i love you, i love you, i love you.

      Дазай сидит один в тускло освещённой квартире с тяжестью, которая давит на него, как тяжёлое одеяло. Его оголённое тело дрожит от прохладного, мерзкого воздуха. Бинты, которые он снял резкими и грубыми движениями, либо валялись в мусорном ведре, либо свисали с его худых рук. Красноватые и уже потемневшие шрамы блестят в свете лампы в ванной, напоминая о том, что раны всё ещё свежие.       Он берёт лезвие, лежащее рядом с ним, и тьма окутывает его, пока он режет свою и без того израненную плоть. И снова, и снова, и снова. Багровая кровь сочится из его ран, разбрызгиваясь на пол в ванной. Он откидывает голову назад, прислоняясь к стене, а на его лице появляется извращённая улыбка.              Смерть была бы облегчением.              Он достаёт баночку с таблетками и, не задумываясь, проглатывает целую горсть. Какой смысл стремиться к чему-то или искать смысл, если всё сводится к пустоте снова и снова? Он не мог представить себе будущее. Только мрачный, пустой горизонт, бесконечно простирающийся перед ним.              Всё, что он ощущает – лишь шум. Громкие звуки. Крики.              Он смотрит вниз на свои руки, кровь с которых стекает на пол. Его отражение в зеркале насмехается над ним; пустая оболочка человека, которым он когда-то был.              Перестань на меня пялиться.              Он выглядит ужасно. Его красные глаза и синяки под ними говорят о ночах, которые он провёл без сна и еды. Что-то щёлкает в нём, и когда он открывает глаза, то видит раковину и пол, заляпанные кровью. Он смотрит, как фигура в зеркале распадается на части, и на мгновение чувствует удовлетворение.              Зеркало разбивается, его осколки задевают его.              Отлично. Ненавижу, когда на меня пялятся.              В глазах мутнеет, и он чувствует, что начинает терять сознание. Затем раздаётся удар.       

***

             Тихо. Слишком тихо. Обычно тишина означает…              — Дазай? Дазай, это я… Чуя.              Тишина.              — Эй, Дазай? Я вхожу, хорошо? — его голос слегка дрожит.              В ответ ни звука. Дверь не закрыта, и он осторожно её открывает.              Вид Дазая, лежавшего в крови на полу, вызывает острую боль в его груди.              Дерьмо.       

***

             

«Вы странный, Дазай-сан.»

      

«Почему с тобой так тяжело работать?!»

      

«Когда ты перестанешь быть таким бесполезным?!»

      Дазай шевелится, медленно приходя в сознание. Он ощущает себя полностью обнажённым, раны покрывают каждый сантиметр его кожи, бинты едва держатся на его теле. Он чувствует себя маленьким. Таким маленьким и таким уязвимым. В голове всё ещё сохраняется шум, а затем он видит их – его любимые голубые глаза, смотрящие на него сверху вниз.              Я ненавижу, когда на меня так пристально смотрят. Но когда на меня смотришь ты… весь мир замирает.              — Эй, тупая скумбрия! — Чуя садится перед ним на колени, убирая локон каштановых волос Дазая ему за ухо. Его голос мягкий, нежнее, чем Дазай когда-либо слышал. — Ты здесь?              Дазай подался навстречу прикосновению, распахивая глаза. Ему кажется, что он почти слышит искренность в голосе Чуи, но быстро отбрасывает эту мысль.              Чуя бы не беспокоился обо мне. Это невозможно.              Его взгляд встречается со взглядом Чуи, а из горла вырывается тихий голос:              — Что… ты здесь делаешь? — ему больно даже говорить, и он морщится от того, как хрипло он это произносит.       — Это моя квартира, идиот. Как ты думаешь, что я здесь делаю? — усмехается Чуя, вставая, чтобы взять аптечку.              Дазай смотрит на брызги крови, осколки зеркала и разбросанные повсюду таблетки; у него такое же глупое выражение лица, как когда он был в Портовой Мафии. Он смотрит на Чую, его мозг всё ещё плывёт, и он пытается понять мягкий голос рыжеволосого. От этого у него сводит живот.               Я испортил ванную комнату Чуи.              — Прости.              — Не извиняйся, придурок, — отвечает Чуя, садясь обратно на колени. — Хочешь поговорить об этом?              Дазай колеблется и отводит взгляд в сторону. Но когда он чувствует, как пальцы Чуи переплетаются с его собственными, он словно спускается с небес на землю. Он замирает, а сердце болезненно колотится в груди.              — Я не тороплю, — мягко добавляет Чуя. Его большой палец поглаживает тыльную сторону ладони Дазая, — но я здесь, понял, придурок? Я всегда тебя выслушаю.              Дазай слегка кивнул.              Я бы хотел, чтобы нам снова было по 15.       

***

             — Я сделаю тебе перевязку, — Чуя словно пытается звучать ровно, не допуская дрожь в голосе. Он ждёт ответ от Дазая, а затем осторожно начинает обматывать бинты вокруг его рук. Его прикосновения нежные, почти трепетные.              Дазай любит руки Чуи.              Они тёплые.              Он помнит, как во время своего пребывания в Мафии находил любые предлоги, чтобы подержать мягкие, тёплые руки Чуи.              В этот раз Дазай позволит себе быть таким беззащитным, но только в этот раз.              Только в этот раз в тёплых объятиях своего партнёра.              — Готово, — бормочет Чуя, заканчивая накладывать последние бинты. Он передвигается, собирая осколки разбитого зеркала и окровавленные бинты.              Глаза Дазая следят за его движениями, а в груди всё разрастается бушующий вихрь эмоций.              — Почему… — практически шепчет он.              Чуя останавливается, поворачиваясь к нему.              — Чего? — он морщит нос и хмурится. В тусклом свете ванной его веснушки, усеивающие его лицо, становятся более яркими, и Дазай чувствует, как снова влюбляется в Чую.              — Почему тебе не всё равно? Зачем ты это делаешь?              — Я уже говорил тебе, идиот, — сказал он на удивление мягким голосом. — Только я могу тебя убить. Ты не можешь умереть до этого момента, придурок.              Дазай чувствует, как что-то сжалось в горле. У него болит сердце, видя искренний взгляд Чуи. Он отворачивается от него.               — Я этого не заслуживаю…              Чуя резко выдыхает.              — Может, и нет. Но это не отменяет тот факт, что я… — он останавливается, понимая, что с трудом может подобрать слова.              Дазай приподнимает бровь, наблюдая за выражением лица Чуи.              — Что?              — Забудь, — рычит Чуя, затем резко встаёт и протягивает руку. — Вставай, дылда, тебе нужно поесть. Я уже вижу твои кости.              — Я не голоден, — ворчит Дазай, отказываясь двигаться.              — Когда ты последний раз ел, а? Ты уже не маленький, тебе нужно что-то есть, — закатывает глаза Чуя.              — Не хочу, — пробормотал Дазай, отчаянно желая узнать, что хотел сказать Чуя.              — Ты всё равно будешь есть, нравится тебе это или нет, — рычит Чуя, после чего поднимает Дазая и тащит его в гостиную.              — Чиби – сварливая мамочка.              — А Дазай – привередливое дитя, — снова закатывает глаза Чуя, дразня его. — Садись, — указывает он на диван, после чего уходит на кухню.              Через несколько минут он возвращается с миской риса и мисо-супом и ставит их перед ним.               — Ешь, — приказывает Чуя, не давая Дазаю возразить.              Дазай смотрит на миску с рисом, затем снова на Чую, который стоит, скрестив руки на груди, а затем замечает что-то странное в его выражении лица. Что-то мягкое, что Дазай раньше не видел. Это не обычный взгляд, полный разочарования, нет. Это что-то более нежное, более настоящее.              Смирившись, Дазай вздыхает, берёт палочки и съедает немного риса. Ощущение тепла разливается в его груди, неожиданно успокаивая. Он останавливается и поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом с Чуей.              — Это… вкусно.              — Конечно, вкусно. Ешь уже нормально, — губы Чуи подёргиваются, грозясь искривиться в улыбке, но он быстро это убирает, непринуждённо пожимая плечами.              Дазай слабо улыбается, молча наслаждаясь едой, но его взгляд то и дело возвращается к рыжеволосому. Чуя сейчас… он такой тихий и нежный, не тот вспыльчивый и громкий, к которому он привык. Это та сторона Чуи, которую Дазай никогда раньше не видел. Сторона, которую Дазай любит. Он хочет увидеть больше. Это та сторона Чуи, которая позволяет заглянуть во что-то, чего он не должен был видеть, но то, что он теперь обожает.              — Перестань улыбаться, ты страшный, — голос Дазая мягкий, подразнивающий, что удивляет его самого.              — Что?! Что ты только что сказал?! — хмурится Чуя, а его лицо краснеет.              Дазай легко посмеивается, наполняя этим звуком всё пространство вокруг. На мгновение кажется, что тяжесть в его груди ослабевает. Чуя свирепо смотрит на него, но Дазай замечает, как уголки его губ снова подёргиваются, как будто он пытается подавить смех.              Мгновение они смотрят друг на друга, а затем, словно разрушив какую-то невидимую стену, взрываются безудержным смехом, который эхом отражается в стенах квартиры.              Впервые за целую вечность Дазай снова ощущает что-то помимо пустоты. Это трепет в груди, когда сердце болезненно бьётся о грудную клетку. Я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю, неумолимо повторяется в его мыслях, как заезженная пластинка, пока он смотрит на Чую. Ему хочется притянуть его к себе и прошептать, как сильно он его любит, но он не решается это сделать.              Он не чувствует того же, что и я. Он никогда не захочет такого, как я.              Дазай тяжело сглатывает комок, подступивший к горлу.              я обожаю всё, что у нас с тобой есть.              может быть, и надеюсь, однажды              я тебе понравлюсь.