И мир(не)рухнет

Кладбище на окраине Дистрикта полно могил. Каждое надгробие — это видимые потери, их можно назвать и оплакать, для каждого из них есть отдельное место. Но где место для потерь, которых не видно? И как понять, достаточно ли они значимы для того, чтобы оплакивать их без стыда? Полгода назад нам везло. Мы не бедствовали, не голодали, отец работал на железной дороге. Мама ремонтировала и шила одежду для Дистрикта. Мне семнадцать, и мое имя вписано только двадцать один раз. Неслыханная удача для Шлака, из-за которой на меня косо смотрят многие из тех, кому меньше семнадцати. Зима, я иду со школы в сторону Ямы. Веду за руку Элизу. Ей всего шесть, безопасный возраст. Улицы припорошило снегом, Дистрикт начал выглядеть менее угрюмо. Чудо. Ногам Элизы тепло в новых сапогах, подаренных отцом, и я слушаю ее щебетание о всяком разном. Вечером у меня в планах помогать маме с выкройками, у нее — воровать кусочки ткани для своей куклы… Мы слышим стрельбу у железной дороги. Если вам кажется, что удача на вашей стороне — время точить ножи. «И пусть удача всегда будет на вашей стороне» — церемонно произносит Бряк. Хмыкаю, скалюсь глядя на кипу бумажек в стеклянном ящике. С обидой и злостью одновременно. Сжимаю подол темно-зеленого платья. Мое имя написано на пятидесяти двух бумажках. На самом деле, я даже не задумывалась о том, сколько раз меня впишут из-за тессер. Мы в долгах, отец нетрудоспособен, мы спасли его чудом, а себя — моими тессерами. Первая за четыре года атака на вагоны с продовольствием для миротворцев, смена отца, выпавшая именно на этот день, и все изменилось. Маленькой мастерской мамы, которая и раньше приносила небольшой доход, было недостаточно. Я наблюдала, как лица брата и сестры постепенно меняются от голода. Как быстро стареет мама, совмещая работу в мастерской с уходом за отцом. Когда мы продали в Котле все, что только хотели у нас купить, я начала продавать свою удачу. И не жалею об этом. Бряк сует руку за именем нового мертвеца. Я отвожу взгляд. Смотрю на пьянющего ментора справа от нее. Тишина гудит сквозь толпу. Его грудная клетка вздымается и замирает. На секунду из-за туч выглядывает солнце. — Виктория Калидо! Закрываю глаза. Стискиваю зубы. Даю себе секунду. Ничего, через пару месяцев папа сможет вернуться к работе. Они справятся. Точно справятся. Открываю глаза. — Вик! — слышу в толпе крик матери. Элиза плачет. Нахожу взглядом стоящего с другими мальчиками Рика. — Будь сильным, — шепчу брату одними губами. На сцене уже ждет Бряк. Мне нужно подниматься. Дальше все как всегда — так, как я много раз видела. Пара слов от Бряк. Смиренная толпа, злобным взглядом следящая за ее рукой в другом ящике. «Что ты будешь делать, если это Рик?», — проносится в голове. Трясу головой, прогоняя мысль. Ему одиннадцать. Там только три бумажки с его именем… три бумажки… три бумажки…. — Дерек Питерсон! Продолжаю дышать. Мы жмем руки, и все на удивление быстро заканчивается. Нас уводят со сцены в тишине. Бряк без остановки что-то лепечет, нас ведет целый конвой миротворцев, будто кому-то в здравом уме придет в голову бежать. Не могу сейчас вспоминать, как прощалась с семьей. Точно не пока я нахожусь под вниманием. По крайней мере свой мозг я еще могу контролировать. И я буду. Дерек старается меня не замечать, как и я его. Уже ступив одной ногой на ступеньку лестницы поезда, замираю. Последнее соприкосновение с землей Дистрикта. Вот я чувствую ее ногой. И вот, поднимая ногу, медленно разрываю связь. Меня здесь больше нет. В поезде небольшая суматоха, которая сейчас ужасно раздражает. Экипаж готовится к отправке, Эффи ищет упавшее кольцо, Дерек любезно ей помогает. Ловлю свое отражение в большом зеркале на стене. Странно, ничего не изменилось с сегодняшнего утра. Все те же кудрявые, почти черные волосы. Немного опущенные уголки губ. Темно-зеленое платье ниже колен с длинными рукавами и небольшим вырезом на плоской груди. Тощая, длинная. Только странного орехового цвета глаза с серыми подтеками вокруг зрачка, кажется, изменились. Отвожу взгляд. Иду вглубь вагона, надеясь найти укромное место. Непролитые слезы недавнего прощания рвутся наружу, но я их сдерживаю. За дверьми ждет ментор. И если я что о нем и знаю, так это то, что слезами его не пронять. Перебираю пальцы, сложив руки на животе. Чувствую, будто я сейчас отключусь. Чувствую себя уставшей и слабой. Уже не злой. Скорее… смиренной? И это пугает. Как животное на убой. Захожу в главную комнату вагона, где ментор как раз наливает себе порцию пойла. Явно не первую. Мне подходит. Медленно направляю к нему. Отбираю стакан. Эбернети крякает от возмущения. Выпиваю залпом. — А ты не промах, — говорит он, когда я почти не кривлюсь. Не знаю, что на это ответить. Но ради приличия протягиваю руку: — Вик. Ухмыльнувшись, он пожимает мою руку, будто оказывает услугу. — Начнем обучение завтра, ладно? Мне нужно побыть одной. Осматриваю стол в поисках того, что можно взять с собой. Мясная тарелка. Подходит. Забираю початую бутылку и разворачиваюсь, чтобы уйти. Слышу вдогонку: — Я тебя учить не буду. Все равно умрешь. — Посмотрим, — отвечаю на два предложения сразу. Залезаю на слишком роскошную для купе поезда кровать и сбрасываю туфли. Стрекоза, которую схватили за крылышки. Только и остается таращиться широко открытыми глазами. Этим я и занимаюсь. Таращусь перед собой и пью. Так стремилась найти укромное место, чтобы дать наконец волю слезам. Но почему-то теперь не плачется. Скорый поезд уносит меня от них все дальше, мирно стуча колесами. Обманчивая нежность. Шансов вернуться у меня, говоря честно, не много. Как бы я ни держалась, я не боец. Я не смогу вгрызться в горло противника. Понемногу пьянею, меня начинает клонить в сон. И я не противлюсь. Спасаюсь небытием, свернувшись калачиком поверх пледа. Мне ничего не снится, и это прекрасно. Воскресаю от набата в дверь. — Подъем, у нас много дел! Так много дел! — Господи ты боже ты мой, — шиплю, поворачиваясь на спину. Память лезвием полощет по сознанию, виски отдается в висках. Я в поезде. Вдруг замечаю, что укрыта. Бутылки и остатков мяса тоже нет. Неужели Бряк умеет заботится, а не только рассказывать, как нам повезло очутиться в этой роскоши перед тем, как подохнуть? Хотелось бы просто пролежать весь день. Но наскоро споласкиваюсь и нахожу в шкафу максимально простую одежду — черные штаны на резинке из мягкой ткани и свободную темно-серую футболку, мягкие туфли на плоской подошве. Одежда трибута из дистрикта подлежит утилизации, Бряк об этом рассказала, мое платье скоро заберут. Кладу его на кровать, разглаживая складки на ткани. Я также раскладывала платья бабушки на своей кровати, когда она умерла, они выглядели осиротевшими без своей хозяйки. Волосы решаю оставить распушенными. После душа они еще влажные, из-за чего еще темнее, а кудри пружинят сильнее. Глубоко вдыхаю и отправляюсь в новый день. Все трое уже сидят за столом. Увидев Бряк, моргаю несколько раз. Ее кислотно-зеленое платье, покрытое кусочками стекла, ловит блики. — Безобразие, — шипит она и тычет вилкой в мою сторону. То ли имея в виду мое вчерашнее поведение, то ли сегодняшнее опоздание, то ли меня саму. Сжимаю губы, чтобы не сказать, кто тут безобразие. — Милый Дерек впитывает знания как губку. А ты, юная леди, впитываешь алкоголь как Хеймитч. Хеймитч фыркает через чашку. — Доброе утро, — без энтузиазма здороваюсь и сажусь рядом с Дереком. Мда… контраст сложно не заметить. Дерек официален (слишком официален), в белой рубашке и темных брюках, с идеально вычесанными темно-русыми волосами и этим своим внимательно-учтивым взглядом. Он продолжает не смотреть в мою сторону, чему я по-прежнему рада. Наливаю себе апельсиновый сок (свежевыжатый, господи боже) и нагребаю омлет с помидорами. Тишина немного напрягает. Посматриваю на «ментора». Тот всем своим видом показывает, как не хочет тут быть. Честно говоря, иногда я задумывалась об этом человеке, когда видела его в Котле. Единственный живой Победитель Голодных игр, живущий в Деревне Победителей на всем готовом. Ему было шестнадцать, когда он выиграл Игры. Ему было шестнадцать, когда убили его семью. Не понимаю, как такое можно пережить. Но не похоже, что он пережил. Сейчас ему двадцать девять, все знают, что он пьет, все знают, что он не готовит детей к Играм. А его синяя рубашка, явно капитолийская, но не броская, только подчеркивает выцветшую кожу и холодные глаза. Эбернети замечает, что я на его смотрю. Взгляд не отвожу, не в моем стиле. — Чего? — он вздергивает подборок. — Выглядишь спецом по выживанию. Научи меня. Он вдруг опускает взгляд. Всего на секунду. — Я не учу, тебе наверняка говорили разъяренные мамаши погибших в прошлые годы трибутов — он отхлебывает из стакана и демонстративно отворачивается от меня. — Почему? — Потому что ты все равно умрешь. Как и слащаво-приторный мальчик. Терпеть таких не мог с детства, ты мне не нравишься, парень. Дерек хлопает глазами и приоткрывает рот. Ну что за недоразумение. Я стараюсь не смеяться. Кажется, по моему взгляду Эбернети догадывается, что я того же мнения. Делаю вид, что тянусь за виноградом, а сама приближаю свое лицо к его уху. От такой наглости он замирает. Пока не опомнился, шепчу. — Все равно будет больно. Так дай мне шанс. Выпрямляюсь и иду в купе готовиться ко встрече с фанатами Голодных Игр. За спиной слышу тишину. Факт обо мне номер один: я хорошо понимаю людей. Снова у гардероба. С недавних пор трибуту предлагается самостоятельно составить наряд для прибытия в Капитолий. Учитывая, каким комментариям на трансляции подвергается их выбор одежды, наверняка это еще одно развлечение для капитолийцев. Ничего из предложенного мне по-настоящему не нравится. Но немного повозившись, составляю образ. Сочетаю брюки цвета хаки с чёрными вставками с лёгким вязаным кардиганом цвета листвы, украшенным россыпью жёлтых камней на плечах. Кардиган оставляю полурасстегнутым, и из-под него видна белая майка. Странно видеть себя без привычного солнца на груди, но у него хорошая новая хозяйка. Волосы завязываю в легкий пучок. Может, слишком просто, но и я не капитолийка. Нахожу черные кроссовки с белыми вставками и удивляюсь, что обувь может быть настолько удобной. Выхожу в холл последней. Бряк едва не юлой вертится от предвкушения. Эбернети не удосужился даже волосы расчесать. Дерек немного дерганный. Ясно, у него готовность понравиться всем номер один. Бряк окидывает меня взглядом. — Неплохо, — говорит она с явным удивлением. — Немного простовато, но неплохо. — Моя мама ремонтирует и шьет одежду. Я помогаю ей. — С этим можно работать. — Ага. Не убивайте меня, капитолийские вершители судеб, я буду вам тряпки шить, — язвит ментор, чем не особо меня удивляет. Мне говорят махать активней и улыбаться ярче. Я веду себя сдержано. Держу спину ровно, слегка растягивая губы в полуулыбке и легко машу рукой. Бряк незаметно толкает меня в бок. Улыбайся, мол. Кажется, это будет длиться вечно. Но заканчивается резко. Наконец-то нас увозят в тренировочный центр. И это только начало трудного дня. В центре подготовки меня передают косметологам. Я злюсь. Но не на нарушение личных границ — для них мое тело не больше, чем материал для работы, — это время я могла бы потратить на учебу. Какая разница, насколько безволосые мои руки, если я не знаю, как замаскироваться под окружающую среду, чтобы их не отрубили? После процедур мне выдают черный комбинезон и оповещают, что моя команда ждет меня за обедом, после которого будет макияж и примерка. Ведь уже через четыре часа представление трибутов. И опять эти восторженные нотки в интонации. Иду на обед. Вот только там нет Эбернети. Между обедом и разговором с ментором, который может спасти мою жизнь, выбираю второе. Хитростью и уловками проникаю в его комнату. Нахожу его спящим в полутемноте. Он лежит на животе, спрятав руки под подушкой. С этого ракурса он действительно выглядит на двадцать девять, даже моложе. На нем новая белая рубашка с серебристым воротником и брюки. У кровати стоит бутылка. Ясно, готовился к вечеру, но что-то его отвлекло. И вот он уже готов. Подхожу к нему и осторожно сажусь на край кровати. — Проснись, — говорю негромко. Потом немного громче и еще раз. Никакой реакции. Поднимаю руку и осторожно касаюсь его плеча. Ментор вздыбливается с диким воем и машет ножом. Я успеваю увернуться, нож проходит в миллиметре от моей щеки. — Хеймитч, все в порядке. Он смотрит на меня дикими глазами, блестящими в полутьме, потом обводит комнату и опускает нож. — Какого черта? — Прости. Тебя не было на обеде, мне нужно с тобой поговорить. Он вздыхает, потирая лицо. — Наверное, нужно предупреждать трибутов, что нельзя заходить сюда и будить меня. Вот только раньше никто и не пытался, — с нажимом заканчивает он. — Мне нужно было с тобой поговорить, — стою на своем, не показывая, насколько его реакция выбила меня из колеи. — Я тебя чуть не убил. Молодец, что увернулась. — Видишь, что-то я умею. — Я бы тебя не видел, — он садится на кровати. — Рассказывай, раз пришла. Я встаю и наливаю из графина воду, под удивленным взглядом протягиваю ему. И начинаю говорить. — Ты единственный живой Победитель от нашего Дистрикта. А я хочу стать первым не убившим Победителем. Он заворожено на меня смотрит с секунду, а потом начинает хохотать. — Все, уходи от сюда. Разговор окончен, — падает на спину, утыкаясь взглядом в потолок и накрывая лоб рукой. — Нет. — Иначе я тебя вынесу. — Нет, — щурюсь, его смех меня задел. Он резко садится, сводит пальцы в поучительном жесте и шипит. — Ты не особенная. Так что не строй из себя святую. Ты будешь убивать, и тогда, возможно, проживешь на несколько дней дольше. Или тебя загонят как кролика в лесу и убьют. Выбирай. — Ты много натерпелся от Капитолия, — он скалится, уже осознанно хватаясь за нож. — Пошла вон. Иду на провокацию. Подставляю свое горло под его нож, кожей почти чувствую холод стали. — Ты спишь с ножом, вот что они с тобой сделали. И они продолжают стравливать детей друг с другом. Я не особенная, и уж точно не святая. Но я не могу убивать. Я не буду в этом участвовать. Я не смогу с этим жить. — Откуда ты знаешь, с чем можно жить? — шипит он, ведя лезвием по моей шее. — И что ты знаешь обо мне? Ты всего лишь девчонка, которая много о себе возомнила. — Я знаю, кто я. И что ненавижу. Сложно не отвести взгляд, но я держусь, продолжая смотреть ему в глаза. Он щурится, верхняя губа хищно приподнимается, и в какую-то секунду мне кажется, что сейчас он действительно перережет мне горло. Взмах ножа. Прядь моих волос падает на плед. — Уходи. Я знаю, что сейчас мне действительно нужно уйти. Но не потому, что я его боюсь. Факт обо мне номер два: я не могу убивать, потому что я хорошо понимаю людей. Решаю не думать о менторе до конца подготовки. В любом случае он примет свое решение, и мне в любом случае нужно будет действовать согласно его решению. До представления трибутов остается два часа. Я все меньше узнаю себя в зеркале. Единственное, что мне удалось отстоять — длину волос. Стилисты хотели подстричь их под каре. Лицо полуприкрыто вуалью, на мне несколько слоев грима, черные тени, губы выложены черными камнями, кожа отдает серым перламутром. Волосы связаны в тугую косу. Не знаю, к каким образам нас готовят, но сейчас я похожа на вдову в интерпретации Капитолия. И вот стилист (рыжеволосая девушка в цветастом наряде и с манерой говорить очень быстро) выносит мой костюм. Это черное облегающее и полностью закрытое платье, которое наверняка дойдет мне до пят. — Ты будешь породой! Углем! Ископаемым! А твой напарник будет шахтером. У него форма, как у ваших, но красивая, разумеется. Вы тандем! Нравится? Я молчу. Наш Дистрикт обычно не впечатляет красотой нарядов. Но меня просят быть куском породы. Смотрю на стилиста. Высказать свое мнение честно ей нельзя. Во-первых, я для них больше манекен, чем человек. Во-вторых, она не похожа на творца, готового воспринимать критику. И на творца тоже. Делаю глубокий вдох. Еще раз смотрю на платье и на свой макияж. — Да, нравится, — едва рот не свело, пока говорила. Я не специально, так работает мой мозг. Он уже начал искать варианты, что можно сделать из этого безобразия. И подталкивать меня на бунт, соответственно. Мои мысли только подстегивает ментор, который появляется «для галочки», ухмыляется и уходит. Еще через час команда заканчивает, оставляя меня отдыхать и настраиваться на шоу. Как только они уходят, я еще раз смотрю на себя в зеркало. Все еще не вижу черный гольф длинной с меня хоть немного приемлемым. И берусь за работу. В конце концов, трибутов не могут казнить до начала Игр. Делаю разрезы то тут, то там, открывая немного кожи, обрезаю платье ниже колен, делаю дыру между ключицами, но не разрезаю горловину платья. Обрезаю рукава. Крою на себе. Вовремя сообразив, что сюда могут зайти в любую минуту, запираю дверь. Мне невероятно повезло с комнатой. Вижу лиану и вьющуюся орхидею, обрезаю их. Вырастут снова. Располагаю по ткани, чтобы цветы обвивали руки и живот. Пришиваю несколькими стежками. Перебираю грим визажистов. Нахожу краситель для тела. Выбираю голубой и зеленый как базу. Рисую на открывшейся коже живота, грудной клетки и ребер землю, а не чертово ископаемое. С водой, которая блестит на солнце, лугами. Руки зарисовываю частично. Ноги решаю не трогать. Смотрю на макияж. На свой страх и риск пытаюсь стереть черные глаза и оторвать от губ блестки. Получается хорошо. Нахожу красную помаду и крашу губы, беря совсем немного пигмента. А по лицу от линии роста волос на виске и по щеке до самой челюсти — аккуратные розовые цветы на стебле. Глаза выбеливаю светлыми тенями и решаю оставить так, только немного подвожу серебристым карандашом снизу. Вдруг замечаю большую шкатулку в углу стола. В ней — разные броши и заколки. Нахожу набор заколок в форме бабочки и подобный им набор небольших брошек. На секунду останавливаюсь, не веря в такое совпадение. То, что мне нужно. Распускаю завязанные в тугую косу волосы. Укладываю на одну сторону и размещаю по полотну длинных волос заколки-бабочки. Пытаюсь примостить к платью броши, чувствуя, что времени остается все меньше. На черной ткани они выглядят слишком ярко, контраст с «моей» кожей размывается. Мама всегда говорила, что, когда я творю, я немного безумна. А через неделю мне придется участвовать в безумии, обмытом кровью. Когда, если не сейчас? Стиснув зубы и задержав дыхание, прокалываю кожу немного ниже ключицы. Рука не слушается, но я заставляю себя нажать и вывожу иголку с другой стороны. Защелкиваю. Крови почни нет и не будет, пока игла во мне. Смотрю на результат — бабочка парит над веткой орхидеи на фоне голубого неба моей кожи. Красиво. Больно. Нужно прикрепить еще несколько. На животе это ощущается менее болезненно. И вот еще две бабочки на поляне. Последние две размещаю на плече, между переплетениями лианы. Закончив, хватаюсь за спинку стула. Выпрямляюсь и смотрю в зеркало. Теперь я довольна. Через уголь, которым меня окрестила команда подготовки, проступает планета. Вода, луга, цветы, бабочки. Мне нравится то, что я вижу. По крайней мере, в этом есть смысл. В дверь стучат. Сердце обрывается. Представляю реакцию стилистов, скандал и новый мешок на мне. Только сейчас до конца осознаю, что я натворила. Это, как минимум, неуважение к работе других. — Виктория, ты там? — Хеймитч. — Хеймитч, ты один? — К большому удовольствию — да. Тебя закрыли или ты сама? — Я сама, — мы продолжаем говорить через дверь. — Так открывай! И я открываю. — Только не кричи! — успеваю сказать я, увидев его ошарашенный взгляд и едва успевая закрыть за ним дверь. Ментор приближается, рассматривает меня вблизи как полотно и… начинает улыбаться! — Ты безумна, — сквозь смех говорит он, — Селесту хватит удар. — Все плохо? — Если правильно обыграть, то очень даже хорошо. Хватаю за руку, сама не замечая, что делаю. — Помоги мне, Хеймитч! Доведи до колесницы так, чтобы меня не остановили. Я так не хотела идти в том мешке, что сама не поняла, что творю. — Ты знатно натворила. В прямом смысле слова. — Хеймитч! — одергиваю его. Да он же смеется надо мной. — Подожди, эти бабочки… — он наклоняется к моей руке — Ты что, в кожу их вогнала? — Подумаешь, — мне становится неловко, еще решит, что я какая-то ненормальная. — Не отвлекайся. — Точно в кожу, — он выпрямляется и смотрит мне в глаза. — Я тебе помогу. Хоть повеселюсь. Я улыбаюсь ему в ответ, к своему удивлению, абсолютно искренне. И надеюсь, что его слова касаются не только сегодняшнего вечера. Правдами и неправдами, уловками и шантажом, Хеймитч довит меня до колесницы, так ни разу и не показав команде подготовки. Я стою на повозке и чувствую на себе взгляд Дерека, посыл которого сводится к «где-то меня надули». Он в шахтерской униформе, стилизованной на манер Капитолия. Поворачиваюсь к ментору и вижу за его спиной Селесту. Ее лицо искажается яростью. Я прикладываю палец к губам и в этот момент колесница начинает двигаться. Я по-прежнему была сдержанна, но приветлива. И на мое удивление, нервничала не так сильно. Не знаю, понравилась ли я, но они меня точно заметили, судя по тому, как камера то и дело брала крупный план деталей образа. Окончанием представления стала речь Кориолана Сноу. Я имела честь несколько минут смотреть на человека, благодаря которому здесь оказалась. Надеюсь, моя ненависть не читалась на лице. Хеймитч разрешил все с виртуозностью дипломата. Но в своей манере. Он запер негодующую Селесту и объяснил ей, что мой наряд очень понравился публике. И у нее есть два варианта: либо сказать, что это выходка трибута и расписаться в своей несостоятельности, либо признать, что это ее работа, и она изначально держала ее в секрете ото всех, даже от команды подготовки. Все это происходит на моих глазах. В конечном итоге, Селеста желает мне «сдохнуть в муках на Арене» и вылетает из комнаты. Я падаю на кровать поверх покрывала, не беспокоясь, что могу оставить следы. Я устала. Нервный, тяжелый, насыщенный день. Позволяю себе на секунду прикрыть глаза и слышу, как ко мне подходит Хеймитч. В руках у него что-то, похожее на аптечку. — Давай помогу, — говорит он, указывая на мою кожу. Выглядит он при этом вполне дружелюбным. Я сажусь на кровати и позволяю ему. Он очень осторожно вытаскивает первую бабочку у меня с предплечья и прижимает бинт. На игле следы крови. — Ты поступила очень неразумно, — произносит он, заклеив ранку и берясь за следующую бабочку. — Тебе напомнить, что через неделю за мной будут гоняться с топором? Это небольшая боль, — на самом деле, я почти не дергаюсь под его руками. — Я не об этом. Ты первый день здесь, а уже натравливаешь на себя людей. Это может плохо кончиться. — Насколько? — Селеста почти безопасна. Все поверят в то, что это ее идея… И мадам на плохом счету у организаторов, — он закончил с рукой и перешел на ключицу. — Но тебе нужно быть осторожной. Подними голову, — машинально делаю, как он говорит, раздумывая над его словами. — Я не хочу быть или машиной для убийства или добычей, которую ведут на убой. Должно быть что-то еще. — Как я и говорил, ты идеализирующий реальность ребенок, — он хмыкает. А через мгновение становится абсолютно серьезным. — Не хочешь убивать — вперед. Хочешь выиграть, не убив — я посмотрю на это. Но не думай и на секунду, что кто-то может бросить вызов Капитолию. Иначе ты потеряешь все, еще даже не ступив на Арену. Я тяжело вздыхаю. Хеймитч прикладывает бинт к ключице. — Как мне нужно себя вести? — я по-настоящему растеряна впервые с приезда сюда. — Не говорить, что ты думаешь на самом деле. Только то, что они хотят. Красота Капитолия, готовность победить ради семьи, бла-бла-бла. И ни в коем случае не дай им понять, что ты не готова убить. Иначе они начнут охоту за тобой еще в первый день. И не только трибуты. — Я поняла, — на самом деле, я догадывалась об этом и раньше. Я росла в особенной семье. Но хорошо, что Хеймитч это проговорил. Потому что о том, что не нужно менять задумку дизайнера за его же спиной я тоже знала, и что из этого получилось? — Ляг на спину. Делаю как он говорит, смотрю в потолок, пока Хеймитч занимается двумя последними ранками на ребрах и животе. Странно, еще в обед этот человек водил ножом по моей шее и смотрел зло, а сейчас очень осторожно достает иглы из моего тела. Закончив, он поднимается и смотрит на меня сверху-вниз. — Сегодня был тяжелый день. У меня от тебя уже голова болит, — он преувеличено недовольно хмурится. — Иди в душ и отдыхай. В восемь тридцать у тебя первая тренировка. — А ты постарайся не пить много, у тебя завтра тоже тяжелый день. — У меня завтра выходной день. — Ага. Он закатывает глаза и идет к выходу. — Побыстрее бы тебя убили. Оборачивается уже у двери. — И поешь что-то перед сном. Дверь за Хеймитчем закрывается. Я понимаю, что теперь у меня еще больше вещей, над которыми нужно подумать. Но нет сил. Поэтому делаю как сказал ментор и меньше, чем через час уже крепко сплю. Какая моя стратегия в отношении противников? Я выбрала не смотреть. Я на них не смотрю, стараюсь по минимуму взаимодействовать, не оценивать, как бойцов и не искать себе союзников. Когда Бряк знакомила нас с противниками, я старалась не всматриваться. Может показаться, что это глупо. Но не для меня. Чем меньше буду о них знать, чем меньше видеть в них людей и сопереживать, тем легче мне будет на Играх. Вот и на тренировке я стараюсь их не замечать, просто концентрирую на своем деле. Кое-что я могу. Папа считал, что я всегда должна уметь за себя постоять. В Шлаке всякое могло случиться. Сейчас я думаю, не готовил ли он меня к Играм уже тогда? Ненамеренно. После обязательного занятия у нас свободная часть, или «себя показать и на других посмотреть». Я карабкаюсь по отвесной стене. Она похожа на дерево. Добравшись до вершины, отпускаю руки и падаю вниз на матрас. Слышу свист и гогот нескольких человек. Ясно, представили, как я разбиваюсь. Бросаю ножи по неподвижным целям. Попадаю не всегда, но даю понять, что я не беззащитна. После тренировки меня встречает Хеймитч. Он старательно игнорирует Дерека, что меня чуть-чуть радует. Хоть это и неправильно. — Думал, ты умеешь только платья кроить. Пропускаю мимо ушей. Меня интересует другое. Останавливаюсь и всматриваюсь ему в глаза. Хеймитч поднимает бровь. — Ты трезв. — Почти. Решил не слишком сильно напиваться в ближайшие дни, повременить, пока тебя не убьют. Пытается вывести меня на эмоцию. Внимательно смотрю в глаза, немного наклоняюсь и уверено произношу: — Меня не убьют. Хеймитч отводит взгляд. — Я договорился с одним человеком, — продолжает он скучающим тоном. — Это Победитель прошлых лет, и он знает толк в камуфляже. Думаю, что это против правил. Но я и мечтать не могла об уроке выживания от мастера камуфляжа. — Он ментор Пятого, ребята в этом году у него откровенно слабые, а мне он задолжал услугу. Потренируйся с ним. И я понимаю, что у меня, все же, есть ментор. Даже если он в меня не верит. — Спасибо. Мне это очень поможет! — я бы хотела поблагодарить сильнее, но вряд ли он оценит. — Не за что. Он победитель Квартальной. — Первая Квартальная... — Ага. Если не в курсе, тогда участников выбирали жители Дистрикта. Пятый выбрал его. Но на самом деле, он не плохой дядька. И очень круто пьет. Мы идем к столовой. Я — с чувством, будто тучи у меня над головой немного рассеиваются, и земля больше не похожа на плотную вату. Надо же, тренировка в маскировке… лучше и представить нельзя. Самые ценные для меня знания. Я не сдерживаю улыбки. Кажется, оказав мне услугу, Хеймитч решил самоустраниться. За обедом слушаю лекцию, суть которой сводится к «очень важно понравится спонсорам» от Бряк, после обеда выбираю курс по выживаю от одного из тренеров. Учусь добывать пропитание, разводить костер с ничего, ориентироваться на местности. Вроде бы важные знания, которые помогут мне выжить. Но, почему-то, чем больше я учусь, тем больше у меня появляется сомнений. После ужина с ногами забираюсь в глубокое кресло на балконе и смотрю на город. Немного прохладно для легкого синего платья, но идти за кофтой не хочу. Внизу сияет Капитолий, роскошь будто пропитывает сами здания. Среди всего этого я чувствую себя еще более незначительной. Мой запал внезапно исчезает. А может, я просто не хотела признавать правду о себе. Сколько трибутов были до меня в этих апартаментах? Они все верили в свою победу, и все они мертвы. И вот я, девушка, которая даже не собирается драться, по несколько раз на дню повторяю, что вернусь домой. Из Игр, единственная цель которых — меня убить. Еще и злюсь, что мой ментор не хочет меня тренировать. Но что, если я - просто несколько минут потехи для Капитолия? Очередное травоядное, которое сожрут хищники. Я чувствую, что даже мысль о собственной смерти не может сделать меня хищником. Меня тошнит, стоит представить, как я проламываю кому-то череп. Глубоко вдыхаю, заставляя себя прервать поток тяжелых мыслей, и иду спать. Хотя бы во сне мне спокойно. После пробуждения мой пессимистический настрой не исчезает, наоборот. Я просыпаюсь с четким осознанием своей смерти. Но теперь хотя бы мне все становится понятным. Я так сильно убеждала Эбернети, что смогу выжить, запрещала себе воспоминать Игры прошлых лет и думать о собственных шансах… Все потому, что я не могла примириться с мыслью, что больше никогда не вернусь домой и исчезну из этого мира, как больше тысячи трибутов до меня. Как миллионы людей на этой планете до меня. Настоящим было то, как я ощущала себя во время прощания с семьей — смирение. Все остальное — лишь попытки агонизирующего мозга уйти от реальности. А после вчерашних тренировок с трибутами, которые так же, как и я собираются выиграть, я приняла слова ментора. Я не особенная. Долго тонуть в собственных мыслях мне не позволяет Бряк. Слышу стук в дверь, и все начинается по новой. В суматохе тренировок проходит еще два дня. Между занятиями Бряк пытается привить мне манеры, на что я только поднимаю бровь и нехотя позволяю ей тратить мое время. Я обнаружила большой стеллаж с книгами. Среди томов о праве, градостроении и войне, нахожу несколько интересных книг о животном мире. Читаю, когда удается урвать время. Многие трибуты вместе с менторами совершают вылазки в город. Мне это не интересно. Смотреть на людей, которые через неделю будут смотреть на твою смерть и город, который навсегда покинешь? Я не вижу в этом смысла. Состоялась тренировка с Победителем Двадцать пятых Голодных игр. Сдержанный, немногословный, но с интересным чувством юмора. Обучение у него было самым приятным событием, и на секунду это даже возродило мою веру в собственную способность выжить. Стало понятно, почему они с Хеймитчем в хороших взаимоотношениях. А сразу после тренировки в холл заявляется Хеймитч с переносной мишенью и двумя наборами ножей. Сидя на диване с книгой, поднимаю на него вопросительный взгляд. Хеймитч водружает свою добычу посреди комнаты и говорит… — Та-дам! — указывает на мишень и смотрит на меня. — Та-дам? — я откладываю книгу, удивленная его выпадом. — Уже думала, что продемонстрируешь организаторам? Это важно. — То, чему сегодня научилась. Замаскирую себя. — Никуда не годится. Ты должна показать, что будешь сражаться. Поджимаю губы и качаю головой. Хочу ответить, что не буду сражаться… — Я в курсе, несносное ты создание. Но им не нужно об этом знать, помнишь? Пусть ты наберешь пять балов, но лишишь их мысли, что тебя проще всего убить с помощью модификаций Арены. Ведь ты не будешь драться, а значит — не сделаешь им шоу. Он немного отходит с набором ножей в руках, чтобы выбрать достаточное расстояние. Поднимаюсь с дивана и опираюсь о мишень. — У меня новая стратегия, Хеймитч. Он хмыкает. — Неужели насмотрелась на соперников и решила убить парочку? — Нет. Я должна извиниться за то, что морочила тебе голову. Я просто не хотела смиряться… — я опускаю глаза, мне действительно не комфортно это признавать — Теперь я с тобой согласна. Мне не выиграть Игры. Но я хочу остаться собой до конца. Поднимаю взгляд, чтобы увидеть его реакцию. Но в эту же секунду в меня летит нож. Потом еще один, а за ним — еще. Я кричу, изгибаюсь и отскакиваю. — Уворачивайся! — орет Хеймитч и бросает сразу два. Я прячусь за спинку дивана. — Что ты творишь? — кричу из-за дивана, сердце колотится в горле. Вижу, как Хеймитч подходит справа. Начинает замахиваться ножом в мою сторону. Я чувствую, что это не игра, и он действительно может меня ранить. Начинаю странный танец, где он все быстрее оттесняет меня к стене, а я выкручиваюсь. Ощущаю стену спиной. Больше отступать некуда. Он ухмыляется, занося нож. И так замедлившееся время полностью останавливается. Инстинктивно я подныриваю под его руку, избегая удара, и со спины сжимаю сгибом локтя его шею, стараюсь заставить его прогнуться в нужном мне направлении. Почти залажу на его спину, упираясь одним коленом, а второй ногой обхватываю за талию, и только тогда замираю. Он перестает сопротивляться, но я продолжаю тянуть. — Ну все-все, хватит, — он отбрасывает нож и хлопает меня по ступне. Голос у него веселый. Спрыгиваю и делаю несколько шагов назад. Он оборачивается. Я пытаюсь отдышаться и преодолеть желание сбежать. Это было просто испытание. В глазах у него смешинки, все нормально. — Ты меня удивила, солнце, — говорит он, поправляя рукава. — Будет, что вспомнить, — говорю грубо, но и нападать на меня тоже было не слишком вежливо. — И детям рассказать, — заканчивает он известную фразу, все еще ухмыляясь. Иду к столу и наливаю себе воды. Чувствую, как футболка липнет к спине. Даже не верится, что это я ловко уворачивалась от ножа. Конечно, отец меня учил, но это не было так быстро и так... реально. Все еще стою к Хеймитчу спиной, пока он медленно подходит ко мне. — Я думаю, ты можешь умереть, — тихо говорит он. — Но у тебя есть и шансы выжить. Ты не безнадежна. Как все они... до тебя. У тебя хорошие инстинкты, тебе просто нужно им доверять. Все зависит от решений на Арене. Сглатываю подступивший к горлу комок, жмурю глаза. Очень хочется ему верить. Вернуться с Игр, снова обнять семью, поселиться с ними в Деревне Победителей и годами докучать Хеймитчу своим «а я с самого начала говорила»… Прогоняю из головы слишком заманчивые картинки. Поворачиваюсь к нему. Он успел подойти ближе, чем мне казалось. И теперь смотрит на меня внимательно, будто проверяет, заставил ли меня усомниться устроенный им поединок. — Ты действительно думаешь, я смогу вернуться? — шепчу я. — И куда делась твоя агрессивная уверенность? Ты даже Эффи зачаровала этим своим «я не умру, у Хеймитча алкоголь отберу, на интервью совсем фигни не наговорю». — он пытается понизить уровень серьезности, жестикулирует с своей манере. Но потом отвечает серьезно. — Думаю, у тебя больше шансов, чем у всех трибутов, которые у меня были. И я хочу ему верить. Раз уж так вынуждала его. Следующие несколько часов мы упражняемся. Его план — подкорректировать мое умение бросать ножи, сделать меня более меткой, чтобы я могла получить хотя бы пять-шесть баллов от организаторов. — И что ты будешь делать с этими посредственными баллами, когда я окажусь на Арене? — спрашиваю я, бросая очередной нож. На этот раз с довольно большого расстояния, покат мишень пошатывается. — Помимо баллов от организаторов, есть интервью. Отрицательно качаю головой, из-за чего промахиваюсь. — И то, как ты проявишь себя в первый день. Надеюсь, тебе не понадобится моя помощь сразу, а к моменту, когда понадобится, я постараюсь растрясти спонсоров. Представляю, как Хеймитч вцепляется в воротник старого толстосума и трясет, пока из него сыплются монеты. Сдерживаю усмешку. Двенадцать часов спустя я стою перед судьями. Беру в руки первый нож, чувствую, как страх холодит руки. Если я промажу с первой попытки — им будет не интересно смотреть дальше. На ходу меняю план. Возвращаю нож на место и иду к скале. Решаю сначала забраться на верхушку. Под конец тело дрожит, но я усилием воли добираюсь до конца и срываюсь вниз. Вижу, что судьям все еще следят за мной. Подхожу к ножам, волнуюсь уже меньше, и попадаю четыре раза из пяти. Неплохо. Сдержанно благодарю за внимание и прощаюсь. У меня шесть балов, как мы с Хеймитчем и прогнозировали. Дети младше тринадцати не получают больше четырех балов. — С ними легко справиться, — комментирует Бряк, по-видимому, стараясь меня подбодрить. Хеймитч бросает на нее морозно-презирающий взгляд. Профи ожидаемо в верху таблицы. Цезарь комментирует, что на данный момент Игры развиваются по классическому сценарию, но кто знает, какие неожиданности нас ожидают на Арене. Игры приближаются, времени становится все меньше, и я стараюсь успеть все, кроме этого спать минимум восемь часов и давать себе возможность набраться сил. Хорошо, что с едой тут нет проблем. Я налегаю на орехи в шоколаде, апельсины в шоколаде, клубнику в шоколаде и в целом все, что в шоколаде. По утрам ем панкейки с шоколадом, и это буквально мой повод подняться. Моменты портит только Бряк. Ни раз она пыталась наставить меня на путь истинный: — Знаешь, кем тебя все считают? Нелюдимой отшельницей из далекого и скучного дистрикта. Ты не общаешься с другими. Трибуты уже вовсю собираются в коалиции! А ты ведешь себя так, будто их вообще нет! Отхлебываю чай, даже не смотря на нее. — Посмотрим, как это братание поможет, когда они начнут убивать друг друга. Бряк корчит оскорбленную гримасу. — Эта ваша с Хеймичем стратегия до добра не доведет. На одиночек открывают охоту, знаешь ли. Не пытаюсь ей объяснить. В преддверии последнего вечера, все носятся с подготовкой к интервью. Я стараюсь игнорировать всеобщую суматоху и больше быть наедине с собой. Нечего скрывать, меня немного пугает перспектива говорить перед большой аудиторией. Хеймитч считает, это из-за того, что я никогда подобного не делала. Но на самом деле, это намного проще, чем кажется. Он очерчивает для меня красные темы, по типу в «В Голодных играх нет смысла», «это всего лишь дети», «мне омерзительны вы все». А в остальном советует не вестись на попытки Бряк заставить меня кривляться и просто быть собой. Мне нравится, что он говорит, и я делюсь с ним грушей в шоколаде. Стилистка больше не пытается со мной контактировать, она лишь приходит в канун интервью, достает из чехла платье и пропитанным ядом тоном говорит: — Надеюсь, тебя это удовлетворит. Смотрю на длинное платье-футляр, расшитое пайетками. Очень светлый персиковый оттенок, по всей ткани расходится цветочный узор. Да, это меня удовлетворит. Не знаю, то ли стилист смирилась и пошла на уступку, то ли Хеймитч приказал — но красят меня максимально нейтрально. Светлая кожа остается светлой. На веках — легкие тени в персиковых тонах, на губах — все та же красная помада, но нанесенная не слишком плотно. Волосы собраны в свободный пучок сзади, закрепленный очень красивой заколкой в форме бабочки. Смотрю на себя в образе и вижу себя. Мне нравится, как ткань поблескивает на свету. А еще, что нет декольте, которое бы акцентировало внимание на груди, или, точнее, ее отсутствии. Вместо этого открыты руки. Слышу стук, в комнату заходит Хеймитч. — Надо же, ничего не перекроила. — подшучивает он. — Мне нравится, как все выглядит. — Капитолийцы могут шить нормальные вещи, если их мотивировать. Улыбаюсь, уже открываю рот, но решаю промолчать. Теперь понятно. — Куда делась твоя подвеска? Она так хорошо слепила половину Котла в погожий день. — нейтральным тоном говорит он. Подумать не могла, что в те две встречи и одного разговора, что у нас были в Дистрикте, состоящего из моего вопроса и его скупого ответа, он запомнил кулон. Теперь понятно, почему назвал меня солнцем. — Я отдала ее младшей сестре. — У меня есть для тебя еще одна, — говорит он и роется в кармане пиджака. — Раз уж никакого «сувенира» из Дистрикта ты с собой не взяла. Протягивает мне руку ладонью вверх, и я берусь за цепочку. В воздухе повисает золотое солнце, обрамленное платиновым кругом, разорванным с одной стороны. Выглядит так, будто это его лучи прожгли круг. Смотрю некоторое время, потираю кулон между большим и указательным пальцем, а потом, повинуясь странному порыву, захватываю Хеймитча в объятия. — Спасибо, — шепчу куда-то в шею и также быстро отстраняюсь. Хеймитч выглядит так, будто его водой окатили. Долго не шевелится, потом моргает несколько раз, произносит: — Пожалуйста, — и выходит. Его реакция могла бы меня смутить, но на самом деле я не думаю, что это плохо. Скорее… Кто знает, когда этого человека в последний раз обнимали? Я застегиваю цепочку и поправляю кулон на шее. Теперь все на месте. Я чувствую, что готова. Надеваю светлые туфли на каблуке и покидаю комнату. За кулисы беру с собой книгу, из-за чего ловлю косые взгляды. Все же лучше, чем мариновать себя, ожидая выхода и вслушиваться в ответы трибутов. Нахожу относительно тихий угол и располагаюсь там до выступления парня из Одиннадцатого. У меня почти получилось сконцентрироваться на написанном, так что к моменту выхода волнуюсь не так сильно, как могла бы. Лицо все же ощущается каким-то не моим под светом софитов. Я растягиваю губы в улыбке, они внезапно слегка подрагивают. Кладу одну руку на подлокотник, помня об уверенной позе, стискиваю пальцы ног в туфлях, пытаясь заземлиться. Нужно просто сконцентрироваться на Цезаре и не думать о публике и камерах. Ох... Это как разговор, ничего сложно. Просто слушать и отвечать. На нём костюм цвета бронзы и такой же парик. Сложно сконцентрироваться. Цезарь задает мне несколько простых вопросов для «разогрева», а потом спрашивает то, что, по мнению продюсеров, хотелось бы узнать зрителям: — Сердце такой девушки как ты наверняка не может быть свободно, я прав? Хочу закатить глаза, но сдерживаю себя. Излюбленная тема, если трибуту есть шестнадцать. — На самом деле, мое сердце свободно, — выдавливаю из себя доверительный тон. — Неужели не нашлось достойных в Дистрикте Двенадцать? — Дело не в этом. Я не хотела волноваться, что человека, который мне дорог, выберет жребий. И не хотела, чтобы волновались обо мне, — я преувеличено глубоко вздыхаю. — Как видишь, так и произошло. — Да-а-а-а… — с поддельной грустью в голосе тянет Цезарь. По нему видно, что так отвечать здесь не принято. Да, я помню об угрозе для моей семьи. Но ведь это просто правда. Они ведь не думаю, что все мы там просто мечтаем оказаться на Играх? — Но если ты победишь, то сможешь больше об этом не волноваться, верно? — Да. И я смогу вернуться к своей семье. Я очень их люблю, — последнюю фразу я обращаю к семье. Знаю, они смотрят. Кажется, зрителям понравился мой ответ, в зале раздаются аплодисменты. — И последний вопрос, — он явно не против сменить тему. — Я тут поискал, твоя фамилия Калидо с древнеиспанского переводится как тепло, теплый. Имеет ли это отношение к кулону, что висит у тебя на шее? — Отчасти да. Но знак солнца для меня имеет более глубокое значение. Он поднимает брови, подталкивая меня продолжить. — Это напоминает о том, что даже когда кажется, что тьма будет вечной, свет все равно побеждает. Надеюсь, конкретно капитолийцы не уловили подтекста. Возможно ли, что Хеймитч не просто так дал мне украшение перед интервью? — Наше время подходит к концу. Удачи тебе, Виктория Калидо. Надеюсь, твое солнце согреет тебя на Арене. Захожу за кулисы и сразу вижу Хеймитча перед собой. — Было опасно? — шепчу одними губами. Он хватает меня за руку и уводит. Даже в его походке чувствуется странное оживление. Заводит в небольшую комнату и запирает дверь. — Ты это слышала? — он растягивает губы в улыбке, немного хищно. Смотрю на него, хмурясь. — О, Цезарь позволил себе вольность. Намекнул, что ты будешь мерзнуть на Арене. Потому что ты его довела. — Он знает, что будет завтра? — Конечно, Вик! Двадцать лет на Играх, он воображает себя едва не учредителем. Посмотрел бы я на любого другого, кто позволит себе проговориться об Арене. Вздыхаю. Вроде бы я должна быть благодарна за эту информацию. Когда я взойду на Арену, окружающее будет для меня менее неожиданным. Но все происходит наоборот. Эта деталь делает завтрашние Игры более реальными. По сути, Арена, на которой я могу погибнуть, уже есть, в эту секунду она стоит в темноте, возможно, последней ночи моей жизни. Приготовления уже закончены, и все с нетерпением ждут завтрашней бойни. Стискиваю зубы и вытягиваю шею, стараюсь, чтобы подступающая паника не отразилась на моем лице. Я не слабая. — Значит, завтра будет зима? — И любая извращенная фантазия капитолийских мразей на эту тему, — Хеймитч достает из кармана пиджака флягу. — Сейчас возвращайся на сцену и поклонись зрителям вместе с другими трибутами. Потом приходи в апартаменты. Нам есть, о чем поговорить. Уже касаясь двери, оборачиваюсь: — Я говорила не то, что следовало бы, да? — Ничего непоправимого не произошло. Продолжаю смотреть на него, вынуждая дать развернутый ответ. — Вик, это было немного опасно. Но я понимал, что твоя эта… правдолюбивая натура проявится под влиянием стресса, — он снова подносит флягу к губам. — Мы обыграем твои слова в правильном свете, если ты вернешься. Я научу. А пока у нас есть проблемы поважнее. — Спасибо, — я киваю и ухожу. Прячу воспоминания о интервью подальше в сознание. Свет бьет в глаза, публика шумит и рукоплещет, мне мерещится кровавый оскал на их лицах. В апартаменты за мной следует Дерек. Увидев второго своего подопечного, Хеймитч говорит: — Вик, останься здесь. Дерек, спокойной ночи. Он даже не смотрит на него, демонстративно разглядывая стакан с алкоголем в руке. — Эгоистичный пьяница. Не зря тебя ненавидят, — по прошествии недели Дерека наконец сорвало. — Теперь я понимаю, почему наш Дистрикт не выигрывает, — он переводит взгляд на меня. Из-за его ярости я почти не узнаю прежнего отличника. — Я стану Победителем. Расскажу каждому в Дистрикте, что здесь происходит. И что тебя связывает с ментором. Чем вы занимаетесь на индивидуальных встречах, а? Вижу, как моя рука вдруг вздымается и бьет его наотмашь. Дерек хватается за щеку. Теряю контроль. — Не смей даже думать. Ты ничего не знаешь об этом человеке и точно ничего не знаешь обо мне. Ты не сильный, не умный. Мне жаль, но ты просто еще один. Поэтому Эбернети хочет, чтобы ты ушел. Он замахивается на меня, к нему подлетает Хеймитч. — Пошел. Живо, — шипит он, удерживая руку. Дерек зло смотрит на ментора, выдирает руку из его хватки и уходит. Я выдыхаю. Не желая встречаться с ментором взглядом, отодвигаю стул и скажусь, скрещивая руки на груди. Мне неловко за мою вспышку гнева, но я продолжаю злиться на Дерека, прокручивая его слова в голове. — Кажется, еще один человек будет рад меня убить. — в моем голосе закончились эмоции. Он садится напротив. — Люди в Дистрикте говорят правду. Ты первая, кого я тренирую за тринадцать лет. Киваю. Не скажу, что для меня это новость. — Я не знаю имен других трибутов, — спокойно говорю я. Теперь кивает он. — Так проще. В конце концов, они будут мертвы, — вот почему я так делаю. — У трибутов до тебя не было шансов, — вот почему так делает он. Вдыхаю. Опускаю взгляд. Проведя с Хеймитчем неделю, думаю — возможно, ему слишком не все равно. Что бы делала я, будучи ментором год за годом? Возможно, я узнаю. — Я тебе верю, — все, что я говорю после минутного молчания. — Хорошо, — Хеймитч едва заметно улыбается, грустно. Без ужимок и ехидства. Глаза у него сейчас тоже другие. Не такие замерзшие. — У меня от этих пайеток уже голова болит, — мгновенно возвращает себе привычный тон. Шутливо трет глаза. Как всегда переменчив и непредсказуем. — Блестишь — жуть. — Ну я ведь Калидо, — подмигиваю, принимая правила игры. — Dolor de muelas тебе подошло бы больше. Хороший ответ, и откуда только знает испанский? — Pero solo para ti, — ворчу я и иду переодеваться. — Не задерживайся, — фраза догоняет меня уже у двери. Включаю верхний свет в комнате. Внезапно поднявшийся ветер колышет шторы, и я закрывают окно. Только оставшись в одиночестве понимаю, насколько устала. Публика, выступления — это выматывает. И, конечно, организаторы не дают трибутам времени, чтобы прийти в себя. Завтра все ближе. И я сама себе начинаю казаться все более призрачной. Странное ощущение. Тянусь руками за спину. С третьей попытки платье все же получается расстегнуть. Распускаю волосы, снимаю туфли на каблуке, будто возвращаясь к себе настоящей. Нахожу в шкафу вязанный светло-серый свитер под горло. Ну и что, что лето, сейчас мне хочется ощущать уют. Возможно, я подсознательно готовлюсь к очень холодным неделям (если повезет, и я не умру в первый день). Надеваю черные свободные штаны и остаюсь босиком. Я рада смыть макияж, будто маска с лица сходит, дышать легче. Несколько секунд смотрю на себя в зеркало. Можно пофантазировать, что я все та же Вик из Двенадцатого. Но я однозначно стала взрослее. Наверное, равнодушней. Я чуть больше ненавижу, значительно меньше волнуюсь о мелочах. И только черты лица не меняются. Приподнятые брови, тонкие губы, невыразительные скулы, но выразительные глаза. Отодвигаю воротник. На длинной шее бьется венка. Беззащитно. Доступно. Хватит одного касания ножа трибута или крепко сжатой руки. Отгоняю от себя эти мысли. Нужно возвращаться к ментору. Хеймитч успел переодеться и принести большой лист, на котором сейчас чертит что-то, нависая над столом и хмурясь. На нем черная легкая кофта в тон штанам, над молнией виднеется белая майка. Он опирается коленом на стул, зажав в зубах шнур от капюшона. Обращает на меня внимание, только когда я сажусь напротив него. — Набросал план Арены, всегда есть сходство. — Думаешь, многие услышали намек Цезаря? — Если услышали — молодцы. Но я думаю, что нет. В том, чтобы быть из Двенадцатого, есть свои преимущества. Он разворачивает лист ко мне. — Что будешь делать? И мы начинаем проигрывать возможные сценарии, пытаясь предугадать, какие испытания организаторы впишут в зимнюю Арену. — Вряд ли температура будет очень низкой. Им не нужны еще одни Игры, где все трибуты просто позамерзали. Ты училась спасаться от холода. Вспоминаю урок по выживанию в низких температурах. Тяжело вздыхаю. Холод в разы все усложняет. — Разжигай костер ночью только в крайнем случае. — Да, мне говорили. — Они давно не отравляли воду, но все же. Выжди, потерпи. Если после бойни у Рога не будет быстрой череды смертей, вода безопасна. Топи снег, если будет возможность. Снова киваю. — Не намочи ноги. Берегись воды и не ходи по льду, может быть ловушкой. Старайся не потеть, пот охлаждает. Еще кивок. — Маскируйся под любую зелень, но не держи на себе снег и грунт долго. Еще кивок. Еще. И еще. Хеймитч перечисляет все, что знает сам. Будто боится, что, если он забудет что-то упомянуть, это меня погубит. Я понимаю, что завтрашний день страшит не только меня. И поэтому внимательно слушаю, даже если уже слышала это. — Наверняка ты увидишь хищников. Если животных больше одного — беги. Одно и проявляет агрессию в твою сторону — нападай первой. Не прячься на дереве, по медведю у столба тебя найдут трибуты. — Ладно. Хеймитч задумывает на пару секунд, а потом довольно продолжает. — Почему бы тебе не носить дичь с собой, если будет рюкзак — привяжи к рюкзаку. — Отвлекать зверей? — Да, дохлая куропатка в одну сторону, ты в другую. — Ее еще нужно поймать, Хеймитч. — Обычно мелкая дичь на Играх ловится довольно легко, зрителям не интересно смотреть, как трибуты от голода с места не двигаются. Но не начинай есть в первый день, выжди. — Посмотреть, не начнут ли они умирать от съеденного? — Да, — Хеймитч на секунду замирает, будто вспоминая что-то тяжелое и сугубо свое. Я знаю — он вспоминает свои Игры. Тогда была самая красивая Арена за всю историю. И вся отравленная. — Ты подготовлена лучше, чем думаешь, — говорит он. — А ощущается иначе. — Это нормально. Тебя ведь не тренировали как профи. Конечно, он хочет поддержать, но это только больше заставляет меня нервничать. — Вик, — он наклоняется ко мне и смотрит прямо в глаза. — В конечном итоге все решают инстинкты. Отпустишь себя, как когда я напал на тебя — и все будет хорошо. — Ты не пытался убить меня по-настоящему. — Без разницы. Инстинкты те же. Мы надолго замолкаем. Тишина не кажется удручающей. Он покручивает стакан в руке, я ем орешки в шоколаде. — Я хочу, чтобы ты сама выбрала — бежать к Рогу Изобилия или прятаться, — кажется, именно над этим он размышлял. — Ты говорил, что я не переживу холод без припасов? — Но на Арене будешь ты. Тебе решать, — он добавляет тише, — я не хочу, чтобы ты погибла, из-за того, что я послал тебя к Рогу. Хеймитч отпивает из стакана, а я смотрю на него. Это ответственность. Если я позволю себя убить, то потеряю не только свою жизнь и заставлю семью оплакивать меня. Для одного человека, который вопреки здравому смыслу и инстинкту самосохранения поверил в меня, это тоже станет потерей. Конечно, никто в Дистрикте никогда не узнает, что ему было не плевать. Но ему не плевать, я это буквально кожей чувствую. На столе снова стоит виноград. Ухмыляюсь совпадению. Секунду подумав, делаю вид, будто тянусь за ягодой и шепчу ему на ухо: — Я не умру. И я верю в это. Я отстраняюсь, а он накрывает мою лежащую на столе ладонь своей. Замирает. Несколько мгновений спустя открывает глаза и отпускает. — Хорошо. Кажется, я не была готова к такой ответственности.