показывала Луне изнанку вселенной. Как истинный потомственный оммёдзи, она видела мир не разделенным на «здесь» и «там», и объясняла, что Пандора никуда не исчезла, что духи остаются в ткани мироздания и просто переходят в другую форму существования, становясь ками или защитными сущностями.       Луна говорила себе, что ей просто интересно, что она расспрашивает девочек именно об этом, потому что хочет знать особенности чужих культур, но… но даже тогда понимала, что ищет нить и отказывается верить в то, что Пандора просто исчезла.       — Как я могла тебя обвинять… Ты не могла этого предугадать, — проговорила Луна; губы дрожали и голос получался каким-то непослушным. — Это был несчастный случай. Невозможно все предусмотреть.       Пандора грустно покачала головой, и в ее прозрачных глазах отразился весь бескрайний лед Коцита.       — Луна, любовь моя… Девятилетний ребенок не винит мать. Девятилетний ребенок винит себя.       Луна снова вздрогнула, отпуская руку Драко — так же неосознанно, как и вцепилась в запястье до синяков.       Себя она тоже не винила… наверное, не винила. Она не помнила. В памяти остались только обрывки, отдельные мазки, кусочки пазла — будто после того дня месяц или полгода, или даже больше, просто стерлись из реальности. Луна знала, что происходило: прощание, жизнь дальше, Ксенофилиус и его типография — и его отчаяние, их сад, смена сезонов, какие-то, может, праздники… она даже не помнила точно, когда все стало снова незыблемым. До Хогвартса, точно до, но когда?..       — Твой гениальный мозг, твой невероятный разум с самого детства привык искать закономерности и объяснять устройство вселенной. И когда реальность подсунула тебе уравнение, в котором твоя идеальная всемогущая мать просто исчезла, разлетевшись на осколки посреди гостиной… что сделал твой разум, чтобы не сойти ума от ужаса? — Пандора не отводила от нее глаз.       Психогенная амнезия и диссоциация… Когда девятилетний ребенок видит, как его мир буквально разлетается на куски, уровень ужаса превышает емкость нервной системы, и мозг, спасая личность от необратимого безумия, стирает из памяти недели и месяцы после катастрофы.       — Ты не помнишь, потому что выстроила безупречную защиту, но твое тело, Луна… твоя нервная система помнит все, — голос Пандоры зазвучал тише. — Твое подсознание восприняло это абсолютное, экзистенциальное предательство — мать ушла и оставила тебя одну… И весь тот стресс, вся та подспудная паника, с которой ты живешь годами, этот вечный страх, что если ты расслабишься хоть на секунду, мир снова взорвется у тебя на глазах — это твой замерзший крик, который ты не позволила себе издать тогда.       Луна покачала головой, но не смогла произнести ни слова.       Это было логично. Она знала, как это работает. Она просто не примеряла это на себя, потому что не было повода. Потому что это прошло, закрылось, было спрятано в чертогах разума — в таком же ящике, который открыла мифическая первая женщина на Земле.       Пандора протянула руки к дочери, и из ее призрачных пальцев потянулись тонкие хрустальные нити инея.       — Позволь себе разозлиться на меня, Луна. Позволь своему разуму признать: я совершила глупость. Я была эгоисткой. И я оставила тебя.       — Нет, — Луна мотнула головой. — Нет, ты… ты хотела… ты не думала… ты хотела знать… ты исследовала…       — Я исследовала теорию эфирного замещения ментальных пространств, — мягко, но безжалостно перебила ее Пандора. — Я пыталась создать заклинание, которое могло бы кристаллизовать человеческое воображение. Запереть чистую мыслеформу в физическом сосуде, используя летучие эссенции как проводники.       Это Луна помнила. Это она помнила прекрасно — как мать говорила, что воображение — это самая чистая магия, и что если научиться запечатывать мыслеформы в кристаллы, то каждый ребенок сможет увидеть свои сны наяву. Что это будет революция в магической педагогике, в искусстве, в терапии травм — да где угодно…       — Я пыталась связать воедино абстрактную концепцию сна и плотность материи. Мне казалось, что я на пороге величайшего открытия, которое позволит магам силой одной лишь мысли исцелять разум от безумия и страха. Я была так ослеплена этой идеей… так уверена в своем превосходстве над законами магии…       Она была права, Луна понимала этот восторг… но почему-то слышать это было невыносимо, и Луна зажмурилась, прижимая ладони к ушам, словно пытаясь заглушить этот голос, но Пандора говорила прямо в ее сознание:       — И когда формула дала сбой, когда нестабильный эфир вступил в реакцию с моей собственной ментальной энергией… все взлетело на воздух. Я оставила тебя с этим запахом инжира, который до сих пор предательски выворачивает тебя наизнанку, потому что ты намертво связала этот аромат с концом света. Смерть — это не всегда то, что выбирают, но мой риск был эгоизмом. Я поставила свою страсть к познанию выше твоей безопасности. Признай это. Оставь эту иллюзию здесь, во льду. Разозлись на меня.       Помотав головой, Луна закрыла лицо руками, но все равно видела — и ледяную пустошь, и лицо Пандоры, и Драко, застывшего рядом.       Почему в этом чертовом астрале все пытались вытянуть из нее чувства? Начиная с Лимба — Сапфо парой слов вызвала у нее слезы. Потом Дюма и его плащ, потом она чуть не разрыдалась над судьбой Ван Гога и Теслы, потом ее довели до ярости и это было хорошо, и это было правильно, и ей стало легче, но зачем, зачем, зачем?       — Да как я могу на тебя злиться, если я сама такая же? — воскликнула Луна, резко опустив руки от лица. — Как мне злиться, если я тебя понимаю? Если я представляю себя на твоем месте и знаю, что сделала бы то же самое и не жалела бы ни секунды, даже разлетевшись на атомы?! Если я осознаю, что я… тоже… такая же эгоистка?!       С одной стороны — она хотела выжить любой ценой. Она цеплялась за Драко, приказывая ему быть драконом, продумывала планы по убийству Лорда, была готова ногтями выцарапывать себе путь наружу из смерти — но только если речь не шла о познании мира. Когда дело доходило до науки и исследований, инстинкт самосохранения Луны просто отключался, и ей действительно не было бы жаль умереть так — в процессе эксперимента, уйдя на пике, разлетевшись осколками в сиянии, как сверхновая…       Она выжила бы в любой тюрьме, перехитрила бы любого палача, но без колебаний была готова шагнуть в ядерный синтез, если ей станет интересно, как это устроено внутри.       — Да, — тихо и горько сказала Пандора. — Ты такая же.       — Я… может, я злилась, — продолжила Луна. — И, может, злюсь. Это нормально, это логично, это… обоснованно… но я понимала и тогда тоже. Ты говорила, что если у тебя получится, сны могут стать настоящими… что я смогу поймать утренний сон, который приснился на рассвете…       В кончиках пальцев у Драко закололо. Утренний сон…       «…снорки появляются из обрывков утренних снов. Знаешь такие сны, которые снятся прямо перед пробуждением? Они яркие и четкие, но когда ты просыпаешься, то почти ничего не помнишь, кроме этих деталей…»       — А потом я жила как в тумане, потому что это была диссоциативная амнезия, — Луна моргнула, понимая, что по щекам текут слезы. — И, может, я злилась, но откуда я знаю, я помню только то, что папа по утрам делал мне мюсли с яблоками и корицей… что целую неделю лил серый дождь, а потом резко кончился, и на сливу за окном прилетела зарянка… и шерстяное платье… Папа купил его в Оттери-Сент-Кэчпоул… оно было ярко-желтое и ужасно кололось в шею… но папа сказал, что в желтом платье меня обязательно заметят снорки, и я надевала его каждый день…       На лице Пандоры отразилось столько нежности, что Драко стало почти страшно — имел ли он право вообще тут присутствовать?       — Ксено… — она бесконечно ласково улыбнулась. — Он ненавидит мюсли.       — Знаю, — всхлипнула Луна. — Он их не ел… я не знаю, что он тогда ел… и ел ли вообще… он был похож на призрака… я видела, как он сидел на полу в лаборатории посреди обломков твоего аппарата… он отказывался их выбрасывать… он ходил по дому, как привидение… курил какие-то пахнущие сушеной полынью травы… это якобы помогало настроить оптику восприятия… и у него были такие прозрачные, безумные, воспаленные глаза…       Пандора закрыла лицо руками.       Луна всхлипнула, уже не стараясь это сдерживать. Чертоги разума не прорвало, но в памяти стали оживать картинки, одна за другой.       Ксенофилиус обходил весь дом, перебирая вещи и ища то, что еще хранило ее запах: свитера, которые она вязала, но никогда не заканчивала, книги, из которых торчали ее закладки — сухие веточки вербены, лоскутки ткани и старые квитанции из маггловских магазинов… Он складывал их в стопки, перекладывал, снова раскладывал, потому что не мог выбросить, но и не мог смотреть.       Он начал писать письма; Луна находила их в мусорной корзине, скомканные, исписанные мелким нервным почерком:       «Дора, сегодня я видел облако, похожее на твой профиль. Это глупо, но я остановился и смотрел, пока оно не растаяло».       «Дора, сегодня я смотрел на ее руки. Она перебирает перья фестралов и не знает, что я вижу, как они дрожат. Она думает, я смотрю в окно. Я не смотрю в окно. Я смотрю на нее и пытаюсь запомнить, какой звук издают ее пальцы, когда касаются пера. Когда-нибудь я забуду и этот звук. А она не спросит, почему я молчу. Потому что она — это ты. Она уже знает, не спрашивая».       «Дора, мне кажется, я схожу с ума. Это нормально?»       Он перестал бриться — Луна никогда не видела отца небритым, а тут щетина проступала седыми иглами, и лицо казалось чужим. Он пытался воссоздать эксперимент Пандоры — сидел в ее лаборатории часами, перебирая записи, формулы и схемы, и однажды заснул там прямо на полу, обняв ее лабораторный халат…       Однажды Луна видела, как он замер посреди комнаты, уставившись на пустое кресло, и его губы шевелились, будто он разговаривал с пустотой…       Он же так сильно ее любил, и даже если понимал, почему она предпочла взорваться — все равно это не отменяло любви, безумной, отчаянной, в итоге абсолютно потерянной.       — Как ты могла бросить его? — вырвалось у Луны. — Папа… папа чуть не сошел с ума тогда. Как ты могла не подумать про него?       Пандора стояла неподвижно, и Драко показалось, что лед вокруг нее стал еще прозрачнее.       — Это иррационально, — Луна встряхнула головой. — Я не могу злиться, я понимаю разумом, что это невозможно… знать заранее… никак… но когда я вспоминаю, как он умирал изнутри… и я боялась, что он умрет по-настоящему, и тогда я останусь совсем одна!       Слово «одна» хлестнуло ударом по хрустальной глади Коцита.       — Да, Луна, — тихо сказала Пандора, опустив руки и делая шаг к ней. — Это иррационально для науки, но это абсолютно правильно для твоей души. Ты имеешь право злиться. Я оставила тебя на краю бездны и заставила тебя, маленькую девочку, караулить остатки рассудка отца, чтобы не остаться сиротой. Я виновата перед тобой.       Это было невыносимо. Ее голос… то, что Драко все еще стоял рядом и Луна чувствовала его тепло, на контрасте с холодом Девятого круга кажущееся жаром… ее память — полынь, зарянка, это идиотское платье… отец, который остался совсем один, и снова — один, даже без нее… и она одна, совсем одна в этой пустоте…       Опустившись прямо на лед, Луна отчаянно зарыдала.       В следующий миг ее крепко обхватили чьи-то теплые руки.       От волос Пандоры пахло мокрыми страницами старых книг, сушеной лавандой и чистым озоном — так пахнет воздух в комнате сразу после того, как в окно ударит молния, оставив после себя звенящий покой.       Мать укутала Луну в объятия, как в мягкое облако и прижала ее голову к своему плечу.       — Тсс… я здесь. Я держу тебя, — шепот Пандоры звучал прямо в ее мыслях, минуя слух. — Твой папа не один. Ты вернула его к жизни. Но твой страх… твой жуткий детский страх остаться в пустоте — отдай его мне. Это мой долг. Я забираю его.       Луна рыдала навзрыд, содрогаясь всем телом, и ее слезы, падая на руки Пандоры, превращались в серебряные искры, растворяясь в ее сиянии — мать буквально впитывала в себя ее боль, забирая из ее души этот многолетний ужас.       Ледяной ветер Коцита взвыл с новой силой.       Каждый всхлип Луны отдавался внутри Драко болью; он смотрел на ее дрожащие плечи и думал о том, что она всегда была одна. Не потому, что ее не любили — Ксенофилиус любил ее так, что это почти убило его, и не потому, что у нее не было друзей — у нее была ее Падма, Чоу, Джинни, Невилл, Терри, все остальные… но она была одна, потому что носила в себе эту боль так тихо, что никто не замечал. Она не жаловалась и не просила о помощи, и теперь, глядя на нее — на эту хрупкую, гениальную, невыносимо сильную девушку — он хотел только одного: чтобы она больше никогда не была в одиночестве.       Он думал так и раньше, но прямо сейчас окончательно понял: весь его прагматизм, его малфоевская броня, его умение держать оборону, все это дерьмо нужно было только для одного — чтобы он, чистокровный ублюдок с уродливыми шрамами на душе, стал достаточно сильным, жестким и непробиваемым щитом для Луны Лавгуд.       Пандора посмотрела на него поверх светлых волос дочери, глядя с немой мольбой: помоги.       Драко решительно шагнул вперед, опускаясь на колени в серебряное озоновое сияние, и обнял их обеих.       Спину Луны обожгло живое горячее тепло, соединяясь с озоновым покоем. Он прижал ее к своей груди так крепко, словно пытался доказать ее растерзанному разуму: «Пустоты нет. Земля под нами. Я держу тебя. Я тебя не отпущу».       — Все хорошо, моя маленькая… все уже хорошо, — шепот Пандоры звучал в ее голове так мягко, как шорох лавандовых стеблей. — Твой великий разум так устал, правда? Ты ведь никогда не хотела быть героиней. Ты не хотела никого спасать. Ты просто хотела изучать этот мир, придумывать заклинания, искать своих невидимых существ и быть в потоке… Ты ученый…       Из ее груди вырвался почти визг. Луна прижалась лицом к груди Пандоры еще крепче, мысленно признавая: так и есть. Она не хотела спасать, защищать, даже поддерживать не всегда хотела. Она хотела домой к папе, чтобы он укутал ее в одеяло и сделал ей какао с зефиром, и чтобы потом прилетела сова от Падмы, и чтобы в письме было сказано, что каждый из ее друзей в порядке, а Кэрроу, Беллатрикс и Лорда не существует…       Пандора чуть отстранилась, чтобы заглянуть в ее огромные полные слез глаза, но продолжала держать ее за плечи. Серебряное сияние вокруг них замерцало ровно и спокойно.       — Весь этот кошмар, вся эта война… твой мозг каждый день плавился от стресса, потому что внутри себя ты каждую секунду отчаянно звала: «Защитите меня. Пожалуйста, пусть кто-нибудь меня защитит. Я просто хочу творить, я не хочу выживать». Ты так долго кричала об этом в пустоту…       Луна застыла, вздрагивая от рыданий. Пандора перевела взгляд на Драко, который сжимал ее дочь с такой отчаянной надежной силой, словно врастал костями в этот лед ради нее — и на губах матери расцвела слабая улыбка исследователя, наконец-то нашедшего верный ответ.       — Но пустоты больше нет. Слышишь меня? Твой крик услышан. Посмотри назад. Твой упрямый Малфой… Ты не обязана верить ему сразу после всего, что вы прошли, — добавила она, гладя Луну по волосам, — доверие строится по кирпичику… Но тебе больше не нужно все контролировать в одиночку. Отдай ему хотя бы часть этого стресса. Позволь себе хотя бы иногда быть просто увлеченной хрупкой девочкой, у которой есть право запереться в лаборатории и забыть обо всем на свете… У тебя есть право быть защищенной.       Луна всхлипнула уже тише, чувствуя, как по всему телу растекается тихий блаженный покой. Это было… именно то, что нужно. То, чего ей не говорили, и то, что она хотела услышать, хотя это было, казалось, необязательно — разумом же она и так все понимала. Но. понимать формулу яда не значит исцелиться от него; знать анатомию органа не значит заставить его не болеть.       Ее запредельно гениальный мозг мог сколько угодно раскладывать страх по полочкам, оцифровывать ПТСР и классифицировать панику как естественную реакцию на стресс — но аналитический отчет внутри собственной головы не мог ее обнять. Мозг Луны Лавгуд был безупречным процессором, но даже самому лучшему процессору нужен кто-то, кто просто нажмет кнопку «стоп» и снимет перегрузку.       Ей нужно было услышать это извне: ты имеешь право бояться; ты имеешь право, чтобы тебя защищали; ты увлеченная хрупкая девочка в лаборатории, а не спасительница; и — ты имеешь право не верить ему безоговорочно, ты можешь сомневаться, тебе нужно время и это нормально…       И когда Пандора назвала эти страхи по имени, этот внутренний крик, который Луна годами и месяцами транслировала в пустоту, наконец-то перестал быть ее личной тайной. Он был услышан — и был перехвачен живым, яростным, почти обжигающим теплом Драко у нее за спиной.       И слезы постепенно проходили и высыхали — впитывались в лед, оставаясь там замерзшими навеки.       Спустя пять минут, час или вечность Пандора ласково сжала ладонями виски Луны, заставляя посмотреть на себя. Серебряное сияние вокруг них начало медленно вращаться, сужая свои границы.       — Твое время здесь иссякло, моя маленькая, — тихо произнесла мать. — Ты оставила здесь свои страхи, и тебе пора возвращаться. Но помни: исследовать этот мир — твой дар, но жить в нем — твоя обязанность. Не сгори, как те, кого ты видела на Четвертом круге.       Уже пора… Луна разочарованно улыбнулась. Вернуться обратно было необходимо, но… но как же хотелось остаться здесь, пусть в Аду… и все же было нельзя.       Пандора подняла глаза на Драко, и в ее взгляде проскользнуло уважение.       — А ты, Малфой… Теперь я верю, что оставляю свою дочь в надежных руках, но все же помни: если ты перейдешь черту и заставишь ее плакать — угроза вырвать твою суть из тела остается в силе.       Он только кивнул, поднимаясь на ноги и поднимая за собой Луну.       Запах лаванды и озона начал стремительно бледнеть, уступая место нарастающему гулу астрального ветра. Пандора истончалась, превращаясь в чистый прозрачный свет.       — Пора просыпаться, — улыбнулась она и вскинула руки над их головами.       В ее пальцах вспыхнули две яркие серебряные искры — и Пандора резко хлопнула в ладоши.       — Назад! — приказала она.       В ту же секунду хрустальный лед Коцита под ними с грохотом раскололся.       Их резко потащило вверх сквозь черные воронки астрала. Пространство вокруг Драко скрутилось в в тугую спираль, руки потеряли осязаемость, но он упрямо, из последних сил ментальной воли держался за Луну.       Вперед и вверх, через пустоту, обратно к гравитации, к боли, к физическому миру…       Миг — и астральный туман взорвался абсолютной темнотой.       А потом реальность вернулась.       Драко резко распахнул глаза.       Тело отозвалось на возвращение в физическую оболочку свинцовой тяжестью. Суставы ныли, помнящие фантомный холод ледяного озера мышцы дрожали, он лежал неподвижно, не доверяя пространству вокруг, и единственное, что сейчас имело значение — это ощущение ладони в своей.       Свечи по углам все еще догорали, отбрасывая на стены дрожащие блики, и фитили уютно потрескивали, выбрасывая в полумрак тонкие струйки дыма с запахами шалфея и лаванды.       Драко все так же лежал, изогнувшись дугой, подсознательно стремясь закрыть собой Луну, сжав в кулак левую руку и намертво переплетаясь с ней пальцами правой. Не меняя позы, он приоткрыл веки, и увидел ее глаза — взгляд еще был подернут туманом недавнего путешествия, но постепенно прояснялся.       — Тис, — позвала Луна.       О чем она, Драко понял лишь спустя секунду, и не шевельнулся, лишь чуть сильнее сжал ее ладонь, чувствуя, как запах вербены и уютный треск фитилей окончательно вытесняет остатки астрального холода.       В воздухе, словно соткавшись из теней, материализовался Тис.       — Госпожа Луна звала Тиса? — проскрипел эльф, низко кланяясь так, что длинные уши коснулись пола.       — Тис, пожалуйста, — голос Луны прозвучал непривычно слабо. — Нарушь круги. Нам нужно выйти. И принеси два стакана теплой воды. И поесть… сделай что-нибудь горячее. Запеченную курицу с пастернаком и морковью, приправленную имбирем и куркумой, и нут с маслом и грецкими орехами. И обязательно принеси темного шоколада. Самого лучшего, который найдешь.       Домовик вздрогнул, услышав просьбу разрушить защиту, но, увидев, что Луна жива и держит за руку Драко, часто закивал, взмахнул пальцем, и соль с обсидиановой крошкой с тихим шуршанием смешались, теряя магическую силу.       Бросив на них полный тепла взгляд, Тис исчез с тихим хлопком, чтобы через миг вернуться с подносом.       В фарфоровых чашах дымилась ароматная птица, запеченная до золотистой корочки с пастернаком и морковью. Рядом в пиале томился нежный нут, щедро политый сливочным маслом, и, словно венец трапезы, на подносе лежали несколько плиток темного шоколада.       Нехотя Драко приподнялся на локтях, и посмотрел на Луну так, будто проверял, не исчезнет ли она, если он на секунду отведет взгляд.       Луна осторожно села, сжимая и разжимая кулаки. Пальцы двигались неохотно, словно чужие, но это было правильно — после астрального путешествия нужно было вернуться в тело.       — Воду, Драко, — хрипло сказала она, протягивая руку к стакану. — Сначала выпей воду.       Драко взял стакан, стараясь не делать резких движений — пальцы, подрагивали, он чуть не выронил тонкое стекло, но справился.       Выпив воду, Луна потерла ладони друг о друга так, чтобы они стали горячими, и начала хлопать себя по рукам от плеч к кистям.       — Делай то же самое, — сказала она Драко. — Конечно, Пандора знала, как вести нас, но в себя мы должны вернуться сами.       Слез на глазах у нее уже не было и в помине, имя матери прозвучало спокойным голосом, но в глазах все же на миг промелькнуло что-то детское и беззащитное.       Драко послушно принялся растирать руки, подчиняясь ее ритму, и это возвращало чувствительность, вытесняя остатки астрального онемения.       — Вела? — хрипло переспросил он. — Подожди. Ты хочешь сказать, что все это — каждый переход, каждый этот чертов круг, все те, кого мы встречали — это не случайные проекции нашего сознания?       — Проекции сознания не умеют хлопать в ладоши так, чтобы расколоть хрустальный лед, — тихо ответила Луна. — И они не пахнут озоном. Мы вошли в астрал сами, но она перехватила нас в самом начале. Она была нашим Вергилием и Беатриче одновременно, — на ее губах отразилась до невозможности нежная улыбка. — И это… помогло. Тебе же стало легче?       Драко помолчал, прислушиваясь к самому себе. Внутри, где раньше постоянно роились тревога и разъедающий самоконтроль, теперь царила тишина — больше не было этого бесконечного внутреннего суда и необходимости оправдываться перед самим собой за каждый шаг.       Привычная тяжесть, которую он таскал на плечах годами, наконец-то осела, превратившись в твердый фундамент.       — Да, — наконец произнес он. — Мне легче. Если завтра придет приказ, если Белла или кто-то еще снова поставит меня перед выбором… я сделаю то, что нужно, и не сломаюсь.       Луна потянулась к подносу, взяла кусочек запеченного пастернака и отправила в рот, прожевывая сладковатый пряный корнеплод и чувствуя, как с каждой секундой земля держит ее все крепче.       — Ешь, — сказала она, протянув второй кусочек Драко. — Жуй медленно и чувствуй, как жуешь.       Собственные ощущения Луне пока были непонятны. С одной стороны — ей было спокойно, она соединилась с Тенью, выплеснула гнев, высказала всю боль, даже самую потайную, спрятанную в дальних углах, и расшатанная психика восстановилась. С другой… она все еще пыталась осознать, где она, что прошла и что делать завтра.       Она видела Дюма, Теслу, Кюри, Ван Гога, Моцарта, Хирона и свою мать. Она проплыла через Ахерон, видела Стигийское болото, Дит и Коцит. Она слышала, что Драко обещал сделать ее легендой, и поверила, что он действительно это сделает — в тот миг поверила.       Но как он теперь мог бросить ее, если они вместе буквально прошли через Ад? Вероятность этого снизилась с прежних пятидесяти двух до тридцати одного процента.       — Тис, — позвала Луна снова, увидев на запястье следы меда. — Принеси, пожалуйста, две чаши с теплой водой и полотенца.       Тис появился мгновенно, опустив на край кровати две чаши с водой и два накрахмаленных полотенца, бросил на Луну преданный взгляд и тут же исчез.       Драко первым подтянул к себе чашу, но вместо того, чтобы смывать мед со своих рук, засмотрелся, как на ее тонких запястьях поблескивают причудливые липкие узоры, похожие на застывшие капли янтаря.       Окунув полотенце в воду, он отжал ткань, взял ее за руку и осторожно начал смывать мед с ее кожи — с таким трепетом, будто боялся, что если нажмет сильнее, она может рассыпаться или снова ускользнуть от него.       Луна хотела сказать, что может сама, что это не сложно, но… Драко смотрел на ее руки так, будто видел карту всех звезд, которые обещал ей подарить.       «Отдай ему хотя бы часть… Позволь себе хотя бы иногда быть просто хрупкой девочкой… У тебя есть право быть защищенной…»       У нее было это право, но…       — Ты меня жалеешь? — прямо спросила Луна.       Драко замер, не отрывая взгляда от ее запястья. Жалеет… Теплая вода стекала по его пальцам, но холод от ее слов в астрале, никуда не делся — тот самый холод от осознания, что ради познания она способна без колебаний пожертвовать своей жизнью.       — Жалею? — повторил он, медленно поднимая взгляд на нее. В его глазах отразились пляшущие огоньки свечей, делая серые радужки почти стальными. — Нет, Луна. Жалость — это для тех, кого можно спасти от их собственной глупости. Тебя спасать не от чего.       Луна изумленно моргнула. Глупости? Ее только что назвали… глупой?       Драко опустил полотенце в чашу, не отводя взгляд.       — Мне не жаль тебя. Мне страшно. Страшно от того, как легко ты можешь стать такой же, как она. Когда ты сказала, что не жалела бы ни секунды, разлетаясь на атомы… — он подался вперед, сжимая ее запястья чуть крепче, чем требовалось.       Мягкий свет скользил по его острым скулам и терялся в тенях под глазами.       — Ты думаешь, что если ты — смысл жизни твоего отца, то можешь с ним так поступить? Уйти так же, как она? Оставить его одного? — яростно-отчаянно зашептал Драко. — Она оставила его, потому что была эгоисткой. Если ты сделаешь то же самое, ты не станешь великим исследователем. Ты станешь точно такой же предательницей.       Луна хотела возмутиться, что Пандора не была предательницей, но вспомнила, каким был тогда папа — и не смогла этого сказать.       Драко на секунду прикрыл глаза, стараясь унять дрожь в руках.       — Я не жалею тебя, — повторил он уже тише. — Я защищаю тебя от тебя самой. Потому что если ты решишь, что познание мира стоит того, чтобы оставить меня… или оставить этот мир в руинах, как она… то я не позволю тебе это сделать. Ты останешься здесь. Со мной. Ты поняла?       Внезапно Луна нервно хихикнула.       — Мы прошли девять кругов Ада, и тебя серьезно волнует только то, что я такая же, как моя мать?       Драко горько усмехнулся, глядя, как свет свечи дрожит в ее зрачках.       — Можешь считать, что я приземленный идиот, одержимый мелочами, но не заставляй меня проверять, насколько ты права.       Его пальцы были горячими — так не бывает у тех, кто только что вернулся из ледяного озера, но он держал ее так, будто сам был огнем. Она подумала, что, наверное, надо его переубедить, пообещать, что будет осторожной… но это было невозможно обещать. Отказываться от науки Луна никогда бы не стала, а предусмотреть все невозможно, и все такие обещания были бы ложью.       Если допустить, что она действительно бесконечно важна ему, надо ответить иначе. Она знала, как.       — Тогда присматривай за мной, — прошептала Луна, легонько потеревшись носом о его нос. — Чтобы я не слишком увлекалась, ладно?       Драко подался вперед и прижался лбом к ее лбу.       — Я буду самым невыносимым надзирателем, — пробормотал он прямо ей в губы. — Буду отбирать у тебя перья, запирать окна, если увижу, что ты снова смотришь в сторону горизонта, и кормить шоколадом до тех пор, пока ты не начнешь видеть смысл только в том, что происходит на этой кровати.       Вероятность того, что после всего этого он ее бросит, в голове Луны понизилась уже до двадцати восьми процентов.       — Хорошо, — сонно сказала она. — Тогда… договорились.       Еще некоторое время он смотрел на нее, пытаясь уловить в ее глазах, не осталась ли там еще хоть искра того отрешенного сияния, которое он видел в астрале, но ее веки тяжелели, и Луна устало опустила голову на подушку, даже не пытаясь поправить одеяло.       Осторожно, стараясь не разбудить ее, Драко поправил одеяло, укрывая их обоих, и прижался губами к ее виску. Луна повернулась, доверчиво уткнувшись ему в плечо.       — Договорились, — тихо отозвался он в темноту, для себя, а не для нее.       Последним, что он осознал, было спокойное тепло ее тела, прижатого к его груди, и тихий треск догорающих свечей — впервые за долгие месяцы тишина в его голове была не угрожающей или мертвой, а наконец-то по-настоящему мирной.       Драко закрыл глаза, окончательно проваливаясь в сон.