И мир(не)рухнет

Сварив суп, я иду наверх. Примерно полчаса отмокаю в ванной. Пена из Капитолия, присланная Глориеттой вместе с другими средствами, напоминает невесомые облака. Похожие на те, что я видела под действием наркотического обезболивающего… Торможу эту мысль, переключаясь на дела насущные. Это глупо, но мне немного страшно возвращаться в дом Хеймитча. Вчера вечером и сегодня утром все было так легко, что теперь я боюсь изменений. Что, если он решит, что это может стать слишком дорогой ошибкой? Ведь, по сути, мы все только усложняем. Узнай правительство о нашей дружбе, и уже это могло бы иметь последствия, а отношения… я опускаюсь под воду в попытке спрятаться от неприятных мыслей за воздушной пеной для ванны. И наверняка мне нужно сказать о том, что Итан меня поцеловал. Итан… он не заслужил такого отношения. Выныриваю, машу головой и вылезаю из ванны. Хватит мыслей, пора собираться. Нахожу в шкафу длинную свободную юбку приглушенного зеленого цвета, белую льняную рубашку без пуговиц и поверх нее повязываю вязанный коричневый шарф крест-накрест, заправляя под юбку концы вместе с рубашкой. Волосы все еще влажные, но я решаю не ждать их полного высыхания и просто надеть капюшон. На часах пол шестого, мама скоро будет закрывать мастерскую, судя по звукам снизу, отец пошел ее встречать. При всей любви к матери, я бы хотела избежать с ней встречи сегодня. Внезапно останавливаюсь, будто меня током пронзило. – Черт. Черт, черт, черт, – я неосознанно решила остаться у Хеймитча. Будто меня кто-то приглашал. Будто мы хотя бы говорили об этом. Я даже никого не предупредила. – Какого черта с тобой происходит, Виктория Калидо? – я щурюсь на свое отражение. Значит, побуду у него пару часов и вернусь домой. И ничего чрезмерного. Даже если спать рядом с ним показалось абсолютно правильной вещью, в ближайшее время я не должна этого повторять. Но чувствую я себя при этом так, будто у меня из-под носа забрали самую вкусную во всем Панеме грушу в шоколаде. Я беру с собой две порции лентехаса и выхожу из дома. Свет в гостиной Хеймитча горит, но я негромко стучу в наверняка не запертую дверь и ожидаю, пока он откроет. Хеймитч улыбается мне, и я забываю, почему вообще беспокоилась. – Привет, – говорит он, пропуская меня и продолжая улыбаться. – Привет, – в тон ему отвечаю я. Я привычным движением вешаю пальто, потом ставлю еду на полку и собираюсь переобуться в тапочки, как Хеймитч вдруг останавливает меня. Берет за руку и крепко прижимает к себе. Я сразу же обнимаю его в ответ, и он зарывается носом мне в волосы. Чувствую, как мои ноги отрываются от земли на несколько сантиметров. – Привет, – снова повторяет он шепотом. И, кажется, почти мурчит. Я закрываю глаза и чувствую себя почти счастливой в этом темном, теплом мире. – Привет. Хеймитч ставит меня на землю, но не разжимает объятия. Мы стоим тесно прижавшись друг к другу некоторое время, пока я осторожно вожу рукой по его лопаткам, все еще не открывая глаз. Мир Хеймитча слегка оранжевый, теплый, надежный, мерно и уверенно дышащий, едва ощутимо шершавый из-за грубоватой ткани рубашки, сейчас пахнущий картошкой и совсем не пахнущий алкоголем. Кот недовольно мяукает, и мне приходится открыть глаза. – Мы снова здесь застряли, – говорю я, взглядом указывая на коридор. Хеймитч смотрит на меня, будто что-то обдумывая, но в итоге лишь кивает и растягивает губы в улыбке. Я наклоняюсь, чтобы погладить кота. Он сильно вырос, за чем я не наблюдала, по причине таланта в принятии неправильных решений. Параллельно говорю: – Я принесла испанского супа с чечевицей. Хеймитч забирает контейнер с полки: – Такой же, что ты готовила перед Рождеством? – Да. – Спасибо. А я запек картофель с мясом. Надеюсь, съедобно. Я улыбаюсь. – Очень хорошо. Я наконец переобуваю тапочки. Как раньше, не без помощи Хеймитча, которая теперь не обязательна, но по-прежнему очень приятна. Потом иду на кухню, говоря на ходу. – Так что, плотный ужин? За моей спиной Хеймитч хмыкает. Кот, услышав про плотный ужин, бежит впереди него, а в следующий момент начинает тереться о мои ноги. – Определенно плотный ужин, – говорит Хеймитч, взяв кота свободной рукой, чтобы он не путался под ногами. На столе уже стоят тарелки и приборы, на кухне заметно чище, а в небольшой бутылке из-под алкоголя веточки зимнего жасмина. Я в удивлении перевожу взгляд на Хеймитча: – Я немного ободрал куст старины Джо. С его разрешения, разумеется. Кот от них чихал, но это к лучшему, может перестанет на стол лазить. Хеймитч говорит с тщательно замаскированной неловкостью. Он продолжает стоять с контейнером в одной руке и котом в другой. До меня вдруг доходит, что опыта в подобных вещах у него ненамного больше моего. Его убитая девушка, потом пьяные встречи, о которых мне язвительно заявил Итан – вот и все, что было в его жизни. Я подхожу к нему, забираю контейнер и легонько целую в щеку. – Здесь стало еще уютнее, – меня переполняет нежность. Перед ужином мы наполняем миску кота, чтобы он нас не беспокоил. Хеймитч садится рядом со мной и разливает по бокалам красное вино. – Как все прошло? – спрашивает он, активно черпая ложкой. – Было приятно поговорить с папой по душам. Он не возражает, – я делаю паузу, предвкушая реакцию на следующие слова. – Ты получил его благословение. И он назвал тебя достойным человеком. Хеймитч на секунду замирает, растерявшись. А потом говорит так, будто находится на присяге, а не в собственном доме. – Я очень это ценю. Я буду стараться. Что-то в выражении его лица заставляет мое сердце сбиться с привычного ритма. Для него это действительно было важно. На мгновение сжимаю его руку. А потом перевожу разговор в более простое русло: – Только не назови его основа «сэр», на этот раз я точно не выдержу и рассмеюсь. Хеймитч лишь закатывает глаза в ответ. – Так значит, я могу не бояться праведного гнева твоего отца? – Думаю, он в ближайшее время зайдет к тебе, чтобы поговорить. Но скорее, он просто не против еще раз с тобой выпить. – С удовольствием. Я многозначительно щурюсь на него. Помню я их пошлую попойку. Отец еще день есть не мог, вот это экономия на продуктах. – Буду рад увидеться с твоим отцом, – Хеймитч строит как можно более невинное выражение, того гляди, взлетит ангелочком. Я лишь качаю головой, почему-то вспоминая младшего брата. Что один дразнится, что второй. Кстати о Рике… – Кстати, Рик хочет в субботу пойти в лес. Помогать уносить дрова после валки. – Да, я слышал, что в Шлаке люди мерзнут, и дома гнить начали. Если ты его отпускаешь, я пойду с ним. – говорит он как само собой разумеющееся. Я не могу сдержать нежности во взгляде. Я ведь еще даже не предложила. – Что? – спрашивает Хеймитч с улыбкой. Я быстро целую его в ямочку на щеке. – Ничего, – и снова возвращаюсь к нашему разговору. – Думаешь, это безопасно? – А что вообще безопасно в этом дистрикте? Но вместо того, чтобы отговаривать его от хорошего дела, давай просто сопровождать. Тем более, подобные штуки у него в крови. Я бы скорее удивился, если бы он не вызвался. Ты сама недавно носилась по дистрикту с волонтерской группой. Я хмыкаю. – Ну да, у нас вся семейка такая. Отец ведь получил ранение, когда напарника закрывал собой, он говорил? – Да. Но я прослежу, чтобы с Риком все было в порядке. Это почти безопасно для него, Вик. Я бы не вел его в настоящую опасность. Он берет меня за руку и сжимает, смотря на наши руки. – Я знаю. – С мамой еще не виделась? – Нет. Она в мастерской. Не обижаешься на нее за вчерашний визит? – Совсем нет. Она заботится о тебе. Я это понимаю. – Она была слишком груба. – Если бы моя дочь сбежала с помолвки к кому-то вроде меня…. У него полетели бы зубы. Минимум. Я морщусь. От всплывшей перед глазами картины и от очередного напоминания, какого Хеймич о себе мнения. – Мне ты причинил только добро, Хеймитч. Я не лежу сейчас под землей только благодаря тебе. Так что для меня ты самый лучший человек. Хеймитч закрывает глаза и стискивает челюсти. – Не хочу больше слышать о твоем теле под землей. – он поднимается, забрав пустые тарелки. – Никогда. Я нервно делаю глоток вина. Черт. Кажется, я задела его старые травмы. А учитывая, что нам было бы безопасней порознь… Его спина напряжена, пока он накладывает картошку. И я не собираюсь это так оставлять. Подхожу, кладу руку на плечо. – Прости, – я жмусь к нему, уткнувшись лбом в его лопатку. – Я просто хотела сказать, что очень тобой дорожу. Он стоит неподвижно несколько секунд, а потом поворачивается ко мне. – С тобой никогда ничего не случится, – его глаза стали темными, почти дикими. В голосе уверенность, но не ясно, кого он убеждает: меня или себя. Я осторожно кладу руку на его щеку и слегка поглаживаю. – С нами никогда ничего не случится. Я хочу прогнать страх в его глазах, виновницей которого стала. И я очень хочу его поцеловать. Закрываю глаза и касаюсь его губ. Уверенно, но осторожно, словно подтверждая свои слова. И этого почти хватает, чтобы забыть о картошке и вообще обо всем на свете. Но едва ответив мне, Хеймитч сразу же отстраняется. Он явно сдерживает себя. Темнота в его глазах становится другой. Мы снова садимся за стол, и я перевожу разговор в более спокойное русло. Картошка с мясом очень вкусная, я ем, пока не начинаю чувствовать тяжесть в желудке. Хеймитч напоминает о том, как сильно я похудела. И заявляет о намерении меня откормить, чтобы я стала выглядеть более счастливой. В ответ бурчу, что я не поросенок, чтобы меня откармливать. Хеймитч пьет не больше моего и это очень радует. Закончив с едой и вымыв посуду, мы перемещаемся в гостиную, на диван у камина. Это мое любимое место в доме Хеймитча. И я не позволяю воспоминанию о прощании с Хеймитчем здесь затмить это. Держа бокал в руке, кладу голову Хеймитчу на плечо. Он запускает руку в мои волосы, как делал это раньше. И от этого становится очень уютно и спокойно. Я слегка захмелела, а мысли в голове чудесным образом угомонились. Я скучала по этим ощущениям тишины в голове, которое наступает, когда я сижу рядом с Хеймитчем. И я бы хотела ни о чем серьезном сегодня больше не говорить. Но задолжала Хеймитчу пару ответов. И спустя некоторое время он спрашивает. – Как прошла твоя встреча с Итаном? – Он не расскажет. – Хорошо, – Хеймитч продолжает гладить меня по голове, и это действует на меня успокаивающе. – Мы больше не будем общаться. – Он был твоим другом много лет, – уверена, он поджимает губы. Я лишь вздыхаю, двинув плечами: – Был. И мне кажется, что то, как все закончилось, не должно менять годы нашей дружбы. Даже если сейчас он больше не хочет меня видеть. – Жизнь долгая, Вик. Он влюбится снова и успокоится. Кто знает, может ты еще даже погуляешь на его свадьбе. Хмыкаю в ответ – сейчас это невозможно даже представить. Чтобы меня пригласили на свадьбу Итана, после всего, что между нами было... Я признательна, что Хеймитч так спокойно и сдержанно говорит о нем. Не ставит условий. Я думаю, он действительно знает, что я не любила Итана. Просто он был частью моей жизни и сейчас я эту часть потеряла. Но будет ли он так здраво рассуждать, когда я скажу о поцелуе? Я тянусь рукой к его щеке и глажу теплую кожу. – Ты замечательный. В ответ Хеймитч едва ощутимо касается губами моего запястья, но и от этого легкого движения у меня бегут мурашки по телу. Я отпиваю вино перед тем, как сказать еще кое-что и подвести черту в истории с Итаном. Перемещаю руку ему на грудь, боясь почувствовать сбой в ответ на мои слова. И не поднимая на него взгляд, говорю: – Перед тем, как уйти, Итан поцеловал меня. И я ему позволила. – Ты этого хотела? – безэмоционально, абсолютно сухо, спрашивает он. – Нет. Господи, нет. Хеймитч молчит некоторое время. Дыхание его глубокое, а он сам будто враз застыл. Я вынуждена поднять взгляд, чтобы посмотреть на него. В глазах словно пляшут черти, они буквально горят. Чем-то древним и точно опасным. Хеймитч кладет ладонь мне на затылок и резко целует. Сильно, твердо, впервые прикусывая мои губы. Я плавлюсь под его руками и охотно прижимаюсь сильней, когда он притягивает меня к себе. Вся моя кожа гудит, и, кажется, я давно не дышу. Но мне абсолютно все равно. Кто знал, что он может так целовать. Я хватаюсь за его спину и инстинктивно тяну на себя, Хеймитч поддается, пока я не оказываюсь спиной в миллиметре от дивана, а потом отстраняется, выравниваясь вместе со мной. Я не могу собрать мысли и просто пялюсь, моргая. – Так он тебя целовал? Я быстро мотаю головой. Я не знала, что поцелуи могут быть такими. Мне становится холодно, как будто это странное тепло под кожей начинает замерзать, и я снова тянусь к Хеймитчу. Он останавливает меня в миллиметре от его губ. – Ты тянулась к нему так? – в его глазах довольство, и я начинаю злиться. – Нет. Я вообще не понимаю, зачем были эти недоотношения двух друзей. Поэтому, может ты прекратишь забавляться и поцелуешь мне? Хеймитч смеется и когда целует, я чувствую его улыбку. И я просто позволяю себе раствориться в этом. Более нежном и спокойном, но все равно теплом. Выныривая лишь когда слышу звон часов на стене, оповещающих, что уже десять вечера. – Черт, – шепчу я, глядя на часы. – Тоже потерялась во времени? – Хеймитч выглядит действительно потерянным и слегка растрепанным, наверное, как и я. – Ага, – я не могу сдержать улыбку, глядя на то, в какой беспорядок привела его волосы. Мне следовало бы вернуться домой. Не хочу злить маму еще больше. Но вместо этого продолжаю сидеть здесь, легко водя пальцами по ключице Хеймитча. – Я ненавидел этот дом, – внезапно говорит он, и я задерживаю дыхание, боясь спугнуть откровенность. – Они так радовались ему… а потом их убили. Я даже думал переехать, но вряд ли это что-то бы изменило. А потом появилась ты. Как к себе домой. Я помню, как ты в первый раз уселась на этом диване и начала выбирать пластинки. А потом Рик с Элизой... И я подумал, может у этого дома еще есть шанс. Или, знаешь, у меня... – он трет лоб, закрыв глаза. – Прости. Не слишком сентиментально? – Хеймитч… – мой голос ломается. Забрать его у одиночества, веселить его, обнимать его, быть с ним… Может, я действительно не зря выжила? Вряд ли абсолютное счастье доступно человеку с его прошлым, но если из-за меня он может не быть грустным, я буду с ним. Пусть я слишком молода, но кое-что знаю точно. Я очерчиваю его губы кончиком пальцев, потом обвожу подбородок, скулы. Я хочу быть с этим человеком. – Посадим к весне цветы в клумбе? И, думаю, нам нужно покрасить входную дверь, если ты не против. Звучит по-дурацки, но кроме этого только банальные слова в голове. Он кивает и лучики расходятся от его глаз. – Приноси свои вещи, если хочешь. И тебе не нужно спрашивать, чтобы остаться здесь как вчера или в отдельной комнате. Я краснею и отвожу взгляд. – Что? Хочется просто промолчать. Но как показывает практика, если я молчу, Хеймитч надумывает себе еще хуже. – Я подумала, что если буду спешить, ты решишь, что я какая-то…легкомысленная. Я не буду оставаться здесь в ближайший месяц. Хеймитч смотрит на меня, его глаза округляются по мере того, как я говорю. – Непостижимая девчонка, – он сгребает меня в охапку, я ухаю от неожиданности, но улыбаюсь. Мне нравится это. – Мы проходили это вчера. Я ждал тебя… полгода минимум, скажем так. А ты думаешь, я плохо отнесусь, если мы будем видеться дольше, чем несколько часов в день? – Значит, я могу оставаться у тебя время от времени? – сердце трепещет, будто перед исполнением заветного желания. Я выпутываюсь из объятий, поправляя волосы и подол юбки. – Конечно. Я не посчитаю, что тебя… легкомысленной. Ну и слово ты выбрала, – Хеймитч ведет плечами. – Потому что знаю, как ведут себя девушки легкого поведения. Чтобы ты ни делала со мной, у тебя не будет «легкого поведения». Я вздыхаю. Сам разговор меня немного смущает, но хорошо, что мы это обсудили. И, кажется, Хеймитч правильно меня воспринимает. – Так значит, – я хитро щурюсь. – Я могу сейчас тебя поцеловать и это не будет легкое поведение? Он улыбается и тянется ко мне в ответ, когда я обвиваю его шею руками, притягивая к себе. Домой я возвращаюсь около одиннадцати. Сейчас я замечаю минус такого близкого расположения наших домов. На этот раз мне требуется немного постоять на крыльце, чтобы успокоиться, перед тем, как зайти в дом. Небо чистое и звездное, изо рта идет пар. Я смотрю на дом Хеймитча и вижу, что штора на кухне отодвинута, а он наблюдает за мной. И явно забавляется. Ох уж эта довольная ухмылка. Я прикладываю палец к губам и притворно-недовольно шиплю на него. Когда я захожу в дом, в общем пространстве никого нет. Я тихо поднимаюсь по лестнице, надеясь просто лечь спать. Но дверь в спальню родителей открывается, разрушая мои планы. Мама выходит в ночнушке и халате, но по ней видно, что она еще не ложилась. – Ты была у него, – это не вопрос, и я не отвечаю. – Привет, – говорю я. Мы не виделись со вчерашнего вечера и, я надеюсь, сейчас все будет спокойней. – Привет, – чеканит она и добавляет: – Постарайся в следующий раз предупреждать, куда ты идешь и когда вернешься. – Я так понимаю, это касается только походов к Хеймитчу? – Это касается того, чтобы ты не вляпалась в неприятности. – Вряд ли я могу вляпаться в неприятности в доме Хеймитча, – мы снова это делаем. Но я не могу остановиться, отбивая ее словесные выпады. – В доме взрослого мужчины, который имеет к тебе интерес? – Насчет Итана ты так не беспокоилась. – Итан порядочный. С ним я не волновалась, что ты забеременеешь до брака. Мои щеки сразу же загораются то ли от гнева, то ли от смущения. – Господи ты боже ты мой… – Господи ты боже ты мой, – повторяет отец, появившись за ее спиной. – Двенадцатый час. Ни к чему посвящать в это детей. Ваше шипение на весь дом слышно, змеюки, – он кладет здоровую руку матери на плечо, смягчая свои слова. – Скажешь это, когда она тебе внуков приведет. – Я не кошка, чтобы «приводить». – А ведешь себя как кошка по весне! Я не успеваю открыть рот. – Триш, – отец смотрит на нее с укоризной. И я вижу по ее глазам – она понимает, что перегнула палку, – идем спать. Мама молчит, буравя его взглядом, но сдается. – Доброй ночи, Виктория, – холодного говорит она мне. – Надеюсь, завтра ты придешь раньше, чтобы мы могли поговорить. – Только если ты не будешь ее оскорблять, дорогая. – Спасибо, – шепчу я одними губами отцу и иду в свою комнату. Заваливаюсь на кровать в одежде и зло дышу, глядя в потолок. Я не позволю так со мной обращаться. Будто я совершила непростительное преступление просто выбрав быть не с тем, кого она одобряет. И ее слова насчет беременности… Было бы в чем меня подозревать. И уж тем более обвинять Хеймитча. Но все же я чувствую иррациональный стыд, будто она опошлила мою привязанность, буквально вываляла в грязи. Будто это единственное, что интересует меня. Я не знаю, как заставить ее понять, насколько важную роль играет в моей жизни Хеймитч. И я не думаю, что она поймет. Скажи мне кто, что я стану участницей подобного тривиального конфликта между матерью и дочерью – я бы не поверила. Я иду в ванную, потом переодеваюсь в пижаму и залезаю под одеяло, стараясь вернуть то ощущения покоя и довольства, которое у меня было еще час назад. Просыпаюсь от того, что у меня под боком кто-то примостился, положив голову на грудь. Элиза. Не открываю глаза, зарываюсь рукой в кудрявые волосы. – Привет, – шепчу я. – Привет, – она поднимает голову, наверняка глядя на меня, и мне приходится открыть глаза. Поворачиваю голову к будильнику. Только семь утра. Зеваю. – Отведешь меня в школу? – А Рик? Уже пару месяцев она ходят в школу в Дистрикт исключительно в сопровождении Рика, потому что она уже «взрослая» по ее собственному мнению. Учитывая, мое состояние в последнее время, я была не против. – Хочу чтобы ты. Я пристально смотрю на нее, приподняв бровь, пока она не прячет улыбку, уткнувшись лицом в одеяло, тем самым сдавая себя. – Ах ты хитрюга. – Ты сама говорила, мы должны выручать друг друга. – Утро с мамой – это не то, от чего вы должны меня спасать, – мне действительно не нравится, что наши разногласия затрагивают малых. Даже если они абсолютно спокойно это воспринимают. – Мама успокоится. Она всегда сначала злится, а потом прощает. Но лучше от нее держаться подальше пока она злится, – со знанием дела говорит Элиза. Может, она действительно не беспокоится. Ведь любые конфликты в нашей семье всегда решались. – Ладно, я с радостью отведу вас в школу, – я подмигиваю ей, и она хихикает в ответ. – У меня мало времени, Рик уже завтракает. Она вскакивает с постели, но останавливается на пол пути. – Сегодня не хочу колосок, хочу две гульки. Умоюсь, и ты меня заплетешь. – и уносится по своим делам, даже не дожидаясь ответа. Хотя это и не был вопрос. Я выхожу из дома вслед за малыми. Утро светлое и колкое, но я вдыхаю холодный воздух полной грудью. Еще один день в Дистрикте. Для меня он ощущается иначе. Пару месяцев спустя я пойму, что именно было особенным. Тогда я подсознательно позволила своей жизни продолжаться. Я лгунья, я убийца, я не вижу границ, принимаю неправильные решения, я слышу, как ярость бушует в моих венах, я не держу слово, я нуждаюсь в одобрении, я не сдержанна, я сломлена. Я люблю, я забочусь, я принимаю, я защищаю, я обнимаю. По этой самой земле ступали люди куда лучше меня, и намного хуже. Но раз сейчас мой черед, я позволю себе быть. Этот день хрупок, эта жизнь хрупка… кто знает, что будет дальше. Но сейчас я отведу малых, на обратном пути зайду в Котел, а после пойду к Хеймитчу. Постараюсь сделать его день лучше. А он сделает лучше мой. День за днем, пока мама не примириться с моим решением. Пока я, преодолевая гордость, попрошу прощения, ведь мои слова тоже были грубы. Пока у Элизы вырастет новый зуб, пока Рик начнет таскать еду для девчонки из параллельного класса, пока отец с Хеймитчем не заведут привычку играть в Го и пить чай, пока я наконец сошью платье для подруги, пока начнется весна. И дальше. День за днем. Куда бы это ни вело.