Тепло ль тебе, Капитанушка?

      В санях было куда теплее, чем на ветру, и даже подрагивающие уже было руки перестали плясать, как утром в воскресенье после хорошей попойки. Шкуры, застилавшие грубо сколоченные лавки (явно наспех делали, за такие растресканные и покоробленные доски в родном леспромхозе любого рабочего, не говоря уже про мастера цеха, премии бы лишили, пока не научился бы на станке работать, а не смотреть на него!), были ему незнакомы; нет, конечно же, Иван Маркович не тешил себя надеждами, что каждую бегающую-плавающую тварь сможет по одному только меху узнать, но вот эти, белые, с черным пятном на половину шкуры, были совсем ему не знакомы.       — Эй, бриташки, а кормежка-то какая-нибудь будет? У вас тут пайки лежат, небось, не голодаете, раз сами не жрете! — недовольно заныл кто-то сбоку, и, обернувшись, Иван заметил, как этот самый кто-то, весьма похожий на усатого товарища Матье, приезжавшего прошлой весной для наладки станков, откинул одну из шкурок и потянулся к завернутым в вощеную бумагу одинаковым брусочкам.       — Руки убрал от пайков, — очень недружелюбно отозвались с другой стороны. — Это для города, и не дай бог мы принесем меньше, чем доложено Капитану… отвечать за это будешь ты, причем лично!        Похоже, дела в этом их городе были совсем плохи, раз даже найденных полузамерзших людей кормить отказывались. Хорошо, что из доносившегося из-за спины разговора можно было отчетливо разобрать — до этого самого города ехать всего-то пять-шесть часов, и в эти часы можно было просто подремать, забившись в относительно теплый угол саней… которые тоже вызывали стойкое желание найти того, кто их сколачивал, и объяснить ему разницу между рубанком, стамеской и двенадцатой наждачкой.       Чем дальше в лес, как говаривала матушка, тем толще партизаны. Вот и тут — вроде бы с ружьями работяги были, доски таскали в прицеп к саням — чисто двухдюймовки, ни один мастер бы ровнее не сделал, про каких-то автоматонов переговаривались, что те работают день и ночь, и только от генератора иногда тепло тянут, но в то же время одежда на всех, кого он видел, была явно сшита наспех, у одного вместо ноги был уже тронутый ржой протез, обутый в снегоступ. Да еще и это «бриташки», такое он в последний раз слышал еще на войне, когда один из лейтенантов объяснял, почему французы и англичане терпеть друг друга не могут, хуже, чем теща со свекровью, и прямо переводил, как друг о друге отзываются.       В холоде Ивану Марковичу, как всегда, хотелось спать. Поэтому он поглубже зарылся носом в поднятый воротник, поежился, устраиваясь поудобнее — и, недолго думая, отдался извечной привычке каждого старого солдата, использующего любую посиделку как шанс заранее отоспаться перед завтрашним боем. Нинка так и не поняла, почему не стоило присаживаться ему на уши со своей бесконечной трескотней, от которой слипались глаза, и обижалась, когда муж блаженно сожмуривал глаза и переставал согласно угукать на очередной ее рассказ, у кого какую шаль она видела в Доме Культуры.       Когда раздался трубный гудок — родной, паровозный, в привычном для сердца отдалении — он встрепенулся, тут же сбрасывая сон и замечая, что за то время, пока ему сладко дремалось, небо совсем зачернело. Тянувшие сани собаки, незамеченные им из-за снежно-белого окраса, уже притомились, и бежали устало, кытарак, как говорил Кэвэк, чукча, служивший снайпером, с которым они встретились в полевом госпитале. Тогда на соседних койках лежало много северных; как он понял позже — их накрыло минометным обстрелом, и хорошо, что ушли почти все, да еще и без особых потерь. Кэвэк еще говорил, что каждую собаку в упряжке можно назвать особым словом, и если он когда-нибудь попадет на север, то передняя всегда называется «яргы» (и вот такой же яргы уже вывешивал язык, четко видный на белом снегу и белом меху, набок), а сани тянут средние и задние, которые поглупее, но посильнее.       — Изи, изи… Хо! — кажется, это были команды. По крайней мере, сани тут же резко начали заворачивать влево, открывая вид на огромную котловину, в центре которой исходил паром какой-то срукожопленный, как подумалось в первую секунду, неизвестным идиотом огромный угольный котел. — К подъемнику, Яго! К подъемнику, давай, хороший мальчик, дома дам тебе вкусную рыбку…       Собаки, замедлившиеся было, потянули снова; вылезая из уютного, нагретого уже им уголочка, Иван Маркович заметил, как сбоку вырастает громадина, до жути схожая с подъемным краном, под которым даже не шибко суеверные дурни-рабочие ходили с оглядкой (а то не дай боже рухнет — костей потом не соберешь!). Именно к нему заворачивала упряжка, и Яго — видимо, тот самый яргы, — даже бежал как-то повеселее, словно почуял наконец, что совсем скоро ему можно будет выпутаться из всей этой сбруи и дать роздых усталым лапам.