Тепло ль тебе, Капитанушка?

      Если бы с утра Ивана Марковича не пилила дорогая и нежно любимая жёнушка, подзуживаемая не менее дорогой и нежнейше любимой тёщей; если бы вчера эта самая тёща не вытащила из кармана припрятанные три рубля, отложенные на, как говорил бригадир лесорубов, протирку оптических осей; если бы директор леспромхоза не устроил в начале смены говорильню, на которой три часа песочил, вносил и выносил очень важные предложения насчет выполнения и перевыполнения плана; если бы в столовой на обед давали не макароны с котлетами, а какую-нибудь противную горошницу (чтобы наесться от пуза было бы сложнее!)… в общем, если бы хотя бы одно из этих событий не состоялось, то Иван Маркович не лежал бы сейчас, пришибленный особо длинным хлыстом, торчащим из лесовоза. Всё-таки внимательности ему при рождении отсыпали немало (хотя распознать стерву-тёщу с первого раза не вышло, но это он списывал на то, что всякая ядовитая змея умеет притвориться безобидным ужиком, чтобы подманить к себе поближе неудачливого мужика), да и Петрович, инженер по технике безопасности, неплохо умел вбивать в рабочие бошки навык смотреть туда, откуда на тебя гудят зилком.       Впрочем, это ему было уже неактуально — душа, существование которой он, как убежденный советский атеист, отрицал всю свою жизнь, улетала куда-то в тоннель, подозрительно напоминавший перегон московского метро.

***

      С той стороны тоннеля было холодно. Нет, дома, конечно, уже начинался октябрь, и ледок на лужах поутру мог и не растаять под солнышком, но за задницу покусывал хороший такой февральский морозец, игриво поддевавший стылым ветром почему-то задравшуюся спецовку. — Эй, тут еще один! — донеслось сбоку. — Живой ещё, даже вроде не обмороженный! — Забирай его и пошли, Нью-Лондон приказывает вернуться, — ответили с другой стороны.       По рёбрам прошёлся увесистый сапог, выбивая последние остатки полузабытья, подаренного тем самым чёрным тоннелем; перед раскрывшимися глазами оказался сугроб, опять же, обычный февральский — в таких он иногда просыпался, когда оптические оси протирались ну совсем худо. В голове вяло ползали мысли — какой еще Лондон? Его что, в Англию отправили лечиться от удара по голове? Или это так прилетело, что ему всякие лондонцы мерещатся вместо чертей, за которыми по пьяни обычно бегал благой соседушка с топором? — Подъём, — скомандовал тот же голос, который говорил про обмороженность, — и давай побыстрее, иначе тут и останешься, у нас времени в обрез, а таскать таких дураков я не нанимался!       Сесть вышло вполне успешно, только ладони, которыми Иван упёрся в промёрзшую насквозь землю, обожгло нехилым таким холодом. Повезло, подумалось ему, что лежал не на ней, а на какой-то доске, которую из-под поднятой через пару секунд задницы вытащил странный человек в болонье, обильно обшитой мехом и какими-то странными шкурками. — Шевелись, шевелись! — принёс ветер. — Давайте побыстрее, нам ещё в город добираться, а через пару часов будет похолодание!       Нет, он точно не понимал, что произошло. Вот вроде с утра поругался с Нинкой, получил втык от тёщи, потом три часа распыления директорского пыла, обед, лесовоз… и вот он стоял посреди обильно занесённого снегом каравана каких-то телег, фургонов, саней и прочих шедевров дореволюционной техники, а рядом с ним организованно суетились люди в теплющей одежде, какую даже братец на ледоколе не надел бы, чтобы не запариться. Солнце, подозрительно тусклое, кое-как пробивалось через тяжелые тучи, не то чтобы зимние, но почти что чёрные, как перед грозой.       Кажется, и правда стоило пошевелиться, чтобы эти странные люди не бросили здесь, как только что грозились. Иван Маркович покрутил головой, охлопал себя руками со всех сторон, и, не найдя хвостов, крылышек и нимба над макушкой, успокоенно выдохнул — хотя бы эти россказни бабки Марьи, истово верившей в поповские сказки, не оказались правдивы. Оглянувшись по сторонам и заметив, что все, кто не был одет в болоньи, собирались рядом с ещё одними санями, отстоявшими на полсотни метров от заметённого снегом каравана, он двинулся туда же, стараясь попадать след в след по той же тропке, по какой пришли в его сторону таскавшие сейчас из одной телеги железные болванки работяги. — Заканчивайте там! — громогласно рявкнул заросший бородой до самых глаз мужик лет шестидесяти, внимательно озиравший окрестности с трёхместных козел на самом передке саней. — Остальные — залезайте внутрь и сидите там, чтобы не замёрзнуть насмерть, пока к Нью-Лондону не доберёмся…       Последние слова командир практически проворчал, и Иван Маркович мог его понять; если тут и правда стояла такая лютая зима, что он сам уже почти что начинал приплясывать, чтобы отогреть дубеющие ноги, то держаться вместе было попросту безопаснее, ведь даже пингвины, твари неразумные, сбивались в стаи, чтобы не обледенеть в этой своей Антарктиде.