Утро на кухне

      Лето 1944 года. Мы уверенно продвигаемся на запад. Сейчас находимся под Ригой где-то. С каждым днём наша армия всё ближе к победе. Завтра мы выдвигаемся к Саласпилсу, город, что находится рядом с Ригой. Там есть один концлагерь, надеюсь: спасём много людей.       — Вань, иди ужинать, — зовёт меня сослуживец.       Я скорее бегу к товарищам, забывая о мыслях про завтрашний день.

***

      Мы приходим к концлагерю. Тут практически всё сожжено. Внутри я грущу, что нам не удастся освободить людей, попавших туда. Мы медленно обходим территорию, ища что-то уцелевшее, что могло бы пригодиться. Ужас накатывает на меня, стоит мне только подумать, что же тут творили фашисты с женщинами и детьми. Вот, мы стоим рядом с уцелевшим бараком, не решаясь зайти внутрь.       — Майский, иди глянь, что там. Авось и найдёшь нужные вещи, — приказывает мне командир.       Я бесшумно захожу в постройку, оглядываясь по сторонам, прохожусь вдоль и поперёк. Моё внимание привлекает целая груда тряпок, и я, в надежде на хорошую находку, иду туда. Копаться в этом всём, конечно, не очень приятно, но вдруг.       Я разгребаю ткани, узнавая в некоторых детскую одежду. К своему непомерному удивлению и безграничной радости, я обнаруживаю ребёнка. Представляете, ребёнка! На вид ему лет 10 или 11, только тело его совсем худое и бледное. Глаза его мирно закрыты, поэтому я с замиранием сердца легонько трясу его за плечико. Мальчишка открывает глазки, устало глядя куда-то сквозь меня, но быстро соображает, кто перед ним и слабо улыбается. Сил радоваться у него нет, но и этого мне достаточно, чтобы понять, что он жив и его можно спасти. Зато во мне радости хоть отбавляй.       — Боже, живой, — тихо произношу я, протягивая раскрытые ладони к ребёнку.       Мальчишка тянется ко мне, и я беру его на руки, прижимая к себе. Его кожа холодная, а дыхание реже, чем должно быть. Он совершенно ничего не весит для меня, и от осознания того, что же с ним тут творили, у меня скапливаются блестящие слезинки в уголках глаз. Мне так хочется, чтобы этот мальчик жил, ведь он ещё совсем маленький. Может мы найдём его родителей, а может быть он остался один. И если это будет так, то я заберу его к себе.       Я выхожу на улицу, подходя к нашему врачу. Все смотрят с удивлением, но ничего не говорят, лишь обеспокоенно толпятся вокруг, поглядывая на ребёнка.       — Он жив и в сознании, но, кажется, у него нет сил даже сказать хоть слово, — отчитываюсь я, глядя в спокойное личико мальчика.       — Ну, это поправимо. Но похоже, что из него выкачивали кровь, — заключает врач, тяжело вздыхая.       — И что же нам теперь с ним делать? Не отправим же мы его домой одного, — спрашивает командир скорее не у меня, а у самого себя.       — Да как же? С нами пойдёт. Откормим его, отпоим, сил наберётся и пойдёт. Будем оставлять в безопасном месте под присмотром. Я его не брошу, — отвечаю я, поглаживая мальчишку по волосам.       — Будь по-твоему, Майский. Забота о ребёнке на тебе, раз ты его спас, — говорит командир, смягчаясь в лице.

***

      Прошло с этого случая пару дней. Мы двинулись дальше на запад. Мальчишку тащить иногда на себе приходится. Бедный ребёнок пока что молчит, но охотно ест всё, что предложат и жмётся ночами под мой бок, чтобы согреться. Ну, на вид он просто ангел: огромные грустные карие глазки, светлые волосы, что немного отросли и слегка порозовевшая кожа.       Сегодня опять пришлось бороться. Долго и нудно, много человек ранено. Еле как стоим на ногах, но всё ещё стоим. Выстрелы не утихают ни на минуту, взрывы слышны отовсюду. Только и успеваешь перебегать из укрытия в укрытие, стреляя пару раз на ходу.       Граната проносится мимо нас, и я скорее бегу прочь, хватая товарища за локоть. Именно в этот момент фашисты палят по нам, и в эту секунду мир плывёт перед глазами. Плечо пронзает резкая адская боль, но я не понимаю, что произошло. Пару секунд я прихожу в себя и осознаю, что ранен, и ранен я серьёзно. Ко мне тут же подбегает врач и уводит с поля боя. Подальше от взрывов он мне перебинтовывает плечо на скорую руку и отправляет в безопасное место. Я хочу остаться, но понимаю, что практически ничего не могу. Дохожу я до нашего лагеря и ко мне навстречу выходит мой мальчишка. Видя меня в крови, он начинает тихо плакать, подбегая ко мне.       — Ваня, что с тобой? — впервые говорит ребёнок, обнимая меня.       Мы заходим в небольшой домик, устраиваясь за столом. Я смотрю на него по-новому, а он, понимая это, опускает взгляд, немного смущаясь.       — Ты заговорил. Наконец-то, я так боялся, что ты не скажешь ничего. Со мной всё будет хорошо. Лучше расскажи-ка мне о себе, мой таинственный друг, — улыбаясь, прошу я.       — Меня зовут Володя Суворов. Мне сейчас 10 лет. Мы жили в Минске. Папу сразу забрали на войну, а мы с мамой остались. Папу убили... и потом, в прошлом году нас с мамой забрали сюда. Мамочку мою пытали, и она умерла. А я остался, — подробно рассказывает мальчик, хлюпая носом.       — Не переживай, Володенька. Теперь у тебя есть я. Я постараюсь быть тебе как папа, — говорю я, обнимая его одной рукой.       Мальчик жмётся к моему боку, показывая, как он мне благодарен и как за меня переживает. Я же уверен, что всё будет хорошо, война закончится и это чудо останется со мной.

***

      Меня отправляют в отпуск по ранению. Еду домой, а со мной мой Вовка. Сидит рядом, смотрит в окно на проносящиеся мимо леса и реки. Скоро в Москве будем. Дома ждут меня подружки, которым я уже написал, что еду. Дом мой цел, и это радует. Безумно хочется увидеться с девчонками, что остались присматривать за милой квартиркой, где живём мы все вместе.       Тихо стучит поезд, Суворов держит мою руку, боясь отпустить. Он вообще от меня не отходит ни на шаг. Конечно, папой называть он меня не будет, ведь я сам ещё молодой и старше по годам не намного. Но я чувствую, что я для него играю своего рода родительскую роль. Он на меня надеется.       Так проходит всё время в дороге. Вот, мы уже на вокзале стоим: я наслаждаюсь домом, а Вовка любуется просто. Мы выходим на улицу и сразу же отправляемся домой. Ноги сами ведут меня по родным улицам и перекрёсткам. Параллельно рассказываю Суворову о различных местах, мимо которых мы проходим. Он слушает с неподдельным интересом и идёт рядом, не отставая, руку мою из своей не выпускает ни на секунду.  Доходим до квартиры. Я с замиранием сердца стою перед дверью, не решаясь потянуть за ручку. Собираюсь с мыслями, и открываю квартиру, проходя в коридор. Вова заходит следом, держась за моей спиной. Тут же с кухни ко мне выходят Юна и Лиля, бросаясь ко мне в объятия. На их глазах блестят слёзы радости от того, что я жив. Аккуратно их отстраняю, ведь рана моя болит ещё сильно, и не хотелось бы её тревожить.       — Девочки, знакомьтесь, это Владимир Суворов, мой сын, получается, — представляю я мальчишку, подхватывая его здоровой рукой.       Девочки умиляются этому чуду, что мне посчастливилось спасти. Всё ещё надеюсь, что я смогу заменить ему отца, хотя бы пока он маленький. Вова довольно улыбается, понимая, что он не остался один.

***

      Время шло, мой Вовка рос, рос вместе со мной. Конечно, мне удалось занять в его мире родительскую роль. Сейчас ему уже 18, а мне 27. Он у меня писаный красавец. Высокий, ходит всегда с гордо поднятой головой, отпустил усы, а его проницательные карие глаза могут сразить любого наповал. Всё чаще я думаю о нём не как о сыне, и мне стыдно в этом признаться.       Мы сидим на кухне вдвоём. Суворов готовит завтрак. Сегодня у меня дела днём, поэтому я встал пораньше, а Вова привык вставать рано, как учили родители. А на самом деле он мне часто готовит. Я вырастил очень хозяйственного мальчика.       — Вань, ты специально положил тарелки в верхний ящик? — говорит Вова, пытаясь дотянуться до посуды. — Ты же знаешь, что я не дотягиваюсь. Папуля, я больше не вырасту, всё.       Мы оба смеёмся, и я поднимаюсь со стула, чтобы помочь ему. Встаю сзади него, прижимаясь вплотную к его спине своей грудью, и достаю тарелки. Внутренне корю себя за это, ведь Володя мне практически сын, хоть и младше всего на 9 лет.       — Держи, спасибо за завтрак, — говорю я, целуя своего мальчишку в макушку.       — Вань, ты чего? — смущаясь моей близости, спрашивает Суворов.       — Я ничего, просто ты чудо, моё чудо, — говорю я, совсем не скрывая своей нежности, испытываемой к Вове.       Обнимаю его поперёк груди обеими руками, зарываясь носом в его волосы. Пахнет мой мальчик домом и уютом, рядом с ним я тут же забываю про завтрак и дела. Я буквально схожу с ума, теряя возможность контролировать собственные действия. Мне сейчас нужен он, нужны прикосновения к нему.       — Вааань, завтрак, — говорит Суворов, пытаясь отодвинуться от меня.       — Подождёт, — отвечаю я, ставя руки по обе стороны от него.       Целую шею Вовы, сильнее прижимаясь к нему. Он пытается уйти от контакта, но у него не выходит. Мне кажется: ему всё же нравятся происходящее, просто он решил повыкобениваться. Что ж, меня это ещё больше заводит.       — Вань, я же вроде твой сын. Ты чего? — стараясь уворачиваться от поцелуев, спрашивает Суворов.       — Ты меня папой ни разу не назвал. Так что это не аргумент, но раз так, то называй меня папочкой, — возражаю я, кусая его за плечо.       Вова всё ещё пытается уйти, но я не пускаю. Руки под майку запускаю, поглаживая крепкий пресс. Суворов сдаётся мне, прижимаясь ближе. Я же совсем не против. Целую его шею, волосы, за ухом. Ему это всё безумно нравится, хоть он и не хочет это признавать.       — Папочка, пожалуйста, перестань, — просит Вова, принимая правила моей игры.       — Володенька, я не хочу прекращать это, мой сладкий, — отвечаю я, проводя языком по его шее.       Суворов тихо стонет, откидывая голову мне на плечо. Я прижимаю к столешнице его бёдра своими, укладываю ладонь ему на подбородок и нежно целую, так, как хотел уже очень давно. Мой мальчик мне отвечает с той же жадностью как и у меня. Кажется, этого момента мы ждали оба.       — Солнце моё, облокотись на столешницу, — прошу я, слегка надавливая ему на спину.       — Хорошо, но мне очень страшно, папочка, — отвечает Вова, краснея ушами.       — Дорогой, ты же знаешь, что я никогда не причиню тебе вреда, — говорю я, поглаживая его сквозь ткань вдоль позвоночника.       Суворов исполняет мою просьбу, заметно нервничая. Я снимаю с него штаны вместе с нижним бельём, укладывая ладони на ягодицы. Его кожа такая нежная и приятная. Рядом с моим Володей я забываю, что была война, что оба мы пострадали. Он это всё пережил и вырос самым настоящим красавцем. Безмерно горжусь им, ну, и чего греха таить, собой тоже.       Я мочу пальцы слюной и, касаясь его входа, ввожу один внутрь. Вова тут же пытается уйти от ощущений, но я крепко держу его, целуя в плечо. Он немного успокаивается, постепенно привыкая. Тогда я добавляю ещё один, и Суворов болезненно стонет, роняя голову на сложенные перед собой руки.       — Потерпи немного, сейчас будет лучше, — пытаюсь успокоить я, запуская пальцы в его светлые волосы.       Вова тяжело дышит, разглядывая всё, что лежит на столешнице перед ним, лишь бы отвлечься от неприятных ощущений. Ввожу уже три пальца, стараясь быть аккуратнее. Суворов закусывает губу, но не пытается уйти, а смирно стоит на месте. Целую его в висок, медленно двигаясь внутри. Со временем я замечаю, как меняется его лицо с напряжённого на расслабленное, что позволяет мне понять, что я могу продолжать.       Я снимаю с себя штаны, прижимаясь своими бёдрами к его вплотную. Вова чувствует тепло, исходящее от меня, а ещё безудержное желание, и сам проявляет инициативу. Он трётся об меня, выгибая спину. Красивый как кот, всегда таким был.       — Папочка, а я хороший? — ухмыляясь, спрашивает Суворов и смотрит на меня через плечо.       — Да, солнышко, ты очень хороший мальчик, — хвалю его я, поглаживая по голове.       Я медленно проникаю в него, начиная двигаться. Вова стонет, запрокидывая голову назад. Он крепко сжимает край столешницы, закусывая губу. Я глажу его бока и пресс, постепенно набирая скорость. Я сейчас безумно счастлив, что мой Володя мне так доверяет.       Происходящее начинает приносить Суворову удовольствие, и он роняет голову на столешницу, прижимаясь щекой к её холодной поверхности. Я вхожу всё быстрее, ласково поддерживая его за бёдра. Всё это происходит так нежно и чувственно, что даже мой темп вовсе не портит этот момент близости.       Чувствуя приближение собственного оргазма (эдакое слово используют при наивысшем приятном ощущении во время акта любви), я просовываю руку между столешницей и Вовой, прикасаясь к его члену. Пару раз провожу рукой по нему, пытаясь понять реакцию мальчишки. Он пытается толкнуться в мою ладонь, но я его удерживаю.       — Папочка, пожалуйста, сделай так ещё раз, — просит Володя, смущаясь.       Я не смею ему отказать и возвращаю руку к его члену, двигая ей в том же темпе, что и вхожу. Буквально минуты хватает, чтобы Суворова накрыло волной удовольствия, а через пару секунд дохожу до огразма и я. Мы оба тяжело дышим, пытаясь прийти в себя.       Я аккуратно выхожу из него, начиная одеваться. Вова следует моему примеру. И, вот, уже через пару минут мы сидим за столом. Я смотрю на взлохмаченного и румяного Суворова, он же старается не смотреть на меня.       Вова встаёт, молча подавая мне уже остывшие блинчики. Я разливаю ещё горячий чай из маленького фарфорового заварника по чашкам, и мы вновь сидим друг напротив друга. Осторожно касаюсь его пальцев своими, ненавязчиво привлекая внимание. Суворов поднимает свой взгляд на меня, слабо улыбаясь.       — Володь, всё хорошо. Главное — ты смог признать это в себе, так это ещё и взаимно. Я тебя очень сильно люблю. И как сына, и как красивого молодого человека, — говорю я, целуя косточки на его кисти.       — Спасибо, Вань. За всё: за то, что спас меня тогда и не бросил; за то, что всегда рядом; за сегодняшнее утро. Ты для меня значишь очень много, — отвечает Вова, отпивая глоток чая.       Я безумно рад, что наши отношения наполнены нежностью и уважением друг к другу. И что бы между нами не происходило, мы всегда останемся семьёй.       Мы вольны сами выбирать свою судьбу. Ведь каждое наше решение остаётся отпечатком на ней. Возможно один из выборов определит вашу дальнейшую жизнь и с кем она будет связана.