Связанные

      Жизнь Драко, как и говорила Луна, превратилась в качели, но сам он предпочитал называть это маятником, раскачивающимся между гробовой тишиной и криками, от которых дрожали стены — только, вопреки ожиданиям Беллатрикс, этот маятник не резал его по живому.       Он не превратился в бесчувственного убийцу, но и не стал мучеником, упивающимся собственной виной. Он стал похож на отполированный клинок: холодный, острый и знающий цену своей стали.       Сначала тетка подарила ему день отдыха. Потом — Дин Томас. В подвале пахло сыростью и железом. Драко стоял над ним, сжимая палочку, и выполнял приказ — нужно выжить, чтобы вернуться к ней — и это механическое подчинение позволило ему отделить себя от происходящего. Он не извинялся и не оправдывался, просто делал то, что требовалось, пока Беллатрикс, наблюдавшая из угла, довольно-разочарованно кривила губы.       День передышки, и — снова, но уже убийство, только жертвой был не невинный человек. Один из стаи Грейбека, сломленный и бесполезный. Драко сделал это быстро, без тени сомнения, и не чувствовал торжества, но и не чувствовал себя проклятым. Это была просто необходимость. Он думал лишь о том, как завтра вечером будет читать Луне вслух, стараясь не пахнуть смертью.       После этого никаких приказов не поступало два дня.       Потом — снова Артур и Эли. Беллатрикс решила повысить квалификацию племянника, и учила его заклинаниям, которые заставляли нервную систему буквально гореть. Драко слушал ее лекции с подчеркнутым вниманием, запоминая структуру формул, словно изучал алхимию, видел, как Эли судорожно сжимает кулаки, но просто продолжал работать, фокусируясь на том, чтобы заклинание не вышло из-под контроля и не принесло лишних страданий.       Еще два спокойных дня, и — Олливандер. Старик был слаб, и Драко пытал его ровно столько, сколько требовала тетка для отчета — ни секундой больше, выстроив вокруг своего сознания ледяную крепость, где единственным живым существом была Луна.       Белла увеличила амплитуду покоя до двух суток, искренне рассчитывая, что в эти сорок восемь часов, когда никто не требовал от него ни крови, ни ответов, Драко начнет грызть себя изнутри, метаться по своей комнате, ожидая вызова как избавления, и захлебываться в самобичевании, теряя остатки рассудка в пустоте коридоров.       Но она просчиталась       Драко больше не бежал от своих мыслей, потому что теперь четко разделял то, что сделал это, потому что его заставили, и то, что сделал это, чтобы сохранить их жизнь — свою, Луны, своих родителей и ее отца. Эта ясность была его спасением.       В дни зыбкого покоя они с Луной проводили долгие часы вместе — странный призрачный быт двух молодых аристократов, запертых в клетке из золота и камня.       Они часто сидели в библиотеке у камина, играя в шахматы. Несмотря на гениальность, Луна не выигрывала постоянно — победа ей была менее важна, чем процесс, и она воспринимала доску скорее как живой узор, чем как поле боя. Она часто делала ходы, которые сбивали с толку, например, жертвовала ферзя ради того, чтобы спасти пешку, которая, по ее мнению, очень хотела сходить на ту сторону, и Драко поначалу терялся, но потом втянулся и начал учиться читать ее логику.       Когда погода располагала, они гуляли в зимнем саду вдоль рядов белых роз и зачарованных орхидей, которые цвели даже в лютый мороз. Драко, сам того не замечая, начал подбирать для Луны мелочи: редкий кристалл, выпавший из старой люстры, или высохший цветок, сохранивший магическое свечение, и она принимала это, как истинные сокровища.       В дальнем крыле гостиной стоял старый рояль из черного дерева, и Драко играл для нее тихие меланхоличные произведения, которые казались ему созвучными ее состоянию. Луна сидела рядом на банкетке, иногда закрывая глаза.       Они жили как пара, у которой отняли все, кроме возможности быть друг с другом. Драко следил за тем, чтобы у нее всегда был ее любимый чай с бергамотом, чтобы в ее комнате всегда горели свечи, чтобы каждое ее желание — от редкой книги до нового пера — исполнялось немедленно, и замечал, что она начинает доверять ему больше. Она могла опустить голову ему на плечо и уснуть — не просто закрыть глаза, а именно уснуть, полностью отдавая себя в его власть. Она начала рассказывать ему о своих детских страхах, странных снах и прочитанных книгах, начала просить его о простых вещах — например, принести воды, хотя могла приманить стакан палочкой или позвать Тиса, начала прикасаться к нему первой — если они сидели рядом, будто невзначай опускала ладонь на его руку.       Драко проглотил упомянутые ею на Четвертом круге книги Дюма с той же жадностью и холодным вниманием к деталям, с какими раньше изучал боевые заклинания, выписав тома в потертых переплетах через тайных поставщиков, скрывая это под видом материалов для изучения оккультизма, и эти истории стали для него откровением. Он читал про Ла Моля и чувствовал, как внутри него закипает странная смесь пренебрежения и жгучей зависти.       Впрочем, сначала Драко отнесся к этим историям с тем же скепсисом, с каким смотрел на Луну, когда она говорила о нарглах, но по мере погружения в сюжеты начал видеть то, что видела она — не просто самоубийц, как брезгливо назвал их, а выбор. Он начал понимать, почему Луна так реагировала. Ла Моль, сохраняющий верность до последней капли крови на плахе — это был образ мужчины, который был готов стать механизмом своего обожания, и Драко узнавал в этом себя.       Когда он читал про Бюсси, сражающегося в одиночку против десятка, невольно проецировал это на свою жизнь: он — один против всей этой безумной семьи, окруженный угрозами, защищающий свою Диану… В какой-то момент Драко поймал себя на том, что перечитывает сцену гибели графа, до побеления пальцев сжимая страницы.       Связь, которую он раньше чувствовал постоянно медовым теплом, вернулась — но иначе. Раньше это было вечное напоминание, сконцентрированное в затылке. Теперь тепло растекалось сразу по всему телу, и в моменты, когда его чуть не захлестывала тоска, перед глазами вспыхивали образы: яблочные сады на закате, огромные корни великого древа, полуденный дождь на руках, незнакомый тихий город. Те же образы приходили и в сны.       Луна говорила, что это, наверное, потому, что она стала спокойнее, выражаясь в своем стиле — раньше, по ее словам, все ее когнитивные и магические ресурсы уходили на обработку угроз, подавление симптомов острого стресса и поддержание базового функционирования в экстремальных условиях, а на эфирную связь, которая и так была тонкой, просто не оставалось нейробиологической подпитки. Когда же уровень внешней угрозы снизился — пусть не до нуля, но до терпимого — ее организм перестал тратить энергию на подавление панических атак, и высвободившиеся ресурсы автоматически перераспределились на поддержание вторичных магических контуров, в том числе — на их связь.       Приближался ее день рождения, и следующий за ним день — четырнадцатое февраля, праздник влюбленных, и эти дни в его расписании стали единственными реальными датами во всем календаре. Драко отсчитывал часы до этого времени, как единственный настоящий подарок, который мог себе позволить, и готовил подарки для Луны, тщательно продумывая, что именно понравится ей больше всего.       Однажды Беллатрикс застала его в библиотеке за составлением списка — он записывал идеи для праздничного ужина, и тетка рассмеялась, посчитав это приступом безумия, но Драко даже не обернулся. Пусть думает что хочет.       Она больше не управляла его разумом. Пока у него в голове было предвкушение того, как Луна улыбнется, разворачивая обертку, никакие подвалы и никакие пытки не могли сломать то, что он выстроил внутри.

***

      Свет факелов озарял лица пленников. Элоиза смотрела на Драко с вызовом, Артур опустил глаза в пол, Беллатрикс стояла позади, и ее длинные нечесаные волосы переливались отблесками, напоминая змеиную чешую.       — Драко, любимый, — пропела она, не сводя с него глаз. — Ты так долго отдыхал. Нам нужно взбодрить Артура. Круцио — это слишком банально для сегодняшнего вечера, не так ли? Используй Огненные путы. Пусть он почувствует, как плавятся его кости.       Драко шагнул вперед.       Элоиза дернулась в оковах.       — Нет! Драко, не надо! Артур… он уже на пределе, он не выдержит! Выбирай меня! Я привыкла к этому, я справлюсь, просто… пожалуйста, сделай это со мной, а не с ним!       В ее глазах было столько отчаянной мольбы, что Драко пронзило острое щемящее сожаление, но он тут же запретил себе это. Да, ему жаль. Ему было ужасно жаль, что ей приходится все это проходить — что им обоим с Артуром приходится, и жаль, что это делает он, но… продолжать падать в сочувствие он себе запретил.       — Какая трогательная самоотверженность, — прошипела Белла. — Ну же, Драко. Ты слышал даму. Выбирай.       Он посмотрел на Элоизу, затем на Артура — голова Уитби безвольно упала на грудь. Следом в голове на секунду возник другой образ: Луна, ожидающая его наверху… Если сейчас он позволит себе сорваться, если начнет колебаться, переведет палочку на Эли по ее просьбе или попытается смягчить заклинание, Беллатрикс мгновенно почует фальшь, поймет, что у него осталась болевая точка, отнимет палочку и сама обожжет их обоих так, что Артур точно не переживет эту ночь.       Единственно верной формой милосердия в этом аду была хирургическая точность и скорость.       — Элоиза, — глухо проговорил Драко. — Молчи.       И поднял палочку, направляя на Артура.       Движения были нарочито медленными; он плел магическую нить, делая ее вязкой и рассеянной, чтобы основной удар пришелся на воздух вокруг цели, а не вглубь нервной системы, и смотрел на Артура, но видел перед собой лишь стену.       Он не пытал Уитби. Он делал вид, чтобы Уитби выжил.       — Как ты можешь? — голос Эли сорвался на хрип. — Как ты можешь?!       Драко даже не посмотрел на нее. Его палочка описала очередной круг, и красноватые нити зазмеились в воздухе, лениво и почти ласково, если не знать, что они делают с нервными окончаниями.       — Ты чудовище! — выплюнула Эли.       Артур застонал, и Драко чуть сместил плетение, уводя удар от позвоночника.       — Луна… Луна же видела, что ты делаешь! — по лицу Эли потекли яростные слезы. — Она смотрела, как мы корчимся! У нее были такие глаза… такие пустые… я знаю, как это с ней бывает, она же не могла даже закричать!       Ни одна мышца не дрогнула у Драко на лице.       — Ты заставил ее смотреть! А она… она не смогла бы обидеть и муху! Она чуть не упала в обморок, когда Кэрроу приказывал ей применить Круцио! Я… мы с Артуром… мы тогда отвели ее к мадам Помфри, ее будто саму пытали! А ты… ты… — Эли захлебнулась собственным криком, когда алая нить прошла слишком близко от лица Уитби.       Драко старался не слушать. Не слышать. Сконцентрироваться на плетении чар.       — …она ведь любит тебя, Малфой! Любила! — продолжала кричать Элоиза. — А ты превратил ее жизнь в кошмар! Ты ее тоже пытаешь, да? Ты же похитил ее! Просто украл из школы, якобы для ее блага! Домашнее лечение по состоянию здоровья под твою личную ответственность… Ха! Что ты сделал с ней, чтобы ее пришлось лечить? Сколько раз ты с ней это сделал, чтобы настолько… настолько сломать?!       Не глядя на нее, Драко продолжал работать палочкой. Красные нити Огненных пут впивались в пространство вокруг Артура, создавая иллюзию чудовищных мучений, но обходя жизненно важные органы.       Слова Элоизы били по-живому.       Похитил. Украл. Сломал. Изнасиловал — этого она не произнесла, но это явно слышалось между строк.       — Ответь мне, Малфой! — Эли дернулась, и ее цепи отозвались лязгом. — Сколько раз ты заставлял ее плакать? Сколько раз ты… касался ее, когда она не могла даже пошевелиться от ужаса? Ты был одержим ею в Хогвартсе… А теперь, когда она в твоей власти… ты решил, что имеешь право?       Внутри Драко начали закипать темные воды, но лицо оставалось маской, лишенной эмоций. Любая его реакция — гнев, оправдание или даже боль — стала бы для Беллы подтверждением того, что пленница может его ранить, а если Белла поймет, насколько для него важно мнение Эли о его отношениях с Луной, то превратит это в оружие против них обоих.       — Она была такой светлой, — голос Элоизы задрожал от неподдельного горя. — А ты… ты просто выпил ее досуха, как паразит. Тебе не стыдно смотреть ей в глаза? Или она уже… уже даже не понимает, кого видит?       Не закрывать глаза. Не отводить взгляд. Делать то, что должен…       Голос Элоизы, сорвавшийся на истерический визг, эхом отражался от каменных сводов.       — Ты трахаешь ее, когда она в ступоре? Когда она не может пошевелиться от страха? Или она смотрит в потолок и считает трещины, пока ты делаешь то, что хочешь?!       Слова Эли вонзились под ребра, как нож.       Он никогда бы не сделал этого. Никогда. Даже когда она спала рядом, доверчиво прижавшись к его груди, даже когда ее губы были так близко, даже когда тело кричало — возьми, она твоя, она сама пришла, она сама легла рядом, она сама…       Нет.       Он не трогал ее, хотя иногда хотелось до ломоты в костях, он ждал и был готов ждать вечность, но Эли, которая ничего не знала и строила догадки из страха и ненависти, била в самую больную точку, и невольно Драко представил: а что, если бы он был тем монстром, которым она его считает? Что, если бы он переступил эту черту? Что, если бы однажды, когда Луна смотрит в потолок и считает трещины, потому что не может пошевелиться от ужаса…       Он сжал палочку так, что древесина боярышника чуть не треснуло.       — Как же глубоко ты копнула, дорогая, — протянула Беллатрикс. — Ты слышала, племянничек? Какая утонченная наблюдательность.       — Я права! — Эли хрипло расхохоталась. — Я так и знала! Ты не можешь… не мог бы иначе… ты можешь только мучить! И когда я умру здесь — а я умру, я знаю — она будет помнить, что ты делал со мной у нее на глазах! И каждый раз, когда посмотрит на тебя, будет видеть мое лицо… если еще сможет помнить чьи-то лица… если ты оставишь в ней что-то целое!       Драко стоял, неподвижный как изваяние — оправдание прозвучало бы как слабость, гнев — как подтверждение вины, и он был загнан в ловушку, где единственным выходом было абсолютное отсутствие реакции.       Вдруг Беллатрикс взорвалась каркающим хохотом.       — О-о-о, какая прелестная, какая убогая грязная фантазия! Думаешь, он трахает ее в ступоре? Как мелко ты мыслишь, девчонка! Как по-маггловски! Ты судишь о высшей породе по своим скотским меркам!       Смех Эли резко оборвался, потому что Белла наклонилась к ней, продолжая с ядовитым восторгом:       — Наш Драко не смеет коснуться ее без позволения. Он бредит ею. Он ползает у ее ног! Ты думаешь, он ее сломал? Да он сам принес себя ей на блюдечке! Он сам назвал себя ее механизмом. Ее песиком. Ее послушным окровавленным инструментом!       Эли недоверчиво-изумленно распахнула глаза.       Скривив губы в плотоядной улыбке, Беллатрикс отстранилась от Эли и плавно подошла к Драко со спины, почти любовно проводя пальцем по его напряженному плечу.       — Какая ирония, правда, племянничек? Грязнокровка жалеет Луну, думает, что ты выпил ее досуха… А на самом деле эта маленькая бледная суккубка выпила тебя. Она сидит наверху в своих кружевах, чистенькая, святая, пахнет лавандой и пересчитывает руны… пока ты пачкаешь руки в дерьме и крови здесь, внизу, чтобы тетя Белла не сделала ей больно. Она использует тебя, чтобы выкупить себе жизнь, а ты и рад! — Беллатрикс ударила его ладонью по щеке — не больно, но унизительно, наотмашь.       Драко принял удар по щеке, не шелохнувшись — голова лишь слегка дернулась, и ничего не сказал, понимая, что каждое слово, которое он сейчас мог бы произнести в ответ, станет петлей на его шее.       — Ну же, докажи этой дуре, чей ты инструмент! Огненные путы слабеют. Покажи, как хорошо тебя выдрессировала твоя сумасшедшая невеста. Жги! — приказала Белла.       Вместо злости внутри Драко наступил странный штиль.       Белла хотела, чтобы он был монстром для Эли? Пожалуйста. Она хотела, чтобы он доказал, чей он инструмент? Он сделает это так, чтобы у Эли не осталось ни капли сомнения в его безжалостности.       — Как пожелаешь, — тихо произнес Драко и резко взмахнул палочкой.       Огненные путы со свистом взметнулись вверх и превратились в пылающих змей. Элоиза вскрикнула, дергаясь всем телом. Беллатрикс громко расхохоталась, наслаждаясь кровавым спектаклем.       Нить, которая выглядела так, будто вот-вот пережжет Артуру ключицу, на самом деле лишь касалась его мантии, но Артур закричал громко, искренне и отчаянно.       — Ты видишь, Элоиза? — голос Драко прозвучал неестественно ровно. — Ты хочешь знать, какой я? Вот такой.       На искаженном лице Эли вдруг проступила высокомерная, чистая рейвенкловская злость.       — Фиксация формы, Малфой, — выплюнула она. — Закон неполной деформации. Ты ведь думаешь, что выковал себе броню?       Артур снова застонал, когда багровая нить лизнула воздух у его виска. Драко вел палочку дальше, сохраняя идеальную геометрию фальшивой пытки.       — Ты шлак, — голос Элоизы, сорванный криком, внезапно стал опасным и ледяным. — Ты — шлак. Окалина. Материал, который пустили в переплавку, но у мастера дрогнула рука, и получилось… это. Необратимый брак.       Драко заставил себя не моргать.       — Она права в одном, — Эли подалась вперед, насколько позволяли кандалы. — Ты раб. Но не Луны. Ты совершил насильственную трансфигурацию собственного эго, загнал себя в убогую форму палача и заклинил замок. Думаешь, сможешь вернуть исходный вид, когда все закончится?       Беллатрикс за его спиной довольно прищурилась, слушая этот яд.       Элоиза хрипло расхохоталась прямо ему в лицо.       — Формула не сработает! Обратная трансфигурация невозможна, если живая ткань полностью замещена гнилью! Ты уже не сможешь стать прежним. Ты застрял в этой промежуточной стадии между человеком и предметом. Ты просто… кусок мертвого камня! Навсегда! Навсегда, слышишь?!       На секунду Драко все же задержал взгляд на ее дерзком измученном лице, и в глубине его глаз под слоями ледяного равнодушия промелькнуло что-то похожее на признательность. Она видела его насквозь — и это было странным, почти извращенным облегчением.       — Довольно, — вдруг приказала Белла.       Артур тяжело осел на своих оковах. Беллатрикс подошла к нему и небрежно провела кончиком палочки по его подбородку, заставляя вскинуть голову.       — Они отработанный материал, — продолжила она, не оборачиваясь. — Олливандер нужен для работы с палочками, а этот… он уже не помнит даже своего имени.       На лице Эли промелькнул искренний ужас, и Драко понял, что сейчас произойдет.       Беллатрикс обернулась к нему.       — Покончи с этим, племянничек. Прямо сейчас. Убей их.       Подняв с пола палочку Артура, тетка протянула ее Драко, требовательно приподняв бровь.       Внутри него все похолодело и с глухим стуком оборвалось. Древесина была светлой, с отчетливым медовым оттенком, покрытая мелкими бороздками, напоминающими вибрации звуковой волны.       Ольха. Палочка Артура была из ольхи. Такие палочки выбирают внимательных и располагающих к себе людей, и лучше всего подходят для невербальных заклинаний, так что их считают подходящими только для наиболее продвинутых волшебников… чего и ожидалось от факультета Рейвенкло.       Артур был в сознании — едва, но был. Мутные от боли глаза сфокусировались на Драко, он смотрел без страха или ненависти, только с усталостью, такой глубокой, что подумалось: может, для него смерть и правда будет избавлением.       Драко не знал этого парня. Даже имя его в Хогвартсе не помнил: тот был курсом младше, у них не было общих уроков, Артур не играл в квиддич и ничем не выделялся, как и Элоиза. Они просто были, как часть обстановки школы — для него.       Для Луны же они были друзьями, частью ее школьной семьи, того закрытого общества в башне, каким ему теперь казался факультет Ровены. Пока гриффиндорцы играли в героев, слизеринцы — в аристократов, а хаффлпаффцы трудолюбиво учились, студенты Рейвенкло пребывали в состоянии вечного наблюдения, и знали о каждой интриге, о каждом зарождающемся союзе и о каждой трещине в системе задолго до того, как об этом начинали шептаться в Большом зале. Но их знание никогда не переходило в действие — им это было не нужно. Они коллекционировали факты, бережно оберегая свои выводы от чужих глаз.       Артур и Элоиза, вероятно, знали, кто он такой, видели каждую его фальшивую эмоцию и каждую попытку скрыть свою человечность, но молчали и просто наблюдали за ним, как за редким экземпляром, попавшим в их поле зрения.       И ведь Белле они не нужны. Они ничего не знают. Белла использует их, как манекены, чтобы ломать ему, Драко, психику, и все это время она ждала соплей, истерик, умоляющих взглядов или суицидальных вспышек гнева, но вместо этого получила отполированный исполнительный клинок. Их убийство, возможно, очередной ее ход, потому что он уже не ломается просто от пыток, и ей надо проверить, готов ли он зайти дальше — проверить его предел и увидеть, где у него точка невозврата. Даже то, что она протянула ему палочку Артура… убить мага его собственной палочкой — это высшая степень глумления над поверженным врагом.       Пытать, зная, что он оставлял этому человеку шанс выжить, уводя удар от позвоночника — это одно, но убить здесь и сейчас, на глазах у Эли, послушно приняв оружие жертвы из рук тетки… а потом убить Эли… которая жила в одной комнате с Луной…       Луна.       Если он убьет их… как он скажет об этом Луне? Он не сможет ей соврать. Ей невозможно врать. Он увидит ее глаза и выложит все сразу, сам, до того, как она что-то спросит, и тогда убьет и того себя, которого она любила.       У нее завтра день рождения… и что, он подарит ей трупы друзей?..       Мысль вдруг сделала кульбит.       Сумасшедшая невеста. День рождения. Подарить друзей…       Драко посмотрел на протянутую палочку Артура, а затем почти пренебрежительно перевел взгляд на Беллатрикс и не взял чужое оружие — вместо этого лениво, по-малфоевски опустил свое.       — Убить их здесь? Прямо сейчас? — в его голосе прозвучало искреннее высокомерное разочарование. — Какая банальность. Ты тратишь их впустую.       Беллатрикс сузила глаза.       — Что ты сказал, щенок?       Драко сделал шаг назад от пленников, пряча руки в карманы мантии и глядя на Беллу спокойно, с легким оттенком циничной скуки, словно они обсуждали порченую партию товара.       — У Луны завтра день рождения, — ровно произнес он. — Ей нужны ассистенты. Инструменты для стабилизации контуров, на которых не жалко отрабатывать ментальные руны. Отработанный материал.       Эли вскрикнула, отшатнувшись к стене.       — Под Империусом, — продолжил Драко, даже не обернувшись на ее крик. — Они хогвартские знакомые, они будут идеально послушны ее голосу, магическое сопротивление на нуле. Зачем пачкать подвал, если можно поднять их наверх, наложить подвластие и заставить таскать ее книги, подавать ей зелья и служить живыми манекенами для ее расчетов? Это практично. И это… — он жестоко усмехнулся потрескавшимися губами, — очень изящный подарок для леди Лавгуд-Розье, будущей леди Малфой. Чистокровная традиция.       Беллатрикс замерла, переваривая его слова, и Драко видел, что барская логика этого предложения попала точно в цель ее блэковского снобизма. Обычный чистокровный каприз молодого лорда, который хочет обустроить лабораторию для своей породистой невесты за счет жизней грязнокровок. Он вел себя, как настоящий Малфой, наглый, практичный и циничный.       Медленно тетка опустила руку с палочкой Уитби, и на ее лице расплылась безумная улыбка.       — О-о-о… — прошептала Белла с фанатичным восторгом. — Какая фамильная спесь! Живые игрушки для твоей маленькой ученой?       Драко криво и неприятно усмехнулся.       Внутри у него все сжималось от страха, что она все еще играет с ним, как кошка с мышью, и откажет, увидев сквозь этот циничный фарс отчаянную попытку спасти им жизнь — но Беллатрикс снова разразилась каркающим смехом, пряча палочку Артура в складки своей мантии, и сильно хлопнула племянника по плечу.       — Хорошо! Прекрасно! Забирай это отребье!       Элоиза рванулась вперед, насколько позволяли цепи, чуть не вывихнув плечи.       — Идеальная ассимиляция! — выплюнула она ему в лицо. — Ты принял форму палача и довел ее до абсолютной функциональности! Системная подмена понятий. Ты упаковал чужую агонию в обертку…       — Империо, — негромко лениво оборвал ее Драко на полуслове, сделав движение кистью.       Заклинание сорвалось с кончика палочки туманным росчерком.       Эли осеклась. Злой блеск в ее глазах начал стремительно тускнеть, словно в чернильницу плеснули молока. Черты лица, только что искаженные высокомерным презрением, расслабились, разгладились и стали манекенно-неподвижными, цепи обмякли и она послушно опустила голову, уставившись в пространство перед собой пустым взглядом.       Драко плавно переместил палочку на Артура.       — Империо.       Спина Уитби распрямилась сама собой, лицо разгладилось, стирая следы недавней боли, и он замер в той же покорной позе, что и Элоиза.       Опустив палочку, Драко повернулся к Белле.       — Откройте кандалы, тетя, — ровно сказал он. — Им больше не нужны цепи. Они пойдут сами.