Руками не трогать

      Как Павел Петрович провёл этот вечер, он не рассказал бы никому никогда, даже под пытками или в припадке пьяного разговора по душам. Впрочем, ни то, ни другое ему уже не грозило, потому как после смерти матери профессор жил в гордом одиночестве. За семь лет ничья чужая нога не переступала его порога с тех пор, как к нему заходил участковый поинтересоваться, не заметил ли он чего подозрительного в прошлую пятницу, когда под лестницей ночью скончался неопознанный бомж, неизвестно, как пробравшийся в подъезд.       Павел Петрович только развёл руками и посетовал на собственную невнимательность. Судьба маргинального элемента его никак не интересовала… Он даже удивился, насколько смерть чужого человека, произошедшая буквально рядом с ним, оставила его равнодушным.       С тех пор профессор взял за правило на всякий случай заглядывать под лестницу, поднимаясь к себе на второй этаж, но за всё семь лет не обнаружил там ничего, кроме пыли и мелкого мусора в виде засохших листьев и мятых окурков.       Однако этот ритуал стал неизменной частью его возвращения домой, так же, как и включённый в коридоре свет. В последние годы покойная мать почти оглохла, и замечала, что её сыночек Павлуша вернулся домой только по зажёгшемуся огоньку бра. Павел Петрович неизменно сперва шёл мыть руки, затем одевал тапочки и только после этого входил в её комнату, предварительно постучавшись в косяк костяшками пальцев. Да, она этого не слышала и слышать не могла, но стучался он больше для себя, чтобы не испытывать неловкость при вторжении в пространство другого человека.       Они с мамой никогда не были особо близки. Мама Павлуши всю жизнь проработала в конструкторском бюро какого-то научно-исследовательского института, не имея права даже упоминать, над чем, дома, в кругу семьи. Отца Павлик не помнил и помнить не мог: тот ушëл из семьи, когда сыну едва исполнилось два года, а через пять лет скоропостижно скончался в другом городе. Мать о нëм никогда ничего не говорила: ни плохого, ни хорошего.       Она вообще была довольно строгой и замкнутой женщиной, слишком занятой своими делами, чтобы лишний раз обращать внимание на собственного сына. С первого же класса она отдала его в музыкальную школу и на секцию спортивного ориентирования, чтобы мальчик не скучал, сидя дома без дела.       Единственным временем, которое они всегда проводили вместе, были длинные новогодние праздники, и они становились для Павлика круговоротом театров, музеев и походов в кино, которого он ждал с нетерпением целый год.       С тех пор, как она покинула этот мир, он входил в её комнату не чаще раза в неделю исключительно для того, чтобы прибраться. Но в этот вечер он внезапно обнаружил себя чуть ли не голым, в одних трусах и небрежно накинутом халате, сидящим в её любимом чёрном кожаном кресле, и рыдающим навзрыд по всей своей успешной и бестолковой жизни.       Никого не было у Павлика, ни друзей, ни подруг, ни даже приятелей или знакомых, кто мог бы если не утешить, то хотя бы выслушать его. И пусть не понять, не посочувствовать, но хоть каким-то образом дать выговориться и разделить его душевные муки и сердечные терзания…       Маленький Павлуша был хрупким мечтательным мальчиком, охотно верящим в Деда Мороза и торжество коммунизма чуть ли не до самого окончания школы. Сызмальства он привык сторониться сверстников, чумазых и разбитных пацанов с их двора, охотно лезущих во всякие неприятности и откровенно посмеивающихся над чистеньким и рассудительным мальчиком. Они бессовестно считали его трусом и неженкой, как в пять или десять, так и в пятнадцать лет, раз и навсегда отказав и в дворовом братстве, и в участии в сомнительных приключениях. Но Павлик от этого нисколько не страдал, лет с семи открыв для себя волшебный мир литературы. Ему хватало приключений героев Майн Рида, Фенимора Купера и Жюля Верна, удивительных путешествий Дефо и Стивенсона и чудесных историй Джеймса Барри и Марка Твена, чтобы не чувствовать себя одиноким.       Он читал запоем, проглатывая книжку за книжкой и словно погружаясь с головой в каждую историю, сожалея лишь о том, что рано или поздно любая из них заканчивалась. Но зато начиналась следующая – и Павлик нырял в неё с тем же удовольствием, что летом, доехав на велосипеде до заброшенного берега за Косой линией, в мутные воды Финского залива.       Он не был отличником ни в школе, ни в музыкалке, но свою твёрдую «четвёрку» имел без особого труда, и держался уверенно и спокойно, как будто больше его ничего не интересовало. С одноклассниками в старшей школе ему было скучновато: парни покуривали и попивали алкоголь, хвастаясь мнимыми победами на любовном фронте, а девочки стреляли глазками по сторонам, обсуждая собственные наряды и потенциальных женихов. Павлушу просто мутило от этой прыщавой и вонькой вакханалии полового созревания, ведь сам он с виду оставался домашним мальчиком с чистеньким личиком и полупрозрачными розовыми ушками.       Никто и не догадывался, какие страсти кипят в этой милой аккуратно постриженной головке с внимательными карими глазами. Никто и не должен был, потому что Павлик никому не давал ни малейшего повода! На физкультуре в раздевалке он задерживался дольше всех, будто стесняясь своего неразвитого угловатого мальчишечьего тела. А потом быстро переодевался последним, едва не опаздывая встать в строй. Он один-единственный раз съездил в пионерский лагерь – и вернулся из него худющим, заросшим и озлобленным волчонком, огрызающимся на любое замечание в свой адрес и будто ненавидящим весь мир. Прошло почти полгода, прежде чем он оправился и превратился снова в интеллигентного воспитанного мальчика, но на донышке зрачков у него навсегда поселилась тень отчаяния и досады на то, что мир устроен вовсе не так, как ему рассказывали мама и книжки.       Окончив музыкалку в четырнадцать лет, Павел неожиданно для самого себя записался в театральный кружок и на секцию фехтования. Тонкий и гибкий подросток буквально за год нагнал своих сверстников-спортсменов, упорно занимаясь по три-четыре часа каждый день – и уже следующей осенью поехал защищать честь города на спартакиаду молодёжи в столице. Он занял обидное четвёртое место, получив грамоту вместо медали, и повесил её на стенку вместе с рапирой и маской.       Но не было худа без добра: за этот год он незаметно превратился из нескладного мальчика в хорошо сложенного крепкого юношу, которого уже опасались просто так задевать и задирать.       Зато в театральном кружке он оторвался по полной программе, сыграв Сказочника в «Снежной королеве», Свинопаса в «Голом короле» и Чеширского Кота в «Алисе в стране чудес». Успех был оглушительный, и никто уже не сомневался в том, что после школы Павлуше прямая дорога в театральный… Да он и сам так считал, до самого первого дня экзаменов и творческого конкурса!       Но короткий разговор в фойе театрального института перевернул всю его жизнь. Старый, седой, как лунь, маститый режиссёр, отдыхавший в тени тяжелой плотной портьеры в небольшом полутёмном закутке, долго молча смотрел на то, как нервный гибкий юноша в трико репетирует перед аудиторией приёмной комиссии свою пантомиму. А потом поманил его к себе и с ходу в лоб огорошил вопросом, на который сам Павел не знал ответа:       – Вам не кажется, юноша, что ваш персонаж чересчур откровенно соблазнителен даже для Арлекина?       Павел залился краской и пробормотал в ответ что-то невнятное вроде:       – Ну, он как бы не совсем мальчик… И потом, это просто сценический образ!       Седой старик издал глубокий горловой смешок, словно ухнув филином, и поинтересовался:       – И как вам в этом образе? Нигде не жмёт?       Он выразительно кивнул на обтянутый трико выступающий пах и усмехнулся, иронично сводя брови.       Павел сердито глянул на него и ляпнул:       – Нет, мне в самый раз! – а сам подумал про себя: «Вот ведь привязался, старый чёрт!» – и нахально повернулся, привстав на пальцы ног, словно исполняя балетное па.       – Постой, мальчик, – вздохнул старик. – Твой Арлекин вполне неплох, потому что ты играешь самого себя… А вот сможешь ли ты изобразить кого другого, это ещё вопрос.       Павлуша слегка нервно выдохнул и выдал монолог Сказочника и прощальную речь Свинопаса, одио за другим, без перерыва, прямо в костюме Арлекина. И с гордостью посмотрел на своего визави, с удивлением приоткрывшего рот и сощурившего глаза.       – Ну, как вам? – ревниво поинтересовался Павел, не отводя взгляд. – Я ещё и не так могу!       Он прошёлся колесом по узкому коридору, легко встал на мостик спиной назад и поднялся, встав на руки и дрыгнув ногами в воздухе: «Ап!»       В дальнем конце коридора, где собрались несколько других абитуриентов, засмеялись и даже захлопали. Но старик скривил рот и недовольно покачал головой:       – Нет. Вы опять показываете только то, что умеете. Но не это главное в актёрской профессии, молодой человек. Не ужимки и прыжки…       – А что? – слегка обиженно спросил Павлуша.       – Сочувствие. Сопереживание. Умение влиться в образ, – как бы нехотя перечислил старик, словно очевидные вещи. – Способность перевоплотиться в другого и влезть в его шкуру… Прожить за него его жизнь. А вы не такой.       Павел танцующей походкой подошёл к его креслу и немного резковато спросил:       – А какой я?       И тогда старик, покряхтывая и посмеиваясь, сухим размеренным голосом за четверть часа объяснил Павлу всё, в чём тот боялся даже себе признаваться и тщательно скрывал от других. Всё, что его ждёт дальше, и как это будет. Всё, что ему грозит и как этого избежать…. Всё, решительно, всё!       А потом неловко поднялся со своего кресла и, похлопав притихшего и обескураженного юношу по плечу, медленно прошёл по коридору и скрылся за дверью с надписью: «Приёмная комиссия».       Павел тут же забрал документы и, не чуя себя, пошёл шататься по городу. Он и не думал, что всё может быть так плохо: слащаво-гадко, отвратительно-безнадёжно и необъяснимо жестоко! Его душили слёзы, яркое солнце резало глаза, а ноги заплетались одна за другую… Жалость и омерзение к самому себе чуть не заставили его кинуться с моста в воду, но в этот момент он услышал торопливый разговор двух проходящих мимо юношей:       – Юрка, у нас на философском факультете опять недобор! Они снова открыли приём документов! – громко объяснял один.       – Да какой из меня философ, Коля, ты смеёшься, что ли? – возражал второй.       – Юра, ты в армию хочешь? Нет? Тогда пошли скорей, пока всё об этом не признали! Какая тебе разница, высшее образование, оно и в Африке – высшее!       Павлуша не хотел в армию. Не потому, что боялся муштры или дедовщины, или был пацифистом, а просто не мог себе представить, как теперь выдержать два года среди сотни парней его возраста – и не спалиться… Он вытер слёзы, пошёл вослед за Колей и Юрой, подал документы на философский факультет университета – и поступил.       Мама, хоть и удивилась, но, хорошенько поразмыслив, одобрила его выбор. Тренер по фехтованию усмехнулся и с уважением похлопал его по плечу, ничего не сказав. А вот руководитель театрального кружка сильно расстроился, но искренне пожелал Павлу удачи и предложил заходить почаще… Павлуша вдруг с удивлением обнаружил, что ничьё мнение по поводу его выбора на самом деле его совсем не волнует, и неожиданно успокоился. Философия так философия!       Хотя если бы он знал, что случится при выезде «на картошку» в начале сентября, перед первыми занятиями, то бежал бы отсюда, роняя тапочки!