И мир(не)рухнет

Мне казалось, что в ночь перед Играми будет сложно уснуть. Но я отключаюсь, едва коснувшись подушки. Утро обрушивается мне на голову. Открываю глаза, чувствуя, как подкатывает тошнота. День старта Голодных игр. Тру лицо руками, глубоко вздыхаю. Все, что я должна сделать до старта, всплывает в голове списком. Мне удается плотно поесть и выпить почти литр воды. Это сейчас основное. Простояла минут пятнадцать под горячей водой, будто стараясь напитать тело теплом заранее, хотя, конечно, это так не работает. Надела форму для тренировок. Я в этом на час максимум, скоро я получу костюм трибута. Накатывает очередная, пятая или седьмая за это утро, волна страха. Тело напрягается в преддверии опасности. Инстинкты быстрее мыслей. Но я стараюсь за ними угнаться и заставить себя успокоиться. Еще не время. Спустя полчаса меня ведут к планолету. Оглянуться напоследок желания нет — это ловушка, это не дом. Впервые лететь. В других обстоятельствах мне было бы не по себе. Я не боюсь высоты, когда контролирую ее. Здесь же я не влиянию ни на что. Но какой смысл бояться падения, когда ты летишь к Арене? В комнату старта меня не сопровождает стилист, лишь костюм трибута одиноко висит в чехле на стойке для одежды. Не скажу, что я расстроена. У меня пятнадцать минут до запуска. Хеймитча все еще не видно. Уже начинаю думаю о том, что он напился, решив пропустить первый день. Открываю чехол и сразу понимаю, что наша догадка подтвердилась. Штаны из плотной теплой ткани. Темно-серые, цвета мокрого камня, с несколькими карманами и карабином. Белая футболка. Светло-серый свитер плотной вязки. И — я не могу не заметить хорошую работу, не смотря на ситуацию — коричневая дубленка, длинной доходящая до бедра, с серым меховым воротником. Видимо, они хотят создать максимально реалистичную картинку. Сразу же вспоминаются рисунки из книжек про викингов и далекую Скандинавию. Запрещенная литература, которая осталась от дедушки. Надев костюм, я понимаю, что мех и плотные ткани — скорее иллюзия тепла. К костюму ни не прилагается ни одного термостойкого предмета одежды. Ни шапки, ни перчаток, даже носки из тонкого хлопка. На ногах у меня черные матовые полуботинки. В них удобно, по крайней мере сейчас. Заканчиваю затягивать шнурки, как вижу Хеймитча. — Тебе идет, — он останавливается у двери и долго смотрит на меня. Глаза у него задумчивые и пьяные. — Ты спал сегодня? — Это я должен спрашивать, — кривится. Я молчу. — Почти не спал. И я немного пьян, — он трет глаза, тон у него будто извиняющийся. Наверное, мне кажется. — Я вижу. Я хмурюсь, стараюсь не дрожать. Он пришел, и я тут же расклеилась. Чёрт. — Мне очень страшно, Хеймитч, — взять себя в руки не получается. Какого черта именно сейчас все эти эмоции прут наружу? Сжимаю пальцы, переплетая их в замок, глубоко вдыхаю. — Эй… — Хеймитч подходит ко мне за долю секунды. Хватает за сцепленные руки. — Посмотри на меня. Не хочу поднимать взгляд, не хочу плакать. И он сгребает меня в объятия. Крепко. — Ты справишься. Из всех, кого я знал, только ты можешь, — шепчет мне куда-то в волосы, затянутые в тугой пучок. — Не думай ни о ком за пределами Арены, не думай, что они смотрят. А главное — не думай, как ты будешь жить дальше. Доверься инстинктам, — он продолжает говорить, и я вслушиваюсь в каждое слово, уткнувшись ему в воротник рубашки. — Я буду следить за тобой и помогу, когда будет нужно. Ты не останешься там одна. «Тридцать секунд до запуска» — оповещает будто неживой голос. Хеймитч матерится в ответ. От него пахнет алкоголем и он теплый. Это безопасность. Но он должен вести меня к старту. Я продолжаю смотреть на него. Время будто сошло с ума и рассыпалось на фрагменты. Вот он отпускает мою руку. Вот меня уже окружает стеклянная стена. Я в панике цепляюсь за его уверенный взгляд. Лифт начинает подниматься. — Хеймитч, — окликаю в последний момент. — Ты сделал все, что мог. Я снаружи. Голова кружится. Я дышу, я дышу, я дышу. Мои Игры начинаются. Звучит обратный отсчет. Я стою на диске, верчу головой, пытаюсь уловить как можно больше деталей. Ландшафт серый, вокруг хвойные деревья, много камней. Рог Изобилия — остров с большим костром и хижиной рядом. Трибуты по периметру замерзшего озера, почти у берега. Можно не ступать на лед и сразу бежать в лес. Выцепливаю взглядом ближайшие рюкзаки — шагов 10 от пьедестала. Можно провалиться под лед. Ничего не взять или рискнуть умереть в первые минуты? 3 2 1 Едва не пропускаю старт. Принимаю решение. Ступаю на лед, к ближайшему рюкзаку, трибут слева от меня вырывается вперед, и я слышу первый крик. По дороге подхватываю сумку с чем-то свернутым. Под кем-то проваливается лед, отовсюду доносятся треск и крики, кто-то бросает копье в человека справа от меня. Скольжу осторожно, стараясь не провалиться, одновременно следя, чтобы в меня ничего не летело. Звук первой пушки. Легкие горят — это я слишком часто дышу. Кровь на льду справа от меня. Вижу, как кто-то уже нашел лук. Нужно уходить. Хватаю рюкзак. Уже готова развернуться, как замечаю девушку со светлыми волосами. Она бросает в меня топор. Нагибаюсь, и топор пролетает над моей головой. Она зла. Хочет бежать за мной, делает шаг и проваливается. Замираю. Это я ее убила? Или она сама упала? Она упала, потому что побежала за мной. Она послала за мной топор. Мысли заканчиваются с еще одним выстрелом пушки. Скольжу в сторону деревьев. Берег близко. Чуть-чуть продержаться. Еще три шага. Ступаю на землю. Бегу прочь, так быстро, как могу, подхватывая по дороге посланный в меня топор. Я бегу и бегу, пока ноги не начинают заплетаться. Останавливаюсь, сплевываю вязкую слюну. Прячусь за деревом. Изо рта идет пар. Лихорадочно пытаюсь сообразить, по какой траектории движутся остальные. Хеймитч говорил, что первые два-три километра обычно все идут прямо от пьедестала. Как правило. Как далеко я? Хеймитч. Он говорил, что паника убивает. Цепляюсь за это, стараюсь мыслить рационально. Вот я, Игры уже начались. Это моя Арена. Я стою, прижавшись к большой сосне. У меня есть рюкзак с чем-то, сверток и топор. Каков мой план? Каков твой план? Раздается еще один выстрел. Я прикасаюсь к земле. Она мерзлая и сухая. Совершенно нет грязи, по крайней мере на этом участке. Первые ветки на соснах очень высоко. Снег на земле лишь фрагментами, его немного. Прислушиваюсь: шума воды не слышно. Что, если замерзшее озеро — единственная вода на арене? Мне нужно идти дальше. Здесь все не в мою пользу, мне нельзя останавливаться. Но сначала смотрю, что в моем рюкзаке. Первое, что нахожу — две солевые грелки. Становится легче, хотя бы какое-то время насмерть я не замерзну. Моток эластичного бинта. Маленький складной нож, лезвие сантиментов шесть. Сэндвич с чем-то, на холоде он не испортится. При виде следующей находки у меня расширяются глаза — четыре таблетки жаропонижающего. Организаторы в этом году щедры. На дне лежит пара перчаток на меху и небольшой котелок, который можно использовать как флягу. Задумываюсь: если он пуст, значит ли это, что вода в этом году не ценный ресурс? Возможно, здесь есть питьевые родники? Моток оказывается спальником. Я складываю все назад и привязываю спальник к рюкзаку. Надеваю перчатки. Проверяю топор, ударив им по земле — достаточно острый. Затираю след. Отгоняю видение, как этот топор врезается в мою голову. Мне нужно продолжать двигаться. Удивительно, что я до сих пор не попала в ловушку, учитывая, что неслась, не разбирая дороги, лишь бы только убежать. Больше не бегу. Смотрю, куда ступаю. Рюкзак за спиной меня успокаивает. По крайней мере, на сегодня я обеспечена теплом. Конечно, я постараюсь стерпеть холод, но, если что, у меня есть солевые грелки. Тепла каждой хватит часа на четыре, так мне рассказывали. Из плохого — мне не из чего и нечем добыть огонь, чтобы прокипятить грелки. Только так можно возобновить их. Но у меня есть топор, и это очень хорошо. Намного лучше копья или стрел в моем случае. Из плохого — у меня нет воды. И есть меньше двух суток до начала острого обезвоживания. Надеюсь, целый литр, выпитый перед стартом, мне поможет. Господи боже, кажется, это было год назад. У меня нет огня. Еще один выстрел из пушки. Скоро вечер, мне негде прятаться. Я ускоряю шаг. Трибутов не слышно. Деревья не слишком густые, но, по крайней мере, они есть. Смотрю на верхушки, покрытые тонким слоем снега, почти черную землю с растяжками снега и серое небо. Наверное, здесь могло бы быть красиво. Равнодушная, холодная, каменисто-земляная красота. Сейчас эта красота ужасна. Я обхожу снег, чтобы не оставлять следов. Все время смотрю по сторонам, не движется ли кто параллельно мне. Под ногами начинает появляется все больше веток, вижу впереди несколько огромных деревьев. Засматриваюсь на дерево, прикидывая, получится ли на него забраться, и не замечаю хруст под ногами. В следующий миг что-то резко дергает меня вверх. Я вскрикиваю. Мир переворачивается. Я вишу вниз головой над землей. Правая нога сдавлена так сильно, что кажется, будто ее сейчас вывернет из сустава. Петля. Ловушка. Распорядители поймали свою добычу. Подо мной, в нескольких метрах, лежит топор. Я выронила его в первое же мгновение. — Молодец, — шиплю на себя сквозь зубы. Кровь быстро приливает к голове. В висках начинает стучать, перед глазами слегка плывет. Если провисеть так долго, станет только хуже. Я заставляю себя не паниковать. Рюкзак давит на плечи, тянет вниз. Пока руки еще слушаются, стаскиваю одну лямку, потом вторую. Стоит мне выпустить рюкзак, как он повисает на руке, едва не выдернув плечо. Тяжело дыша, подтягиваю его к себе. Пальцы наконец нащупывают рукоять ножа. Вытащив нож, я еще раз вспоминаю содержимое рюкзака. Но нет, кажется больше ничего в нем мне сейчас не поможет. Сбрасываю груз, рюкзак с глухим ударом падает на землю. Черт возьми, я бы физически не смогла подтянуться к веревке, чтобы ее срезать. Может кто-то из профи и смог бы. Лично у меня уже все болит он щиколотки до ребер, а я лишь достала нож. Глупое слабое тело. Но прежде, чем отчаяние и беспомощность меня поглотят, замечаю один факт, способный все изменить. Я вишу совсем близко к столбу дерева. Не даю себе времени на сомнения и сразу начинаю действовать. Упираюсь кончиками пальцев в дерево и пытаюсь раскачаться. Барахтаюсь, пока не обхватываю дерево двумя руками, вместе с тем вмазавшись в кору лицом. Страх умереть сильнее боли в связках и сухожилиях. Я подтягиваюсь по дереву, вытягивая схваченную ногу так сильно, что она будто пламенем полыхает. На последних сантиметрах я уже тихо вою от боли, пыхчу от усилий, но все же хватаюсь за веревку. Сразу же начинаю пилить. Даже не думаю о том, как сгруппироваться перед падением, да и о падении вцелом. Главное – выпутаться. Получается медленно. Лезвие дрожит, руки дрожат, кровь шумит в ушах. Чертова вечность проходит, прежде чем волокна начинают рваться одно за другим.  Последняя нить лопается. Я успеваю только крепче вцепиться в веревку. Конечно, я приземляюсь неудачно: сначала на левую ногу, потом заваливаюсь набок, больно ударяясь плечом и бедром. Левая ступня вспыхивает такой резкой болью, что из глаз брызжут слезы. Я прячу лицо в изгибе локтя, не желая, чтобы они видели мою слабость, и какое-то время лежу, стараясь просто дышать. Потом сажусь и ощупываю ногу. Ясно, сегодня я далеко не уйду. На лес опускается туман, окутывая все сыростью, будто подтверждая мои мысли. Срезанную петлю нужно забрать с собой, ни к чему указывать противникам направление. Поднимаю с земли топор, отряхиваюсь. Ладони грязные, на коленях земля, но вытереть нечем. Тело болит, мышцы ноют, на ногу едва могу ступить. Договариваюсь с собой дойти до полосы кедров впереди. Нога подкашивается при каждом шаге, и я стараюсь снизить на нее нагрузку. Черт возьми, первый день еще не закончился, а я уже травмировалась. По крайней мере, ты жива, —проносится голос в моей голове. Вариантов ночлега не много, из-за ловушки я потеряла и время, и силы. Переночую на дереве. Оно широкое, с пышными ветками. Вряд ли ночью меня на нем заметят. Вся моя сущность противится идеи куда-то сейчас лезть. Но боль и усталость - не самое страшное, что со мной могло произойти. Забираюся. Рюкзак тянет меня вниз, я не могу давать упор на левую ногу. Страхую себя, вгоняя топор перед собой. Я добираюсь до массивной ветки, опираюсь о ствол и тяжело выдыхаю пар ртом. Впервые с начала Игр немного расслабляюсь. Я на дереве, можно закрыть глаза и представить, что я в лесу Дистрикта, высоко над землей и никто меня не найдет. Но я на Играх. В подтверждение этому в тишине гремит еще одна пушка. Достаю мешок, накрываю себя им. Не рискую залазить внутрь. Пристегиваю мешок вместе с собой к дереву. Хорошо, что в комплекте есть крепления. Получается своего рода одеяло. Надо мной холодные звезды. Интересно, что сейчас делает мой мир? Родители, малые, мои друзья в Дистрикте? Мысли о них плавно перетекают в мысли о Хеймитче. Он рассказывал, что менторам на экран выводят основную картинку, как все видят зрители, а рядом еще две — с трибутами Дистрикта. Хочется думать, что ему есть дело до моих передряг. А вот для остальных трибут на дереве — не самая интересная сюжетная линия. Вряд ли я в эфире. Нахожу взглядом ближайшую камеру, слева и немного ниже. И тихо говорю: — Я в порядке. Увидимся утром. Конечно, я не жду ответа, но от мысли, что я здесь не одна, становится спокойней. Довольно быстро засыпаю. Небо озаряется ярким светом, включается гимн. Я открываю глаза. Девушка из Первого, парень из Третьего, оба из Пятого, мальчик из Шестого, девушка из Девятого и девушка из Десятого, оба из Одиннадцатого. Девять 9 участников за первый день. Едва ли не рекорд. Можно ли ожидать, что завтра организаторы повременят со смертями? Я не знаю. Стараюсь прогнать прочь изображения павших трибутов, но они подсвечиваются на обратной стороне век, стоит закрыть глаза. Укутываюсь плотнее и через некоторое время все же проваливаюсь в неглубокий сон. Под утро начинаю дрожать так, что мышцы сводит. Голова болит от холода, лицо горит. Зарываюсь носом в мех дубленки, чтобы согреть вдыхаемый воздух. Больше не сплю. В стороне слышны завывания, явно кто-то хищный. Над горизонтом поднимается оранжевое солнце. Даю себе еще примерно полчаса. Сьедаю часть сендвича, хотя очень хотелось бы весь. Если не найду ничего сегодня, это моя единственная еда до следующего утра. Следующим утром оставшаяся часть сендвича. Отличная мотивация, чтобы искать изо всех сил. Я продолжаю идти дальше от Рога Изобилия. Нога все еще болит. Чувствую, как она опухла под ботинком. Нахожу длинную палку и использую как трость. Может, организаторы воспримут это как слабость и не станут сегодня меня трогать. Или решат добить. Редкий лес оживает и по-тихоньку сводит с ума: я дергаюсь от его звуков. С восходом солнца становится немного теплее. Согреться от его лучей не выйдет, но хотя бы меньше знобит. Все размышляю о девяти жертвах вчерашнего дня. Умерли ли они только в бою и ловушках? Так много за один день. Похоже на то, что вода или добыча отравлены. И как по заказу, я начинаю улавливать шум воды вдалеке. Метрах в ста от меня небольшой водопад. Вода стекает по серым безжизненным камням, пенится и замерзает дальше по руслу, образовывая лед, разбиваемый новым потоком воды. Это открытая часть Арены, и мне становится не по себе — кажется, прямо в эту секунду в меня прилетит стрела или еще что. Снова прячусь в деревьях и решаю наблюдать. Возможно, мне повезет, и какая-то живность придет к водопою? Первой пить воду я не собираюсь. Не сразу замечаю кролика с обратной стороны ручья, но хорошо слышу тихий писк, когда его подстреливают. Инстинктивно перестаю даже дышать. Из-за возвышения появляются парень из Первого и девушка из Второго. Профи объединились. Они с довольными лицами подхватывают добычу. Пока трибуты сконцентрированы на ней, падаю на землю на живот и осторожно накрываю себя спальником. Цветом он похож на землю, как и мои волосы. Холодно ужасно, но я должна посмотреть, отважатся ли они его съесть. Профи тем временем не особо беспокоятся о конспирации, то ли зная местоположение остальных сильных соперников, то ли расслабившись после большого количества смертей вчера. Они стягивают дрова поближе к лесной опушке, но я все равно их вижу. Радуюсь, что мне хватило ума лечь на рюкзак. Не глядя достаю из бокового кармана грелку и раздавливаю ее в руках. Она мгновенно начинает твердеть. Запихиваю ее за пазуху и блаженно выдыхаю. Хоть какое-то тепло. Через несколько минут к ним присоединяется парень из Четвертого. Я едва не матерюсь. Представляю, как Хеймитч бьет себя по лбу, наблюдая за моими действиями. «Она валяется на мерзлой земле посреди Арены с одной из двух грелкой за пазухой и смотрит, как двое профи и еще какой-то парень греются у костра и готовят себе обед. Вот она — надежда ментора». Начинаю тихонько хихикать в воротник — наверное, у меня сдают нервы. Проходит примерно полчаса, они жарят кролика и начинают его есть прямо с огня. Ничего не происходит. Жду еще примерно столько же. Ничего, они в порядке. Но воду из родника не пьют, хотя могут даже прокипятить ее. Что ж, я узнала, что хотела. Осторожно поднимаюсь на колени, сгребаю рюкзак и снимаю спальник, пока они отвлеклись. И в этот момент слышу издалека: — Вот там! Там, за деревьями, — в меня летит стрела. Снова падаю на землю. — Через подъем, быстрее! Черт меня возьми. Хватаю топор и что есть силы бегу вдоль реки, так, чтобы деревья меня скрывали хоть немного. Игнорирую боль в ноге насколько это возможно — ее можно пережить, в отличие от столкновения с моими преследователями. Но на скорость травма влияет. Минут через пять оглядываюсь. Не вижу их, но точно знаю, что они следуют за мной. Они профи, хищники. Беги, барашка, беги. Впереди вижу мальчика из Седьмого, самый юный трибут. Он замечает меня секунду спустя и достает меч. Кричу, проносясь мимо него на достаточном расстоянии. — За мной профи, беги! Потом будем разбираться! — оборачиваюсь, он изумленно таращится на меня: наверное, думал, что я по его душу. И тоже начинает бежать. К моему удивлению, вместе со мной. Мы бежим вместе, он впереди меня. Я уже выдохлась. Делаю резкий крюк, увидев свал камней. Самый большой и плоский из них нависает над землей, образовывая подобие пещерки. Заглядываю в это ущелье, больше похожее на каменный гроб. Подтягиваю к себе большой валун, чтобы закрыть вход. — Залезай — едва не запихиваю мальчишку. — Ты первая. — Ты не закроешь вход. Я сильнее. Лезешь или здесь остаешься? — в венах бурлит адреналин. Даже если они больше нас не преследуют, я не остановлюсь пока не спрячусь. Он смотрит мне через плечо, взвешивая варианты и лезет. Я забрасываю рюкзак, спальник и залажу следом. Места совсем нет. Шипя, выгибаю руки и подтаскиваю ко входу камень, закрывая нас от внешнего мира. Лежим не шевелясь. Слишком мало пространства, слишком темно, и это ужасно давит на меня. Не хватало еще обнаружить у себя боязнь замкнутых пространств именно сейчас. — Почему ты меня не убила? — слышу с лева шепот, чужое дыхание обдает мое ухо. — Я не убиваю детей. Только сейчас замечаю, что меня больше ничего не греет возле грудной клетки. Боже, ну что я за беспомощное создание. Даже не заметила, как грелка выпала. Слышу еще один выстрел из пушки — уже третий за сегодня. Минут десять спустя довольно близко к нам раздаются голоса. Не могу разобрать их речь, но они приближаются. Мальчик не шевелится. Замираю, стараюсь даже не дышать. Если они решат проверить валуны, они нас найдут и убьют. Такая бессмысленная смерть. «Как и все на Играх» — проносится я. Но они идут дальше. Ребенок пытается что-то сказать. — Тихо, — слегка толкаю его в плече. Не знаю, сколько проходит времени. Я не решаюсь вылезти. Замкнутое пространство внезапно начинает казаться уютным. Я не хочу снова видеть Арену, думать, кто или что может меня убить. Хочу остаться здесь, пока Игры не кончатся. «Если ты не двигаешься — ты не интересна зрителям. Поверь, организаторы быстро это исправят», — вспоминаю слова Хеймитча, брошенные им за несколько дней до начала Игр. Ну конечно, зверьки должны быть интересными, иначе капитолийцам будет скучно. Еще некоторое время снаружи ничего не происходит, и я решаюсь вылезти. Даю глазам несколько секунд привыкнуть к свету. Чувствую, что снова начинает холодать, близится вечер. Я потратила полдня ничего не добыв. Жажда становится все ощутимее, у меня всего одна грелка вместо двух, все еще нечем развести костер. Все это было для того, чтобы узнать — дичь можно есть, а вода в ручье опасна. И пусть это знание фактически спасло мне жизнь, я все равно зла. То ли на себя, то ли на эту чертову Арену, в которую меня загнали. Слышу, как мальчишка выбирается вслед за мной. Собираюсь вернуться к реке, может, еще какая-то живность придет. Силки я поставить все равно не могу. — А ну стой, — раздается у меня за спиной. Вот, значит, как. Закатываю глаза, чувствую досаду. Хотя, чему удивляться. Это ведь Арена. — Повернись, — его голос дрожит. Я оборачиваюсь, расслабленно держа топор в правой руке. В мою грудь направлен меч. — Сражайся! — он машет оружием, не задевая меня. Он совсем ребенок, наверное, только-только исполнилось одиннадцать. Или это из-за роста и критической худобы так кажется. Светловолосый, светлоглазый. «Хеймитч, что мне выбрать: умереть от рук ребенка или убить ребенка?» — мысленно спрашиваю я. Он не начинает драться первым, стоит, держа меня на расстоянии вытянутой руки. Седьмой дистрикт, рубка дерева, заготовка леса. Какого черта я помню, что он из Седьмого? Интересно, чувствует ли он себя в этом лесу как дома? — Нет, — просто говорю я и отбрасываю топор. — Ты должна драться! — у него дрожит нижняя губа, брови сведены. — Зачем? — Таковы правила! Нужно драться или погибнуть! — он почти кричит, меч дрожит в его руках. — Можешь убить меня или пойти со мной искать еду, — наверное, выгляжу сейчас равнодушной к собственной смерти. — Я должен тебя убить. Иначе не вернуться домом. Если я не убью тебя, ты ударишь меня исподтишка. Ментор говорила, я слабый союзник. Я тебе ни к чему. Ты меня убьешь, — он уже не смотрит на меня, просто тараторит себе под нос, широко распахнув глаза. Подхожу к нему, не обращая внимания на меч. Беру за плечи. Смотрю. — Я тебя не убью. Я обещаю. Он поднимает взгляд, и я только сейчас замечаю, что его глаза цвета неба. Не такого, как сейчас у нас над головой, нормального. И из них так же течет вода. Он смотрит на меня, тяжело дыша через нос. А потом прижимается ко мне, очень крепко обвив руками. Бедный ребенок. Я обнимаю его. Легко перебираю волосы одной рукой, пока он не перестает дрожать. Шепчу, так, чтобы по ту сторону не услышали: — Я постараюсь защитить тебя. Он поднимает голову, но все еще не отпускает меня: — Почему? — Потому что я такая, — улыбаюсь ему, подушечкой пальца касаясь покрасневшего носа. — Ну что, пойдешь со мной к речке? Может, увидим какую-то живность. Огня у меня нет, но на будущее… Он кивает и тоже немного улыбается. — У меня есть веревка. Может тебе нужно… Чувствую, как мои глаза загораются. — Отлично! Поставим силки. Вдруг до утра в них кто-то попадет. Перечисляю, что есть в моем рюкзаке, и мальчик делает также. Я не знаю его имени, я ведь специально не запоминала ничьих имен. Итак, у него веревка, немного орехов, два метра термоткани, пустая бутылка для воды, складной нож и шарф, который сейчас на нем. Заканчиваем с силками, когда уже темнеет. Решаем переночевать в той же пещере. Делим на двоих бутерброд оставшуюся часть бутерброда, голодно так, что спазмы скручивают желудок. Он предлагает свои орешки, но я отказываюсь — лучше оставим на потом. Мальчик залазит первым, я временю. Сажусь на камень у пещеры и смотрю на звезды. Анализирую события прошедшего дня. Я обзавелась напарником. Скажут, что он лишний груз и обуза, но мне все равно. Спонсоры явно переоценят мою вменяемость. Не хочу быть одна. Как и он. Все еще нет воды. Завтра — двое суток как я не пила. Никогда не думала, что мозг может жечь, но именно это я сейчас чувствую. Съеденный бутерброд будто застрял в горле. Нам необходимо завтра найти воду. Но я не знаю, где искать. — Хеймитч, у меня нет воды, — закрыв глаза, шепчу я. Лес отзывается уже привычными звуками. Я залажу в наш каменный гроб. Мы делим один спальник, я прижимаю мальчика к себе крепче, чтобы сохранить тепло и укрываю нас обоих термотканью. — Спи, — шепчу я и через несколько минут засыпаю сама. Гимн пропускаю. Я считала, погибло двое. Этой информации мне достаточно. Меня будит писк, будто папин будильник из комнаты родителей. Хмурюсь в темноте и мгновение спустя вспоминаю, где я. Инстинктивно хватаюсь за топор и рюкзак. Бьюсь головой об «потолок». Вместе с ударом вспоминаю, что это за звук. Раскапываю вход и лезу наружу. Отстегиваю контейнер, чтобы он не пищал, и читаю записку: Грейся. И слушай мальчика, ну в самом деле! — Хеймитч. Улыбаюсь сильнее, чем позволяет ситуация. Теперь я точно знаю, что ментор меня слышит. Раскручиваю контейнер. Хоть бы немного воды. Вижу огниво. Стараюсь, чтобы эмоции не отразились на лице, еще решат, что я неблагодарная. Но у меня все еще нет воды… И слушай мальчика, ну в самом деле! — Мальчик! — окликаю я и наполовину залезаю в пещеру. — Где взять воду? Он сонно моргает. — Это просто. Можно топить снег. Собирать в бутылку и держать в рюкзаке под термотканью, пока не растает. — Ты не отравился? — Нет. Родники отравлены. Но снег падает из неба, он чистый. Наверное. В общем, я не отравился. Прячу лицо в ладонях и смеюсь. Какое облегчение. Оказывается, вода вокруг нас, только растопи. И у меня есть огниво. Более прекрасного утра в аду и представить сложно. — Почему ты раньше не сказал? — Думал, ты знаешь. — У нас есть огниво. У нас будет огонь, — радостно заявляю я, хлопая его по плечу. — Вылезай. Наполовину вылезаю из пещеры и продолжаю улыбаться. Вспоминаю, что не поблагодарила. — Хеймитч, спасибо. Спонсоры, спасибо, — я опускаю голову в знак благодарности, лишним не будет. На этот раз мне не нужно стараться быть приветливой. Боюсь представить, сколько стоит огниво на холодной Арене. День проходит достаточно спокойно. В силках мы находим нутрию и зайца. Решаю не думать о том, что нутрии в таком холоде не живут. Зайца решаем съесть сегодня, а нутрию пока оставить. Я помню о совете Хеймитча носить с собой дичь. Да и запас еды лишним не будет, кто знает, что нас ждет в следующие дни. Мальчик собирает у воды сухой камыш, мы быстро сооружаем костер и разводим огонь. Сразу видно — он из Седьмого. Мы кипятим воду в моем казанке. На всякий случай. Едва дождавшись, пока она закипит, ставлю казанок в снег, и уже через несколько секунд пью, обжигая горло. И подумать не могла, что можно так скучать по воде. Костер мы развели вдалеке от нашего убежища, так как собираемся использовать его снова. Я раздавливаю грелку, и мы делим время пополам. А потом кипячу ее снова. Она готова к использованию. Мальчик рассказывает, что парень из Второго и девушка из Четвертого объединились, что не очень часто происходит на Играх, они заняли Рог и греются у костра. Никто не пытается их оттуда вытравить, ведь можно провалиться. Восьмой дистрикт держится вместе. Напарницу мальчика убили прошлым утром. Теперь я понимаю, чью пушку слышала. Не пытаюсь жалеть его, но в душе сожалею. Когда начинает смеркаться, мы тушим огонь и возвращаемся к пещере. Решаем лечь спать пораньше, в первую очередь потому, что не хотим рисковать — мы не знаем, где остальные трибуны. Утром я вылезаю из пещеры и не могу поверить глазам. Глаза режет от белизны — все вокруг покрыто снегом. — Черт, — со злости швыряю камень, он приземляется у дерева. Теперь при каждом шаге будут оставаться следы. Я уже наследила, как только высунула ноги. Как, ради всего святого, мне здесь спрятаться? Распорядители хотят посмотреть на стычки трибутов. Видимо, игрушки становятся скучными если долго бродят, к тому же вчера никто не умер. Недалеко от дерева, где лежит брошенный мной камень, слышу рык. Утробный, хищный рык. Первый противник. Не трибут. «Сражайся или беги, используй отвлечение», — мгновенно вспоминаю слова Хеймитча. — Мальчик, подай мне топор. Медленно, — он тоже слышал этот звук. У моей руки появляется рукоятка топора. — И нутрию. — Спрячься и не выходи, — я говорю тихо, почти не дыша. — Я с тобой. — Нет, — в эту секунду я вижу огромного кабана, идущего ко мне. Глаза у него блестят, а мои округляются еще больше. Я не выстою против этой глыбы. Нужно действовать. — Прячься, — кричу. Бросаю хищнику нутрию, а сама бегу что есть сил вглубь леса. Несколько секунд форы и он несется за мной, я слышу топот его ног. Под ногами скрипит снег, но сейчас мне все равно на следы. Зверь утробно рычит. Кабаны могут выпотрошить внутренности одним ударом. Стараюсь ускориться, сил все меньше. Он приближается, не нужно даже оборачиваться, чтобы это понять. Он с самого начала быстрее. Судорожно думаю, куда лучше бить. От мальчика я его уже увела. И тут слышу разъяренный рев, кабан замер. Резко оборачиваюсь. Мальчик бросил в него меч. У кабана новая цель. У меня есть мгновение. Прыгаю на зверя и вбиваю топор ему в спину. Он воет. Начинает кружиться. Я держусь за него и давлю на топор что есть силы, пока не чувствую, как животное оседает. Я вся в крови, но не замечаю этого. Я жива, мальчик тоже. — У него мясо синее, — невпопад говорит мальчик. Перевожу взгляд, и правда — синее. — Переродок, наверное. — У нас в лесу кабаны меньше. — Нужно возвращаться. Мы наделали много шума и оставили следы, — говорю я, пытаясь оттереть руки о снег. Добравшись до пещеры, забираем вещи и идем дальше. Уходя, напоследок оборачиваюсь. Как бы там ни было, только в этой пещере я чувствовала себя в безопасности. Пусть и иллюзорной. Несколько часов мы идем практически не разговаривая. Погода морально давит. Оборачиваюсь и каждый раз вижу наши следы, тянущиеся вдаль. От этого хочется быть как можно тише, незаметней. Вот бы увидеть арену целиком, как видят ее зрители. Как я сейчас им завидую. И не только из-за обзора. Пушка больше не гремела, а вот с солнцем в этой преисподней явно что-то происходит. Еще пару минут назад пробивавшееся сквозь тучи, сейчас оно полностью скрылось за тугим, серым и непроглядным небом. Только небольшой, отчего-то красный отблеск едва заметен за тучами. Такое чувство, будто небо опускается на землю. Горизонт размывается, все вокруг сереет. Я смотрю по сторонам, но понимаю, что в этой мгле не разгляжу противника. Надеюсь, как и он нас. — Не нравится мне это, — говорю я, тыча в небо и плотнее натягивая воротник. — Нужно поскорее найти укрытие. Будто распорядители только и ждали этих слов, для пущего эффекта. Порыв холодного ветра ударяет в лицо. На мгновение все накреняется под его мощью — деревья, мы… Обычный ветер не бьет с такой силой. С неба начинает сыпать снег. Мне хватает секунды, чтобы понять — он похож на колкие кусочки стекла, врезающиеся в тело. — Сейчас будет буря! — кричу, хватая мальчика за руку. Ветер со снегом закручивает нас, я практически ничего не вижу. Больно дышать, легкие горят. Лицо раз за разом царапает. Со всех своих сил иду сквозь бурю и тяну мальчика за собой. Каждый шаг дается все сложнее, хочется орать от бессилия перед выдуманной распорядителями стихией. Снега все больше, если мы упадем — они с радостью нас им завалят. «Я не умру в холоде, идите к черту», — хочется кричать, но я не рискну сейчас и рта открыть. Ребенок спотыкается и падает на одно колено. Рывком поднимаю его и закрываю собой, крепко прижимая к себе. — Иди. Нужно идти или мы умрем, — горло горит, не уверена, что он услышал меня. Мальчик прижимается к моему правому боку и продолжает идти. То ли хватаясь за меня, то ли подталкивая меня вперед. Кажется, эта буря будет бесконечной. — Хеймитч! — кричу я, запрокинув голову. У меня больше нет сил. Но я иду дальше, я так не умру. «Я не умру здесь, я не умру здесь», — единственная мысль остается в моем голове. Буря заканчивается так же внезапно, как и началась. Мы падаем на землю. Меня тут же скручивает спазм кашля. Я не могу дышать и не могу перестать кашлять. Кажется, меня рвет. Ребенок лежит неподвижно, все еще кутаясь в свой шарф. Он выглядит мертвым. Подползаю к нему и хватаю за плечи. — Мальчик! — кричу я в панике, трясу его изо всех сил. Откуда они только взялись. Он открывает глаза, и я оседаю на землю, выдохнув. — Ты потерял сознание? — говорю я, инстинктивно проверяя пульс на его шее. — Я не знаю. Все закончилось? — Да, — киваю. — Ты молодец. — Я хочу спать. — Я знаю. Я тоже хочу прилечь. Но нам нужно двигаться. Где-то ведь должно быть нормальное укрытие. — Я помогаю ему подняться и на мгновение обнимаю. — У тебя все лицо в царапинах, — говорит он и смотрит на меня обеспокоено, широко открыв глаза. — А у тебя лоб, — я опускаю взгляд на шарф в его руке. — И шарф истрепался. К счастью, мы не потеряли рюкзаки. Я заставляю мальчика стащить насквозь мокрый шарф и выпить воды. Потом набираю остатки снега. Эта часть арены больше подходит для временного пристанища. Земля влажная, кое-где виднеются вечнозеленые кустарники. Я слышу голоса птиц. Резко выдыхаю через рот — пара почти нет. Значит температура воздуха не ниже девяти градусов. Разве что только организаторы не наплевали окончательно на законы физики. Учитывая бурю и то, как она исчезала без следа — они могли. Слышим объявление о пире возле Рога Изобилия. Не сговариваясь, продолжаем идти дальше. Чтобы там ни было приготовлено для нас, рисковать в нашем случае — сродни безумству. Но значит ли это, что все трибуты отошли достаточно далеко от Рога? Вся одежда на мне влажная от растаявшего снега, липнет и холодит, но переодеваться все равно не во что. Достаточно близко к нам гора странно-идеальной формы. Внизу выемка, в которой, теоретически, можно спрятаться. Нужно проверить. — Может, лучше переночуем на деревьях? — говорит мальчик. — Мы не знаем, какая будет погода. Ты весь мокрый, — меня бросает в дрожь от одной мысли, что ночью будет мороз, а мы в этом. Это рационально, и мальчик соглашается. Мы доходим до горы. Только сейчас понимаю, что совершено перестала прихрамывать. Кажется, тело содействует мне в стремлении жить, восстанавливаясь быстрее, чем в обычной обстановке. Гора каменистая, серая, безжизненная. Отгоняю дурное предчувствие. Нельзя отказывать от пристанища только потому, что вспомнилась гора-вулкан, которая была на играх Хеймитча. Это глупо. Убедившись, что в пещере никого нет, мы разводим огонь, раздеваемся до футболок, достаем стельки из ботинок, кладем вещи ближе к огню и залазим в один спальник. Сама не замечаю, как отключаюсь. Я не могу выбраться из сна. Мне жарко, голова болит, руки и ноги ломит, я хватаю воздух сухими губами. Чувствую, как ребенок встает, но не могу ничего ему сказать. Я пребываю между странными, переливающимися в моей голове кошмарами и болью в моем теле. Чувствую, как шею приподнимают. Из глотки рвется сдавленный стон. — Виктория, тебе нужно попить, — к губам прислоняется горлышко бутылки. Голос мальчика дрожит. Я не могу понять почему. Разлепляю глаза и пью. — Это жаропонижающее. Проглоти, — он кладет мне в рот таблетку. Пью и засыпаю снова, как только опускаю голову на спальник. Я резко вскидываюсь. В пещере пусто, но огонь горит. Тянусь за топором — его нет под рукой. Со лба спадает мокрая ткань. Осматриваюсь. Мой рюкзак рядом с рюкзаком мальчика. Он меня не бросил. Не понимаю, который час и не уверена, который по счету день. Прислушиваюсь к своему телу. Горло как открытая рана, глаза и голова болят. Тошнит, но есть я не хочу. Урывками начинаю вспоминать происходящее. Очевидно, у меня был жар, а таблетка сбила температуру. Надеюсь, надолго. Сглатываю, горло обжигает. Хватаюсь за шею — она даже по ощущениям воспаленная. Я снова ложусь и начинаю тихо злиться на себя, глядя в потолок. Это ведь нужно уметь, во время Голодных игр заболеть. Давно на Играх трибуты не болели. И уверена, я первая в этом году. Хоть в чем-то. Как будто мало мне трибутов и Арены, желающих меня убить. Теперь еще и мое тело играет против меня. Славно. Слышу шаги. Топора нет. Убегать поздно. — Ты проснулась, — знакомый взволнованный тон , а через секунду мальчик опускается возле меня. — Привет. Как долго я спала? — касаюсь его локтя, чтобы показать, мол, со мной все в порядке. — Сейчас около полудня. У тебя был жар, и ты бредила. Закатываю глаза. — Буря кого хочешь с ума сведет, — пытаюсь разрядить обстановку. — Ты была очень горячей и не могла проснуться. Я поздно это заметил. Была уже ночь. Не знаю, сколько ты горела, — он будто бы оправдывается. — Ты дал мне таблетку. Я помню. — Да, и тебе стало немного лучше. Но я не знал, что еще делать… — Спасибо, — улыбаюсь ему. — Ты мог вообще меня бросить. От меня ведь пользы никакой сейчас. Его глаза загораются то ли злостью, то ли обидой. — Я тебя не брошу. Ты ведь меня не бросила. Киваю. Замечательный, честный мальчик. — Куда ты ходил? — Под утро я поставил силки. Две белки. И нутрия. Но мясо у нее было слегка синим. Я поднимаюсь на локтях, пульс учащается и больно бьется в голове. — Ты не ел? Он смотрит совсем как Рик, когда я забываю, что он уже взрослый. — Безопасное мясо не должно быть синим. И я натопил воды. — Но тут нет снега… — я очень надеюсь, что нас не засыпало. — Я прошелся дальше. Черт, он бродил там один. Легкая добыча. Как и ты, травоядная — Не ходи больше один. Мне уже лучше, завтра пойду я. Он касается моего лба. — Мне кажется, жар возвращается. — Не такой сильный, — убираю его руку. Не хочу обсуждать то, каким ненадежным оказалось мое тело. — Мама говорила, температура повышается на ночь. Сейчас день. А она уже… — Я буду в порядке. Особенно, если ты приготовишь нам обед, — бодро улыбаюсь я. Надеваю высохший свитер и штаны, нагретые от огня, снова залажу в спальник. На самом деле, я не хочу есть. Но вот мальчику еда точно не помешает. Пока он возится с белками, я поворачиваюсь на бок и дремлю. Потом мы обедаем. Пока едим, мальчик говорит, что я заболела, потому что у меня не было шарфа. Все горло открыто. А он дышал согретым воздухом через шарф. Говорит это так, что я понимаю — он чувствует себя виноватым. И откуда это в нем. Такая забота. Он меня почти не знает, мы даже не из одного дистрикта. Откуда и у тебя. После обеда я начинаю кашлять, что не очень хорошо. Прошу мальчика больше не выходить сегодня из пещеры и ложусь спать. Ночью все повторяется. Мальчик дает мне сразу две таблетки. Среди ночи несколько раз просыпаюсь, заходясь в кашле. Утром открываю глаза, когда только начинает светлеть. Тусклый свет расходится от входа в пещеру. Ребенок спит, свернувшись калачиком у меня под боком. Сейчас он выглядит еще меньше. Сын какой-то женщины, возможно чей-то брат. За эти дни мы не говорили о жизни в наших дистриктах. Но у меня было достаточно поводов убедиться — это хороший маленький человек. Которого Сноу отправил в ад. Думаю, этот мальчик на Арене стал олицетворением самого пугающего и мерзкого, что есть для меня в Играх. И я за него схватилась в надежде, что если уж не я, то этот ребенок вернется домой. Меня всегда задевало, когда на жеребьевке выбирали юных трибутов. В Дистрикте мы обязаны смотреть Игры, но я всегда старалась улизнуть на самом начале. Возвращалась, когда бойня у Рога заканчивалась. К тому моменту, как правило, младшие участники были уже мертвы. Но из года в год продолжают отбирать детей, у которых нет даже иллюзорного шанса. Есть ли шанс у этого ребенка? Если я умру, хотелось бы думать, что да. А решение в этот момент плавно оседает в груди, как перышки, которыми Рик играл в детстве, пока мы набивали подушку. Если каким-то чудом мы останемся на Арене вдвоем, я убью себя. Это будет мой протест. Самый юный, далеко не сильный физически и «недостойный» в глазах капитолийцев участник - станет Победителем. И пусть организаторы и другие придурки выпутываются из этого, как хотят. Но это всего лишь надежны. Надежны, надежды… на Арене нас осталось четверо. Двое сильных бойцов. Я, чудом досидевшая в укрытиях и несколько раз удачно сбежавшая от опасности. И мальчик. Мой напарник погиб вчера вечером, и сейчас я не собираюсь думать о его смерти. В полночь на небе загорелось фото парня из Первого дистрикта. Такого развития событий мы не ожидали. — Думаешь, она убила его? Девушка из Четвертого? — спросил мальчик. Когда небо погасло, он вернулся в пещеру и снова залез в спальник. Тени от костра бросают блики на его лицо, от чего он кажется румяным. Вообще, странная эта гора. Несмотря на один вход, здесь есть тяга, так что дым идет вверх. Наверху наверняка есть трещина. Еще в первый день мы проверили, что снаружи, учитывая погоду и совсем небольшой костер, дым незаметен. После этого я приказала себе успокоиться. Тут безопаснее, чем на открытой местности. А паранойя сгубила многих. — Не знаю. Думаю, она понимала, что он убьет ее, когда их останется двое на Арене. — Думаю, она решила не дожидаться. Она... плохая. Пыталась напасть на меня во время тренировок в Комплексе. И она убила Тейру, — он говорит о своей напарнице. Я чувствую, как он ежится под спальником. Хочу сказать ему, что мне жаль. Но финал приближается. Не хочу давать лишних поводов скучать по мне, если меня убьют или не убьют. — По крайней мере, теперь союза Первого и Четвертой нет. Думаю, до этого они нашли Восьмую. Возможно Восьмой был ранен, ты ведь говорил, что они ходили вместе, — стараюсь размышлять прагматично. Каждый из оставшихся для меня угроза. Они быстро перережут мое измученное горло. И убьют мальчика, — Хочется думать, что в добром здравии только девушка из Четвертого. Но лучше будем считать, что оба, и они охотятся по одиночке. — И они могут быть где угодно, — по взгляду мальчика можно сказать, он готов поверить, что они за нашими спинами. — Завтра утром будем уходить от горы. Она слишком заметная. — Тебе все еще плохо. — Я не умру ближайшие дни от пневмонии или что там у меня. А вот от их рук могу. Мальчик кивает. — Если мы останемся на Арене вдвоем, я тебя не убью. Ты же знаешь? — шутливо щекочу его за бок, чтобы спрятать серьезность этих слов. Он смеется. Оказывается, боится щекотки! На секунду становится просто ребенком. — Мы просто разойдемся. — уверенно говорит он, когда перестает хихикать. Я молчу. И вот, тут же подавляя новый приступ кашля, открываю глаза ранним утром еще одного дня. Дрова тихо потрескивают, догорая, становится холодно. Поворачиваю голову к мальчику — он крепко спит. Я лежу на спине, но он все равно жмется ко мне, едва ноги не закидывает. Последние два дня, приглядывая за мной, чтобы я не сгорела, он сам мало спал. Пусть отдыхает. Мне уже лучше. Встаю, стараясь не шуметь. Беру свой рюкзак и заодно топор. Чтобы осмотреться — сил хватит. Подпихиваю под мальчика спальник плотнее и выхожу на улицу. Да, эта часть Арены мне нравится намного больше. Касаюсь пальцами земли — она сырая и пористая. Невысокие растения и большие кусты, редкие, но ветвистые деревья. Снега нет, но этой ночью был дождь, и ребенок, не спавший ночью, набрал нам воды. Меня смутило, что распорядители расщедрились на дождь. Как будто хотят, чтобы мы здесь оставались. Еще одна причина, почему я хочу двигаться дальше. Не теряя гору из виду, иду в сторону более крупных ветвистых деревьев. Мы бы могли на них взобраться… Земля содрогается, будто от снаряда. Совсем рядом со мной. Пригибаюсь и оборачиваюсь в сторону горы. Хочу ослепнуть, чтобы не видеть это. Сразу мчу туда, где должен быть мальчик. Не смотрю под ноги, не моргаю. Это катастрофа, в центре которой ребенок. Магма течет с верхушки горы, поглощая все вокруг. Гора стала вулканом. Как бы я ни старалась бежать, лава быстрее. — Мальчик! — кричу я, видя, как она закрывает пещеру. Мальчик не вышел. Я не могу идти по лаве, я всего лишь человек. Стою и смотрю как ребенок, который был слишком хорошим для Арены, сгорает. Мое предчувствие сбылось. Я почти не слышу выстрела из пушки. Лишь текущая к моим ногам магма заставляет мои инстинкты взять управление. Бегу прочь, из-за дыма нечем дышать, облака красные. На меня падает несколько искр. Я кашляю, тушу искру на рукаве пальто, но ничего не чувствую. Перестаю бежать лишь когда магма останавливается, будто наткнувшись на стену. Я падаю на колени и вижу перед собой только серый, холодный, траурный цвет. Легкие скручивает, из-за пепла и бега кашель только усиливается. Механически откашливаюсь. Поднимаю лицо к красным облакам и закрываю глаза. Я не могу дальше. Я в шоке. Но вместе с тем начинаю чувствовать что-то горячее, намного жарче моей температуры. Ненависть. Колкая, ядовитая ненависть. Ей меня учила бабушка. О ней шепотом говорила мама, когда на свой день рождения позволяла себе немного выпить лишнего. Эта ненависть всегда была моей знакомой, но в раскаленной магме Арены она стала частью меня самой. Я оборачиваюсь на вулкан, он неестественно быстро затухает, словно еще раз напоминая о своей извращенной природе. Все в пепле и я в пепле. Хочу найти ближайшую камеру и кричать в нее. Рассказать, что думаю о тех, кто смог сжечь мирно спящего ребенка. Но молчу, стискивая зубы. Хеймитч мне объяснил, что бывает с недовольными. Я догадываюсь, что случилось с Хеймитчем. Не могу сидеть на месте, мне нужно идти, иначе я сойду с ума от увиденного. Образ мальчика стоит перед глазами и я машу головой, жмурюсь, стараясь вернуться в настоящий момент. У меня был план, ему и буду следовать. Иду дальше, где серый сменяется белым. Снова снег. Меня больше не удивляет то, как они извращают законы природы. Отрубаю от кустов ветки, небольшие, чтобы не было заметно. Сверяю тон с выбранным деревом. Очень схоже. Кое-как отряхиваю себя от пепла. Начинаю вязать ветки вместе, когда вижу планирующий парашют. Надеюсь, Хеймитчу есть что мне сказать. Хватаю парашют еще до того, как он успевает приземлиться. Почерк неровный, быстрый. два слова. «сражайся. прошу.» Руки холодеют. Хеймитч видит всю Арену, в отличии от меня. Мгновенно концентрируюсь на окружающем, но никого не слышу. Отхожу к дереву, чтобы прикрыть спину и раскручиваю контейнер. Горячий сироп, пахнущий ягодами, и бутылка воды, чтобы запить его. Полезно. Но это скорее предлог. Оборачиваюсь. Никого нет. Хочу бежать что есть силы. Но знаю, что не убегу. Сражаться или сдаться? Убить или умереть? Смотрю на нервные буквы Хеймитча. За моей спиной раздаются шаги. Легкие, крадущиеся, будто кошка ступает. Прячу бумажку в карман и говорю как ни в чем не бывало: — Пришла меня убить? — А ты как думаешь? — ядовито шипит она. Я высовываю голову из-за ствола дерева, и в меня тут же летит нож. Мимо. — Мы можем просто разойтись. — Нет уж, я хочу стать настоящим победителем. «Настоящий победитель», — какой бред. Она делает еще несколько шагов и останавливается. — Так и будешь там прятаться? — насмехается. Вспоминаю, что о ней говорил мальчик. Вспоминаю, как выглядит Хеймитч, когда перестает прятаться за цинизмом. Кулон в руках Элизы и запах в мастерской мамы. Принципы. Чего стоят мои принципы? Стоит ли моя жизнь ее жизни? Стоят ли мои принципы горя близких? Стою ли я горя ее близких? Как ты будешь жить дальше? Как-нибудь. Выхожу из-за дерева. — Вот она — я. В меня летит еще один нож, потом еще один, но мимо. Я передаю управление инстинктам. Она злится, сдувает со лба прядь рыжих волос. У нее глаза цвета бурлящей воды в отравленной реке. Она ранена, левая рука едва поднимается и перемотана. Еще один нож. Она поняла, как я двигаюсь — это видно по ее едкой усмешке. Вижу, как лезвие летит мне в живот, но в последнюю секунду бросаюсь в сторону, уходя влево. Дубленка распорота. Она не дает мне перевести дух, метая еще два клинка, целясь мне в грудь. Прогибаюсь. Последний задевает висок, и я чувствую кровь. Все равно. У нее остается всего один нож. Для рукопашного боя. Боевой, большой, острый. У меня в руках топор. Сражаться или умереть? сражайся. прошу. Я с диким криком несусь на нее, крепко вцепившись в рукоятку топора. Перед глазами темнота, мыслей больше нет. Все заканчивается быстро. Я отхожу назад, меня шатает. Гремит пушка. Смотрю на то, что сделала. Из ее головы торчит мой топор, река, совсем недавно бурлящая в ее глазах, теперь мертвая. Сглатываю. Меня тошнит. Выворачивает желчью у того же дерева, где я пряталась. Нельзя показывать им слабость. Потенциальный Победитель должен быть интересным. Хеймитч говорил, что имидж важен. Расправляю плечи. Расправляю послание. больше не понимаю значения этих слов. больше не могу вспомнить лицо человека, который их писал. больше не знаю, зачем я сражалась. Поднимаю несколько ножей. Забираю контейнер с сиропом. Смотрю на свой топор. Подхожу ближе. Берусь за ручку. Закрываю глаза и вытаскиваю свое оружие. Хлюпающий, мерзкий звук. Возвращаюсь к плетению веток. Кровь стекает по моему лицу, застилая мне глаза, мешая видеть. Вытираю ее рукавом дубленки. Когда с плетением покончено, ковыряю землю и наношу на открытые участки тела. Ладони, лицо, шею. На лице она смешивается кровью. Благодаря этому землю размазывать легче. Только сейчас замечаю, что моя дубленка тоже вся в крови. Раздвигаю дыру в ткани и замечаю под ней глубокий порез на животе, ближе к левому боку. Не думаю, что он опасен. И боли почему-то почти нет. Собираю вещи и лезу на дерево. Выбираю не самое удобное место, но соседние ветки хорошо закрывают меня с правой стороны. Натягиваю поверх себя сплетенные в одеяло ветки. Распрямляю ноги, укладывая их на стволе, и слежу, чтобы они не просматривались снизу. Любая ошибка может выдать меня. В рюкзаке вижу эластичные бинты. Забыла о них. Просто прижимаю бинт к ране и держу так. Достаю контейнер. Вода внутри остыла. Я не сплю. Мозг не отключается, будто забыл, как спать. Я слушаю звуки Арены, смотрю на небо так долго, что перестаю его видеть. Я будто на другой планете. А те, кто был важен, сейчас не больше крошечных звездочек в безграничной темноте. Мне все равно. Даже вой хищников больше не пугает. Я стала хищником. Тошнота и озноб поочередно накатывают волнами. От холода защититься нечем: спальник и термоткань сгорели. Но я не использую грелку, объективно здесь не меньше пяти градусов. Сироп от кашля помог, кажется, он сработал и в качестве жаропонижающего. Звучит гимн. Я закрываю глаза, вижу только отблески света. Да здравствуют новые сутки на Арене. Интересно, позволят ли организаторы пересидеть ночь? В конце-концов, при свете дня смерть лучше видно. Хотя зачем ждать утра, они могут устроить тут рассвет за пять минут. В кустах рядом что-то шевелится. Мне мерещится, что это убитая мною трибут пытается подняться. Смаргиваю наваждение. Плотнее прижимаюсь спиной к дереву. Рассвет загорается внезапно и ярко. Часа три точно прошло. Я щурю бессонные глаза. Арена реагирует на свет, будто добавили громкости на панели управления. Гора стала черной от лавы, тела рядом со мной давно нет. Нужно бы шевелиться. У меня нет еды и нет воды. Но я решаю подождать до обеда. Кто знает, может, они мне не понадобятся? Зачем лишний раз суетиться. Ближе к обеду начинается буря. На секунду я задумываюсь: они могут ее начать на любом участке Арены или только в близости от горы? Закрываю глаза. Какая уже разница? Достаю грелку, пока ветер еще не слишком сильный и устраиваюсь на дереве так, чтобы обхватить руками и ногами ствол. Высота подо мною смертельная. Я закрываю глаза и, прижавшись лбом к коре, начинаю ждать. Буря нарастает все больше. Меня кренит из стороны в сторону. Я разлепляю веки и опускаю взгляд вниз, пытаясь высмотреть, не прилагается ли к буре что-то еще. Внезапно вижу фигуру, заметенную снегом. Он движется в мою сторону. Хотя скорее идет наощупь хоть куда. Буря почти довела его до цели и теперь понемногу стихает. Я маскировалась, чтобы он меня не нашел. Моя маскировка улетела в неизвестном направлении. Все равно. Я так устала от всего этого. Буря превращается в легкий снегопад. Парень падает у противоположного дерева, опираясь о него спиной, и пытается отдышаться. Я же почти не дышу, затаившись. Заметит ли он меня? Он запрокидывает голову, обводя взглядом кромку деревьев. Его глаза округляются. Заметил. Два последних игрока смотрят друг на друга — какой момент. Цезарь наверняка сыплет комментариями. У него в руках тесак, лицо в гематомах — видно, что ему пришлось нелегко. У меня распорот бок. Кровь остановилась, но пришла боль. Добро пожаловать на финал. Он медленно поднимается, будто хочет рассмотреть поближе. — Не тяни время. Слезай. — Я не хочу с тобой драться. Просто сделай вид, что не заметил меня. Он ухмыляется, сплевывая алую кровь на белый снег. — Ты будешь сидеть на дереве, пока я буду драться с пумой или еще с какой херью? — Деревьев рядом много — выбирай любое и залезай. Но я не слезу. Еды и воды мне хватит на пару дней. — Ты врешь. Пожимаю плечами, решая промолчать. Он расстилает спальник под моим деревом и садится в него. Даже отсюда вижу, что он измотан. Его одежда промокла, буря была не такой сильной, как тогда, но явно этого хватило, чтобы лишить его остатков сил. Наверное, я должна волноваться, думать над стратегией, но, если честно, мне все равно. Возвращаюсь в прежнюю позу и продолжаю коротать время. Ветер шатает мое дерево — ясно, организаторам мой выбор не по душе. Снег немного усиливается. Становится холоднее. Слышу, как трибут матерится сквозь зубы. Он поднимается, достает тесак, пытается рубить дерево. Не выйдет, на это у него уйдет не один день. Он выбирает сейчас — лезть за мной или оставить меня в покое. Его взгляд пылает как у человека, который через слишком многое прошел, чтобы сейчас сдаться. Это ведь Восьмой дистрикт, он не профи, он просто пытается выжить. И он лезет за мной. Держится намного увереннее, чем я ожидала. Нас разделяет все меньшее расстояние. Я начинаю карабкаться выше, стараясь от него уйти. В какой-то момент он останавливается, как и я. Буря усиливается, мы оба еле держимся. — Спускайся. Ты все равно сорвешься. И он прав. Ветки уже прогибаются подо мной. Он все ближе, выше залезть не получится. Сейчас я стану добычей. Накатывает воспоминание об убитой трибутке. Я потеряла себя, стала убийцей, и теперь погибну — конец истории. И тут одна мысль будто включает меня: если я стала убийцей, я должна быть хотя бы жива. Моя семья смотрит. Действую как во сне. Будто это не мои руки. Бросаю нож. Он не знал о нем — это стало моим преимуществом. От неожиданности он вскрикивает. Не попадаю. Сразу же второй. Не попадаю. Но и этого хватает. Он теряет баланс, и с новым порывом ветра падает на землю. Я спускаюсь ниже, сжимая в руках последний нож. На его тело ложится снег. Он не шевелится, но пушки не было. Я прицеливаюсь, отпускаю от дерева одну руку и с воем, сильно бросаю последний нож. Звучит пушка. Мне кажется, будто эта пушка выстрелила по мне. На секунду я забываю, что должна крепко держаться, в этот момент дерево содрогается. Мои руки хватают воздух. Меня бьет о ветки. Я почти цепляюсь, но пальцы соскальзывают. Снег заканчивает. На Арене теплеет. В небе появляется планолет. Голос одного из организаторов разносится по Арене, но он звучит так далеко, что я не могу разобрать ни слова. Я не чувствую тела, лишь слезы, стекающиеся к волосам. Возле меня появляются врачи, но меня уже поглощает серое холодное небо.