Кинктябрь 2024

Авантюрин чувствует себя практически сломленным и согласным на что угодно, когда отвратительно огромная, практически под размер члена, анальная пробка коротко вибрирует, сдвигаясь внутри и задевая простату. Бёдра сводит дрожью от перенапряжения, и Авантюрин тихо скулит сквозь кляп с тёмно-фиолетовым шариком, повисая на несколько бесконечных секунд на руках. Вызывающе красные верёвки, которыми он обмотан по плечи, натягиваются под его сравнительно небольшим весом, удерживая в вертикальном положении на небольшом возвышении вроде крохотной личной сцены. Руки неприятно тянет и приходится собрать под собой ноги в более-менее устойчивую конструкцию, пусть из-за жёсткого деревянного покрытия и ноют натёртые колени. Из-за движений пробка опять смещается внутри, и на этот раз короткая вибрация скользящим движением приходится прямо по простате: Авантюрина выгибает судорогой удовольствия. Резкие движения сопровождаются тихим мелодичным перезвоном, от которого пустеет в голове и вдохнуть становиться почти невозможно. Золотые цепочки с фианитами, рассыпанные на его плечах и груди от самой шеи сталкиваются, смещаясь, а оттягивающие соски грузики со сверкающими аметистами в ромбовидной оправе добавляют в эту какофонию свой акцент, покачиваясь на манер маятников. Грудь - не самая чувствительная зона Авантюрина, никогда ей не была, но бесконечная, выматывающая, едва ощутимая стимуляция сводит его с ума, вынуждая хныкать и стонать, роняя горячие слёзы и пачкая себя собственной слюной в бесплотных, неосознанных даже, попытках вытолкнуть шарик кляпа изо рта. Возбуждение медленно окутывает его, накатывает мягко, как прибойная волна, но блондин уже достаточно знает, чтобы понимать - это ощущение обманчиво: его член с золотым колечком пирсинга у самого основания пережимает золотое ограничительное кольцо, и, как будто этого мало, из уретры издевательски медленно выскальзывает тонкий стержень... Который рука его мучителя решительно возвращает обратно, мягко проталкивая до самого ограничительного колечка. Стоит ему выскользнуть, и Авантюрина накроет разрушительным цунами, за которым последует ещё несколько волн, не оставляющих от него ни одной конструкции - только девственно чистый, размытый берег. Большую часть времени Веритас сидит перед ним на мягком офисном стуле, всего в паре метров, потому что так он может видеть его целиком с дрожащими бёдрами, стоящим членом, тоненькой цепочкой с застёжкой в виде павлиньего пера, охватывающей его талию, с судорожно вздымающейся грудью, и заплаканными глазами. Бесконечно рядом, но недостижимо далеко, как равнодушный античный бог, с которым его несколько раз сравнивали при Авантюрине. Щёки блестят от слёз, отражая свет диодной ленты, как и длинные висячие серьги, заботливо вдетые в его уши тёплыми руками. Веки тяжелеют, но возбуждение, разливающееся кипятком по венам, не позволяет ему отключиться от усталости, пока Веритас любуется им издалека, почти не прикасаясь. Авантюрин не уверен, сколько времени провёл в таком положении, услаждая чужой взор, потому что сама концепция часов и минут в какой-то момент начинает казаться эфемерной. В спальне нет часов, чтобы определять время - Веритас всегда сверяется с телефоном или электронными часами на запястье, а Авантюрину ни к чему знать время вовсе, хотя его и обучают сколько часов в сутках и как ориентироваться по делениям и стрелкам на циферблате. Но в спальне доктора Рацио ему нужны совсем другие навыки. В какой-то момент он всё же выпадает из реальности: мягко покачивается на волнах возбуждения, которое становится тёплой колыбелью, а не издевательской, изощрённой пыткой. Он не знает, но в такие моменты его взгляд мутнеет и расплывается, а щёки покрывает трогательный румянец, который заставляет Рацио облизнуть верхнюю губу, удерживая себя на месте, чтобы не поспешить. Веритас не торопится, знает, что нахрапом выводить из такого состояния нельзя, как бы ни хотелось прижать вибратор к побагровевшей головке члена, дожидаясь криков от гипер стимуляции и сухого оргазма. Авантюрин восхитительно чувствителен и довести его до заламывания рук достаточно просто, если знать, на какие рычажки надавить. Веритас знает. Сам же их устанавливал. Терпеливо обучал тонкое, податливое тело, вылепляя практически из глины, чтобы знать все чувствительные точки, прикосновение к которым может моментально лишить собственной воли. Поэтому начинает с медленных поглаживаний, незаметно разминая стянутые верёвкой руки, переходя на плечи, чтобы хоть немного разогнать застоявшуюся кровь, опускается на грудь, легко пробегая пальцами в подобии щекотки, чтобы не испортить колье с тяжёлой застёжкой, и некоторое время просто согревает чужие бока ладонями, пока Авантюрин не начинает растерянно моргать. Взгляд неоновых глаз приобретает осмысленность небольшими кусочками, словно реальность складывается для него, как мозаика, благодаря этим прикосновениям, и он снова чувствует: руки болезненно ломит, как и член. Оттянутые соски болят, а простата посылает колючие импульсы в мошонку, заставляя свести ноги. Что, конечно, совершенно не помогает, потому что вибро-пробка так утыкается прямо в простату. Авантюрин скулит сквозь кляп, напрягая мышцы, но не двигается ни на миллиметр из-за удерживающих его больших рук Рацио. Он может ими обхватить его талию и соединить пальцы поверх цепочки с пером-застёжкой. Тот коротко оглаживает бока в последний раз, наслаждаясь тихим, жалобным звуком, который сопровождает перезвон украшений, и наконец берёт в руки вибратор. Авантюрин чувствует, что задыхается ещё до того, как громко жужжащая округлая насадка давит на один из его сосков. Возбуждение скручивает болезненным спазмом вдоль позвоночника, но согнуться под его силой нет никакой возможности, и Авантюрин просто захлёбывается слезами сквозь кляп, ожидая, пока его мучителю надоест. Перед глазами взрываются белые фейерверки, когда от груди вибратор соскальзывает сразу к мошонке, вжимаясь до боли, до простреливающего ощущения в паху, и Авантюрин бьётся в конвульсиях, закатывая глаза. Веритас специально меняет режим на пробке, чтобы та постоянно стимулировала простату, высекая из неё искры, и с упоением наблюдает, как его вынужденного любовника корёжит, выгибает в сухом оргазме, издавая приглушённый писк. Но вибрацию не останавливает - Рацио лишь приглушает её на несколько минут, ожидая, пока в глаза раба вернётся осмысленность, а мышцы устало обмякнут, и взвинчивает скорость до максимума, с удовольствием наблюдая за залитым слезами лицом. Он ещё обязательно заменит кляп своим членом, как только будет уверен, что строптивый раб не попытается его откусить, а будет послушно давиться, принимая до самой глотки. Но пока достаточно было и того, что его тоненькие бёдра снова начинает колотить от подступающего оргазма. Авантюрин думал, что после того как он стал последним сигонийским рабом - хуже в его жизни быть уже не может. Но оказалось, что обмануть Общество Гениев было ещё более отвратительным решением в его жизни. Потому что доктор Веритас Рацио был грёбаным садистом, способным измываться над его телом часами и даже днями напролёт. И Авантюрин начинал думать, что лучше бы на нём ставили опыты или вскрывали на живую для изучения внутренностей, когда уретральный стержень резко выдёргивают, сталкивая его во временное чёрное небытие...