И мир(не)рухнет

Холодный, рациональный мозг знает – большинство вещей неизбежны. Как осень или смерть. Нет смысла злиться на время за то, что оно идет. И все же с каждым днем я злюсь все больше. Капитолий давно нашел способ омрачить самый теплый и щедрый период года в Дистрикте. Я помню это предчувствие, витавшее перед летними каникулами, – кто-то из нас не вернется в школу в сентябре. Даже учителя становились добрее. В духе Капитолия – выдернуть ребенка из семьи летом, когда сам воздух пропитан жизнью. Нет бы сделать это зимой. Может, из промозглой халупы было бы легче уходить. Особенно, если уже как несколько недель из еды только гнилое пшено. Демонстрация власти более очевидна, когда подсвечена теплым солнцем. Смотрите, вы боитесь Жатвы, вместо того, чтобы радоваться каникулам. Ну здорово ведь придумано? И даже Победители на это ведутся. Хеймитч начинает плохо спать с приходом лета. Часто я просыпаюсь от того, что рядом пусто. Тогда я спускаюсь вниз, нахожу его на кухне или на крыльце, веду в постель. Или чувствую сквозь сон, как мышцы у меня под ладонями деревенеют: Хеймитч видит кошмар. Не то чтобы я чутко спала, но подобные изменения мое тело улавливает каким-то магическим способом. Тогда я глажу его, осторожно возвращая в реальность. В его снах никто не способен на нежность, так что просыпается он быстро. Даже не пытается в меня вцепиться и не ищет под подушкой нож, который спрятан под моей частью матраса. Мы не говорим о предстоящей Жатве. Вернее, лишь поверхностно обсуждаем, что я должна буду делать как ментор – на этом все. Договорившись не позволять Капитолию отравлять наши дни в Дистрикте, мы стараемся этому следовать. Мы вместе, как бы при этом ни было тяжело. Я знаю, опасно. И это еще одна причина для страха Хеймитчу. В этом году, наверное, основная. Быть в позиции проигравшего, год за годом теряя своих трибутов, было для него привычно. Но в этом году он впервые в позиции уязвимого. Я отвлекаюсь на мысли и задеваю ножом кожу на пальце. Линия на указательном пальце не глубокая, но мгновенно краснеет, наполняясь кровью. – Черт, – откладываю луковицу и сую палец под воду. Перед глазами пролетает муха. Окно открыто, но духота все равно ужасная. Чувствую, как по шее стекает капля пота, выбившаяся прядь липнет. Белье за окном висит неподвижно, ни намека на ветер. Муха садится на шкафчик, справа от меня. Тяну вторую руку к мухобойке, когда крышка кастрюли начинает подпрыгивать. – Господи ты боже ты мой, – злюсь я и вытаскиваю руку из воды, чтобы поднять крышку и прикрутить огонь. Вытираю потную шею полотенцем и оборачиваюсь. Встречаю взгляд Хеймитча, откровенно забавляющийся. Стоит тут весь такой... из себя. Продолжает пялиться, будто это единственное его занятие на этой раскаленной земле. – Виктория Калидо в своей естественной среде. – Он явно находит это потешным. Задира. Обхожу стол, специально виляя бедрами и не отрывая от него взгляд. Хлопаю кухонным полотенцем по его плечу и иду в ванную, не сказав ни слова. Включаю холодную воду и опираюсь об раковину. Жара злит. А тот факт, что уже двадцать восьмое июня – особенно. Достаю из аптечки кусочек бинта и прижимаю к пальцу.  Потом обдаю лицо и шею холодной водой. Даже хлопковая ткань легкого платья ощущается душной. А раскрасневшимся щекам явно не идет голубой. Хеймитч тихо открывает дверь, и я ловлю его взгляд через зеркало. – Если ты не прекратишь ходить в таком виде… – я тычу в его отражение пальцем, но не заканчиваю предложение. – Бесишь. До чего же самовлюбленная ухмылка! Разве что мышцы не начинает напрягать. Вместо этого сует руки в карманы светлых брюк и облокачивается о дверной косяк. С наступлением духоты Хеймитч повадился ходить по дому без рубашки. И меня откровенно бесит, что слегка влажная, разгоряченная кожа оказывает на меня такое влияние. – Что, если не прекращу? – он с вызовом поднимает подбородок. Я подхожу к нему вплотную. – Я тоже начну так ходить. – Не станешь. – Посмотрим. – И целую его быстрее, чем он успевает что-то ответить. Тягуче и, совсем слегка, собственнически. Касаюсь его груди пальцами, упругая кожа обдает жаром мои слегка остывшие руки, немного надавливаю на его затылок, не позволяя отстраниться. Но когда кто меня слушал! Хеймитч разрывает поцелуй, убирает мои руки и внимательно смотрит на левую. – Ты поранилась? – Ты ведь тоже был на кухне. – Я зашел, когда ты пыталась парализовать муху взглядом, – его голос теплый, он отнимает бинт от ранки. – Ничего, кровь уже перестала. Я сминаю бинт и бросаю его в корзинку у раковины.  Он хмуро смотрит на мой палец еще несколько секунд, прежде чем отпустить. Будто это что-то большее, чем крошечный порез. – В гостевой спальне сейчас прохладнее всего. Полежи, – он ведет рукой по вене на моей шее, накручивает на палец выбившийся локон. Я действительно с удовольствием сейчас полежала бы. – Мне нужно доготовить. – А что ты готовила? – Фрито Майоркин. Нашла в бабушкиной книге. – Что именно там фрито? Я хмыкаю. Хеймитч уже привык к хитрым названиям, ведь несколько месяцев назад я принялась активно возрождать испанскую кухню в нашем доме. И в соседнем. – Печень и сердце ягненка, в нашем случае барана, с картошкой, луком, перцем, баклажанами и морковью. Но перца нет. Хеймитч хмурится, стараясь запомнить. – Я что-то придумаю. Я легко улыбаюсь, молчаливо выражая благодарность. Целую его в щеку, прежде чем обойти. – Просто докинь к мясу и картошке на сковороде, лук посоли. Так поедим. – Не сомневайся в моих способностях. – Он притворно хмуро смотрит на меня. – И не подглядывай. – И в мыслях не было! Качаю головой, продолжая улыбаться. Хотела бы ответить что-то типа, что от вида его обнажённого торса на кухне меня точно тепловой удар хватит, но молчу. Ни к чему подпитывать его довольство собой. Поднявшись в более прохладную комнату, заваливаюсь на кровать поверх пледа и шумно вздыхаю. Уже прошла половина шестого дня до Жатвы. Раньше я считала месяцы до Игр, потом недели, а теперь половинки дней. Будто от этого есть толк и время замрет, если я буду достаточно внимательно за ним следить. Конечно, никто из нас не окажется на Арене, но внутренний протест при мысли о четвертом июля буквально тянет за ребра. Зимой Жатва казалась такой далекой, и вот, мы за пять дней от нее. Жизнь за эти месяцы стала чуть более понятной. Я постепенно перебралась к Хеймитчу, плавно приучала семью, что я все больше времени провожу в соседнем доме, а Хеймитча к мысли, что земля не разверзнется у него под ногами, если мы станем жить вместе. Примирила с этим маму, которая, очевидно, никогда не сможет увидеть бумажки из мэрии, подтверждающую наш союз, и разобрала по крупинкам башню страхов Хеймитча. Также я постепенно вернулась к работе, наконец набравшись смелости и отпустив свой мозг. Сейчас я по большей степени занимаюсь ремонтом одежды. Возможно, однажды вернусь к настоящему творчеству, но пока об этом просто не думаю. Весной мы занялись клумбой возле дома, так что теперь в ней не валяются бутылки и не буяет трава. Теперь там растет зелень, морковка и несколько кустов помидоров. Совсем небольшой огородик окружают цветы. Хеймитч вместо них посадил бы еще чего-нибудь съестного, но мне хотелось цветник. А Хеймитчу хотелось, чтобы мне всё понравилось, поэтому мы посадили немного эхинацеи, монарды и сангвинарии. Эти растения в Дистрикте используют для недугов, так что они не совсем уж бесполезные. Оказалось, что копаться в земле довольно приятно. Не то чтобы у нас был опыт – в Шлаке у моей семьи не было своей земли, а Хеймитч последние годы явно не интересовался садоводством. Так что когда посаженное начало прорастать, это было сродни чуду. Хеймитч любит растения, несколько раз я слышала, как он разговаривает с базиликом. Наверное, некоторые вещи растениям или животным рассказать проще. Кот вырос в своенравную животинку. Он каждый день мигрирует между двумя домами, спит и ест там, где ему больше понравится. Больше всего он привязан к Елизе. Будто помнит, как она спасла его маленьким. Или просто потому, что она «тайком» тычет ему еду со своей тарелки под стол. Наши с родителями взаимоотношения спас один разговор в конце февраля. Хеймитч, не выдержав напряжения, косых взглядов моей мамы и того, как это сказывается на мне, одним вечером пошел в их дом, попросив не идти следом. Я проторчала у окна больше часа, пытаясь понять, что там происходит. Никто не кричал. Малые были наверху, там свет горел. Я не знаю, о чем они говорили, Хеймитч так и не рассказал, но стало лучше. Мама перестала воспринимать в штыки все, что касалось Хеймитча. И это было уже хорошо. Лучше, чем я могла ожидать, учитывая, как ядовито она говорила до этого. Внезапно слышу, как на кухне что-то громыхает и, кажется, падает. В душе надеюсь, что это не Хеймитч упал. Сама не двигаюсь. Разберется. В итоге ужин получается действительно вкусным. Жара понемногу спадает, и мы открываем окна настежь, чтобы впустить вечернего воздуха. После ужина Хеймитч предлагает сделать сангрию, но я не хочу пить. Мне и без этого сейчас очень комфортно, тихо в голове и спокойно в груди. Хеймитч легко соглашается и этим вечером он тоже трезв. Я, боясь спугнуть, не говорю ни слова касательно того, что он начинает пить все меньше, спокойно отказываясь, как сегодня. Только целую его в щеку и жмусь к нему плотнее прохладным после душа телом. Решив, что этого все равно недостаточно, с ногами забираюсь на диван, перекидывая ноги через его колени, и просто молчу, наслаждаясь вечером и прохладой, которая наконец начала пробираться через открытые окна. Разморенно черчу линии на его ладони, слушая, как мирно бьется его сердце. Ближе к одиннадцати ложимся в постель. Хеймитч надевает пижамные штаны и футболку, я – длинную ночнушку без рукавов. Хеймитч оказался действительно достойным человеком. Настолько, что у меня зубы сводит. Он продолжает раз за разом останавливаться, стоит поцелуям приобрести конкретный смысл. А я хочу чувствовать его тело и поражаюсь его воле. У него ведь самого жилы сводит. И видя, как он сдерживается, злюсь еще сильнее. Абсурдная ситуация, учитывая, как много на нас грехов. Он точно единственный мужчина, с которым я хочу быть. И раз уж мы не можем узаконить брак, что для него явно имело бы большее значение, чем для меня, зачем ждать? Но он ждет, и я подчиняюсь. Принимаю правила вот такого странного совместного проживания. Надеюсь только, что он сам знает, какого именно момента ждет. И знает, что значит это его «сделать правильно». А мое тело медленно сгорает. Мое тело знает, что делать и ведет меня каждый раз, когда поцелуи становятся особенными. Это инстинктивное знание, как и то, как нужно уворачиваться от ножей. Но Хеймитч каждый раз меня останавливает, убеждает, что тоже этого хочет, будто я сама не чувствую, а потом обнимает, и мы ложимся спать. Бесит. За два дня до Жатвы начались дожди. Затяжные, тяжелые, парализующие. Внезапные, будто сама природа в конце концов не выдержала и пролилась на землю скорбью по еще не умершим. Я бы сказала, что это символично. Но символизма, как и смысла, в этом всем нет. Просто дождь, просто еще двадцать трех детей убьют. С наступлением вечера в доме поселяется тишина, прерываемая лишь стуком дождя по металлическим подоконникам. Наверное, нам нужно держаться вместе. Но мы и держимся. Просто сейчас в разных комнатах. Хеймитч чем-то занят в кабинете, предназначенном для хозяина дома. Я пью вино в гостиной. Ну, как пью. Скорее тлею в грядущем и прошлом, закинув ноги на спинку дивана и свесив голову вниз. На полу стоит бокал. Волосы достают до пола, юбка, которая обычно почти касается пола, свисает со спинки дивана вместе с босыми ногами. Спустя год после моих Игр я почти оправилась после травмы. Физической, по крайней мере. По моим душевным травмам завтра протопчутся. И страшно, что я сделаю что-то не так и наведу гнев на семью, и сложно будет не проявить глубину моей к Хеймитчу привязанности, и трудно будет удержаться, чтобы не обезболиться в хлам, ведь так можно наговорить лишнего, и абсолютно точно не хочется садиться в тот поезд в компании двух новых жертв. К горлу подступает ком, когда я думаю, что видела их в коридорах школы. А теперь буду ментором. Я закрываю глаза, чувствуя, как начинают неметь ноги из-за нехватки кровообращения. Вот бы с чувствами можно было бы поступить так же. Скрипит паркет, Хеймитч спускается со второго этажа. Переоделся в рубашку и брюки для улицы. Я хмурюсь, пытаясь вспомнить, куда ему может понадобиться идти в такую непогоду. Кот, до этого спавший в кресле, тоже поднимает голову. – Ты чего так лежишь? Чтобы смотреть на него, нужно опускать глаза, это непривычно. Но даже перевернутым он выглядит… хорошо. – Могу себе позволить. Куда ты собираешься? Он как будто немного замялся. Странно. – Успела опьянеть? – просто вопрос. – Нет. Даже вино не пьется. Я вздыхаю и касаюсь костяшками ковра, вытянув руки. Он немного наклоняется. – Мне нужно… я бы хотел у тебя кое-что спросить. – Я приподнимаю голову, но он все еще выглядит неестественно… неуверенным. Господи ты боже ты мой. – Что случилось? – сбрасываю ноги и совсем не элегантно переворачиваюсь, садясь. – Что это? –  указываю на деревянную шкатулку в его руке. Хеймитч все еще нависает надо мной и молчит. – Хеймитч, сядь, пожалуйста, и расскажи уже, что случилось. Я правда стараюсь не накручивать себя. Он садится рядом, поворачиваясь ко мне, ведет плечами, будто пытаясь сбросить волнение, вспомнить, кто он вне этого момента. В его взгляде проступает привычная уверенность. – Итак. – Итак, – повторяю я тем же тоном. – Не дразнись. – Он щурится. – Итак. Здесь кое-что есть. Я сначала сам не понимал, зачем сохранил все это, но потом понял. Я тяну руки к шкатулке. Хеймитч отдает ее мне и опускает взгляд на свои пустые ладони. Он продолжает говорить, пока я открываю. – Ты тогда была совершенно несносной. Не то чтобы ты перестала. Противоречила мне все время и эти твои штуки, когда ты внезапно говорила что-то искреннее… Он пытается подобрать формулировку, но я уже почти не слышу. В шкатулке лежит бабочка-брошь, которой я проткнула кожу перед парадом трибутов. Прядь моих волос. Похоже та самая, срезанная Хеймитчем, когда я пришла просить о помощи на Играх. Но ведь мы в те дни едва знали друг друга, и он сразу дал понять, что я ему не нравлюсь. Хочу поднять взгляд на Хеймитча, но не могу оторваться от шкатулки. Пустая ампула от антибиотика, которым я его спасла. Я так легко могла его потерять... Несколько раз моргаю, беря отголоски прошлого страха под контроль. На дне шкатулки листок, еще не развернув, узнаю его. Портрет Хеймитча, который я нарисовала в больнице. Невольно прижимаю шкатулку вместе с содержимым ближе к себе. Вещи, о которых я почти забыла. – Ох, Хеймитч. Он не склонен говорить о чувствах, но эти вещи говорят за него. Перед тем как заговорить, он хмурится и моргает, будто сам не ожидал, что откровенность будет даваться ему так тяжело. – Я почувствовал, что что-то произойдет, когда пришел в твое купе, чтобы забрать бутылку. Сердце глухо ухает. Так это не Эффи в ночь после Жатвы убрала бутылку и остатки мяса и укрыла меня… Хеймитч продолжает. – Собирался забрать, чтобы ты не напилась в хлам, но ты уже все выпила и спала. И ты была… В общем, да. Я определенно почувствовал что-то еще кроме, ну, знаешь, привычной...ярости и тоски. Да, ярости и тоски. Он берет меня за руку, а я так сильно его люблю, что едва могу дышать. – Ты не спрашивала. Ни одного гребанного раза. Просто взяла и перевернула мою жизнь. Так легко, что я и сам не заметил. А потом ты ушла. – Я…. – Ч-ч-ч-ч. Дай сказать, я готовился. Если бы ты не ушла, до меня бы еще долго доходило. Как я по тебе страдал… Такая размазня, – он криво усмехается, явно смущенный. – Потом ты вернулась и снова перевернула все. Но вот, что я хотел сказать. Переворачивай сколько хочешь. – Он сжимает мою руку в ответ. – Только будь со мной, пожалуйста. Я не готовилась, у меня нет слов. Только сердце, выскакивающее из груди и счастье, что я могу быть с ним. Что бы мне за это ни было в будущем. Я не выдерживаю и тянусь к нему, обнимаю крепко, слезы начинают скатываться по щекам. – Я так тебя люблю. Кажется, я больше не сижу, а жмусь к нему всем телом. Но я не перестану, пока он этого хочет. Насколько же это многогранный, сильный и надломленный человек. – Я не задал вопрос, – вспоминает Хеймитч, начиная что-то искать, и я немного отодвигаюсь. Он достает что-то из кармана. Время замедляется, но в этом больше нет опасности. Он стискивает в руке маленькую деревянную коробку и медленно опускается на одно колено, не отрывая от меня взгляда, проверяя реакцию. – Виктория, станешь ли ты моей женой? Я таращусь на него, не веря в происходящее. Мой самый любимый человек держит передо мной кольцо. Это может означать только одно, но… – Нам ведь нельзя… – Я нашел лазейку, – морщинка на лбу становится заметней с каждым мгновением, будто он сомневается в моем ответе. До меня доходит. Господи ты боже ты мой! Он ведь действительно сомневается! – Да! Конечно, черт побери! Я целую его быстрее, чем до него долетают слова. Он хочет, чтобы я была его женой. Я могу остаться с ним на всю жизнь. Сердце колотится, я хочу смеяться и не успеваю дышать за поцелуем. Опускаюсь к нему на пол, не отрываясь. Поцелуй другой, он будто заявляет права каждым движением, крепко прижимая к себе, но внезапно останавливается. – Я не надел кольцо. Я не выдерживаю и смеюсь от абсолютного счастья, щекочущего под ребрами. Хеймитч улыбается так светло, и я хочу запомнить это мгновение навсегда. Вытягиваю правую руку, наконец разглядывая кольцо: оно из светлого метала, неброское, с небольшим прозрачным камнем. Красивое. Хеймитч осторожно держит его между пальцев и, еще раз посмотрев на меня, надевает. Я прерывисто выдыхаю. Его взгляд меняется, становится абсолютно серьезным. Говорит медленно, как произносят клятву: – С этой минуты и до конца моей жизни. Он целует меня. И в это мгновение части моей жизни наконец соединяются. Все правильно. Через несколько минут он поднимается, утаскивая меня за собой, не переставая улыбаться. – Куда? – В спальню. Я оступаюсь. – Не для того, о чем ты подумала, смешная девчонка. Я поднимаюсь за ним на второй этаж и смотрю, как Хеймитч открывает окно, дождь почти закончился. Он достает из горшка с цветком маленький камушек. Я подхожу ближе. Хеймитч бросает его и попадает точно по железному подоконнику второго этажа. Малые высовываются в окно мгновенно, будто этого и ждали. Я расплываюсь в улыбке и качаю головой, понимая, что именно сейчас происходит. – Да? – кричит Рик. – Да! – отвечает ему Хеймитч. Элиза пищит, Рик победно машет кулаком и прижимает к себе Елизу, готовую унестись юлой по комнате. Хохочу, глядя на этих троих, пока Хеймитч подтаскивает меня к окну и поднимает мою руку, показывая кольцо. – Вот! Он абсолютно горд собой. Я продолжаю хохотать. Малые исчезают из окна, и Хеймитч снова куда-то меня тянет. – Пошли, иначе твоя семья сейчас будет здесь. – Семья? Я иду за ним, радость сменяется тревогой. Вряд ли у родителей будут такие же эмоции. – Очевидно, что я просил руки у твоего отца, – говорит Хеймитч, пропуская меня в коридор первой. Папа дал благословение! Мы только выходим на крыльцо, как малые уже бегут к нам. За ними идут родители. Все как в кино о счастливых людях, в которое я случайно попала. Нас обнимают, Елиза цепляется в меня и что-то тараторит, слышу свободный смех Хеймитча, вижу, как подходит отец, чтобы обнять меня и пожать Хеймитчу руку. Этот гомон, эти объятия… Моя мама, кивнувшая мне и коротко, одобрительно улыбнувшаяся. Солнце внезапно выходит из-за туч, освещая Хеймитча. Как тогда, на Жатве, за секунду до того, как мое имя прозвучало. Но теперь все по-другому. Теперь мы будем в порядке. В Дистрикте скорбь всегда тесно переплетается с радостью. Вот и мы устраиваем семейный ужин в преддверии Жатвы. Родители приглашают нас за уже готовый стол, и я понимаю, что о намерении Хеймитча знали все, кроме меня. У меня немного кружится голова, окружающее будто стало другим, немного поблескивающим, воздух легче. Я то и дело перевожу взгляд на Хеймитча, просто чтобы убедиться, что он не растворится в пространстве. Жизнь была такой безнадежной ровно год назад, такой сломанной сразу после Игр, и такой запутанной во время Тура, и вот мы здесь. Беззаботные малые, отец, дающий полушуточные наставления, кольцо на моем пальце. Уютный вечер в доме родителей и наш с Хеймитчем дом по соседству. Дивный, странный мир. Все порываюсь спросить у Хеймитча, что за лазейку он нашел, но не хочу портить момент. Если он сказал, что все устроит, значит так и будет. Я перебираю шерсть кота, усевшегося у меня на коленях в ожидании еще одного кусочка. Пытаюсь напитаться теплом сегодняшнего вечера, чтобы хватило на несколько следующих недель. Мы уходим домой, когда уже темнеет. Хеймитч забрасывает руку мне на плечо и тихонько мурлычет что-то себе под нос. Я обнимаю его за талию, едва заметно улыбаясь в звездное небо. Дойдя до крыльца, сажусь на ступеньки и киваю Хеймитчу на место рядом с собой. – Что такое, устала? – Нет, – переплетаю наши пальцы и обвиваю предплечье второй рукой. Подбородок идеально ложится на его плечо. – Просто не хочу, чтобы этот день заканчивался. – День, когда я закончил испытательный срок, – хмыкает Хеймитч, прижимая меня ближе к себе. – А? – Я, между прочим, беспокоился последние полгода. Тебе могло не понравится жить со мной. Я, знаешь ли, достаточно разочаровывающая личность, – он пытает звучать несерьезно, играет голосом. – В общем, я решил, что сегодня будь что будет, или у меня случится инфаркт от перенапряжения. Я открываю рот, не зная, что сказать. Кажется, у меня челюсть отвисла. То есть все это время, пока я просто жила с ним, будто это сама естественная вещь в мире, он что, старался завоевать меня? Я жмурюсь и трясу головой. Бред какой. Как он мог сомневаться все это время? Но, кажется, последний раз я сказала, что хочу быть с ним, когда сбежала к нему от Итана. Сказала, будучи в не очень стабильном эмоциональном состоянии, прижатая перспективой брака с Итаном. У меня явно плохо получается выражать свои чувства словами. Заботится, целовать – да, но не словами. Это нужно исправлять. – Я хочу быть с тобой, – медленно и четко произношу я. – Ты никогда меня не разочаровывал. Я подумать не могла, что когда-либо смогу так кого-то полюбить. Я очень сильно тебя люблю. Он смотрит на меня не моргая. Буквально чувствую, как в нем укладываются эти слова. Медленно и тихо, как ночь перед нами. – Хорошо, – шепчет он, сглатывая. – Это хорошо. И обнимает меня, целуя куда-то в волосы. Это ничего не меняет. И одновременно меняет все. Я будто нахожу внутреннюю опору, меня перестает раскачивать из стороны в сторону. Кольцо я, конечно же, надела на указательный палец левой руки, чтобы было не понятно его значение. Оно стало своеобразным напоминанием, что какими бы ужасными и выматывающими ни стали следующие несколько недель – мы вернемся домой к нашей жизни. Даже если кажется, что помимо кошмара Капитолия и Арены, над которой в данный момент горит кроваво-красный закат, в мире больше ничего не осталось – листья растений в нашем саду сейчас освещает теплое закатное солнце Дистрикта. Я стискиваю руку Мэгз, смотря, как тело ее трибута превращают в сплошную кровавую кучу. Трибут из Первого продолжает бить тесаком, хотя в этом уже нет необходимости. Мэгз в ответ сжимает мою руку и отрывает взгляд от экрана – мудрый и печальный. – Ничего, милая. Он умер после первого удара. Она утешает себя тем, что он не мучался. И я должна поступить так же. Я киваю, понимая, что сейчас не время говорить, что я восхищаюсь ею. Несколько мгновений она смотрит перед собой, тихо примиряясь с его смертью. Эту тишину нарушает только дурацкий голос диктора. Сидящие рядом менторы – Сидр, Бити, Вайресс и Хеймитч – молчат. В дальнем кресле спит пьяным сном Кензи. Мы, не договариваясь, время от времени встречаемся в общей гостиной. Я уже знаю, кому где нравится сидеть. Иногда здесь никого. Иногда только Вайресс, тихонько пошатывающаяся из стороны в сторону, будто пережитое ею тянет ее за позвоночник. Иногда Рубака и Сидр, играющие в карты под фон трансляции с Арены. Все, что их заботит – кто победит в их игре. Они прячут за улыбками свои чувства, не знаю, кто их к этому приучил, но выглядят они от этого совсем похожими. – Вы каждый год отделяетесь от остальных менторов? – спрашиваю я, намекая, что это может выглядеть подозрительно. Мы с Хеймитчем неспешно идем по парку, достаточно далеко от комплекса. Еще один способ побыть вместе, не привлекая внимания. – Уж лучше сразу табличку повесить: «сообщество несогласных победителей», – шутит Хеймитч, а я оглядываюсь, не слышал ли кто его выпад. – Не вертись, нас окружают идиоты. Им все равно. Хеймитч тычет фигу проходящему мимо капитолийцу. Он кривится, явно узнав нас, но уже не в восторге от этого. – Обычно мы не проводим время вместе так часто. Считай этот год твоим посвящением. Они присматриваются. И своего рода заботятся о тебе. Немного. – Их ты попросил приходить? – нахмуриваюсь и замедляю шаг. – Помочь мне адаптироваться? Не хочу быть слабой. – Нет. Победителям до чертиков скучно, – он тянет эту фразу. – Каждый год одно и тоже. Все те же лица. Поэтому когда я подтвердил твою роль, они захотели на тебя посмотреть. – Я думала, они друг другу нравятся. – Иллюзия общности была слишком заманчивой. Хеймитч добро усмехается, как человек, который абсолютно точно примирился с реальностью. – Они привыкли друг к другу. И знают, что друг от друга им никуда не деться. Если понадобится – будут защищать. Но не забывай, что это лучшие игроки. И далеко не каждый из них сохранил крышу в целостности. – Но это не мешает тебе считать Кензи своим другом. Хеймитч приподнимает бровь. – Ой, все очевидно, – я закатываю на него глаза. – Как бы вы ни задирали друг друга. И Рубака тоже твой друг. – Даже если и так, все равно все отбитые, – Хеймитч говорит это как неопровержимый факт. – Наверное, Цециллия единственная нормальная. Может, еще Помпей Лярго. Он сбросил на Брута обязанности ментора. Брут был только за, кровожадная скотина. Создает скульптуры для Капитолия, из-за таланта его особо не трогают. Справа нас объезжает женщина в обуви с колесиками, а за ней мужчина в такой же. Я невольно смотрю им вслед. Странное занятие. – Я бы хотела пообщаться с Цецилией. Почему вместо нее в этом году приехал Вуф? Хеймитч враз мрачнеет. – Она приезжала на зимний бал в Капитолий. Просто предлог, чтобы увидеть Битти. Они хорошие друзья. Тогда она была на втором месяце беременности. – Черт. – Я замедляю шаг, будто так могу остановить то, о чем он рассказал. – Я тоже так сказал. Похоже, Цециллия надеется, что Битти убедит ее, скажем так, принять правильное решение. – А правильное решение для победителя в такой ситуации – аборт, заканчиваю для себя в голове я. – Она сохранила беременность. Новость об этой беременности вызывает у меня страх, как страшное пророчество, которое должно сбыться. Наверное, этот страх отражается на моем лице, Хеймитч легко касается моего запястья. – Как Битти мог это поддержать? – мы выходим к фонтанам, шум воды почти заглушает мой шепот. У Битти был ребенок, убитый во время Квартальной Бойни. У Полли Такер тоже, единственная дочь, почти пережившая возраст участия – ее выбрали в 17 лет. Очень «неожиданное» совпадение. У Сильвера ди Мокка есть ребенок. И, судя по всему, он заключил сделку со Сноу, так как прямо перед первой Жатвой своего сына переехал в Капитолий. Не хочу даже представлять условия этой сделки. – Надежда, наверное. – Он достает из кармана пиджака флягу и делает большой глоток. – Вдруг Цециллии повезет. – Хеймитч садится на ближайшую лавочку, тяжесть разговора будто мешает идти. Я устраиваюсь рядом на достаточном расстоянии. – Вдруг, когда ее ребенку исполнится одиннадцать, Игр уже не будет. Или ее ребенок победит. Мы надолго замолкаем, думая об одном и том же. Том, чего у нас быть не может. То, что могло бы быть, будь мы двумя обычными людьми. То, что является естественным продолжением любви. Хеймитч был бы чудесным отцом. Хеймитч никогда не будет. Говоря о Цециллии я перевожу в сознательное истину, которую знала с самого начала – я не позволю себе забеременеть. Хеймитч не переживет, если однажды нашего ребенка выберут. Я не смогу жить, каждый день боясь этого. – Может, однажды… – тихо начинает он, и я подхватываю, видя растерянность в его глазах. – Да. Вдруг, когда все изменится, мне будет только тридцать или тридцать пять… – И ты успеешь родить нам четверых детей. – Что? Почему четверых? - я стараюсь включиться в эту маленькую фантазию и оставить мысли о будущем ребенка Цециллии. – Потому что когда тебе будет тридцать, мне будет сорок два. Боюсь, пятерых мне сил не хватит выучить и воспитать. – Он улыбается, позволив себе представить мир, где нет Игр. И я вижу это в его глазах. Сноу – единственное, что останавливает его от реализации этого плана. Теплый вечер на нашей кухне, дети за столом, шумные, смешные, немного задиристые, гены берут свое, беременная я, улыбающийся Хеймитч с немного более глубокими морщинками, расходящимися от глаз. И кот, все так же пытающийся урвать что-то со стола. Глаза начинает щипать, и я делаю над собой усилие, чтобы не позволить этой влаге превратиться в слезы. – Я люблю тебя, – шепчу я, пытаясь выразить глазами то, что сейчас не могу руками.        По возвращении в Центр Подготовки нас оповещают, что наша трибут была зарезана. Образы сразу же накрывают меня, будто если я буду ее помнить, она будет жить. Оливия…от нее пахло хвойным мылом, у нее были совсем тонкие запястья и привычка поджимать губы, будто она все время боялась сказать лишнее. Она хотела жить и проплакала всю ночь перед Играми, пока я не пришла ее будить. Насколько быстро ее кровь впиталась в песок? Она мучилась? – Покажите мне, – резко говорю я. И быстрее, чем Хеймитч успевает меня отговорить, иду в комнату наблюдения. На ребрах будто оседает что-то чужеродное. Тяжелое и колючее, и я знаю, что не смогу это выдрать. Оно тянет меня к земле, и я тихо опускаюсь на диван, краем сознания замечая, что Хеймитч садится рядом. Смотрю раз, потом снова, снова и снова, будто так смогу полностью осмыслить ее смерть, в ней не останется загадок, и тогда я отпущу. Одиннадцать секунд между ударом ножа и пушкой. Она вскрикнула дважды, пока не начала захлебываться кровью. Сначала упала на левое колено, потом на правое, ее рука на шее не разжалась, даже когда она умерла. – Виктория. Достаточно. Достаточно! – Хеймитч выхватывает у меня пульт и выключает экран. Только тогда я вспоминаю о том, что он все еще здесь. Но его рука, кажется, все время лежала на моей спине. Похоже, он уже долго что-то говорил. Я перевожу взгляд на его губы. – Мы ничего не могли сделать. У нее не было шансов победить. Это не твоя вина, – твердо чеканит он, будто пытаясь втоптать эти слова в мое сознание. – Ясно? Я киваю и стискиваю его руку. Моя прежняя стратегия отгородиться, не смотреть, не запоминать имена не работала, как и не работает попытка запомнить все, чтобы смириться. Легче не становится. Ничего, черт возьми, не работает. А первый гроб уже готовят. Арена этого года – жгучая пустыня, абсолютный контраст той, которая была у меня. И я теперь по другую сторону, можно не бояться, меня больше никогда не заставят играть. Это понимает рациональная часть моего мозга. И этого недостаточно. С начала Жатвы мне плохо, воспоминания возвращаются, а прошедший год будто тускнеет. Я ненавижу это место, я ненавижу то, что делаю. Призраки Тренировочного Центра будто преследуют меня на каждом шагу, напоминая о том, как много погибших здесь побывало. И что из моего года выжила только я. Рана по Гарри, самая болезненная и внезапная моя потеря, снова открывается. Во сне я вижу гору, снег, пустыню, новых трибутов, трибутов моего года, и прошлых годов, и кровь, и смерть, все вместе. Выбираясь из кошмара, я не могу прижаться к Хеймитчу, я одна. А днем не могу целовать его, не могу касаться слишком часто. И пусть он все равно рядом, в компании людей или наедине, у меня кости ломит от нехватки тактильности. Особенно сейчас, когда мое эмоциональное состояние снова пошатнулось. Возможно, наша предосторожность излишня. Возможно, мы бы могли закрыться в спальне и чувствовать себя свободно. Ведь камеры в спальне кажутся слишком даже по меркам Сноу. Но Хеймитч как никто знаком с его подлостью и увертливостью, он не будет рисковать. И я тоже не хочу рисковать. Я и так много раз испытывала судьбу и планирую снова. Камень в кольце переливается от луча света, напоминая, какую авантюру мы собираемся провернуть по прибытии. Вечером, после убийства нашей трибута, мы с Хеймитчем молча напиваемся в гостиной. А следующим утром я надеваю черное длинное платье, мое молчаливое заявление. Ожидающий меня за завтраком Хеймитч – буквально единственная причина подняться, хочется лежать, вылеживая и похмелье, и все произошедшее. Но в столовой вижу только Эффи. Гример и стилист перестали наведываться к нам еще во второй день, видимо, решив, что на этот год их работа окончена. От вездесущих экранов невозможно избавиться, я отодвигаю для себя стул, смотря, как трибут из Четвертого страдает от укуса змеи. – Доброе утро, Виктория. Как спалось? – Эффи… Эффи — это Эффи. И я стараюсь быть с ней милой. – Доброе утро. Все хорошо. Где Хеймитч? – Кажется, он пошел в общую комнату. Там как раз Рубака начал похмеляться, наверняка, очень увлекательное занятие. Я щурюсь на ее замечание. Съедаю несколько блинов, беру сок с собой и ухожу, оставляя Эффи одной наслаждаться «таким приятным утренним солнцем за окном». В общей почти никого, звук большого экрана приглушен, Битти что-то перебирает за столом, а Рубака действительно цедит пиво с болезненным видом. Хеймитча нет. Подхожу к Битти и спрашиваю вместо приветствия. – Где мой напарник? Мне нужно с ним поговорить. Битти поднимает глаза. Взгляд через очки как всегда с хитринкой. – Он скоро вернется, – Битти переводит взгляд на вошедшую в комнату безгласую. – Подождешь здесь? – Вот отлично теперь, – бурчу сама себе и с ногами залезаю в соседнее кресло. На мгновение показывают нашего трибута, идущего вдоль песчаной дюны. Губы у него сухие, а кожа сожженная солнцем как открытая рана. Ему нужна вода, но спонсоры не намерены в него вкладываться. Перед тем, как сесть с Хеймитчем пить, я пыталась еще раз их убедить. Оазис охраняют три профи, другого способа достать воду у него нет. Я отвожу взгляд. – Хочешь посмотреть, над чем я работаю? – не отрываясь от странной металлической штуки спрашивает Битти. Я не хочу. Но он пытается быть дружелюбным, поэтому соглашаюсь. – Давай. – Это, конечно, малая часть. В конечном итоге все будет выглядеть вот так, – он протягивает мне свой блокнот. – Почитай, может и тебя это увлечет. Я недоверчиво смотрю на него, но делаю, как он говорит. Рассматриваю чертежи и хаотичные записи, пока крик меня не отвлекает. На нашего трибута из песчаной засады навалился соперник. Парень из первого, тот единственный профи, который не захотел просто сидеть у оазиса. Они начинают драться, но это заведомо неравный бой. Мне не хватает воздуха. – Вот. Смотри. – Битти настырно продолжает тыкать мне блокнот, и я готова заорать на него. – Это главная часть. Без нее ничего не получится, – он показывает пальцем на какую-то надпись. Под звуки боя не с первого раза концентрирую внимание. «Скажи безгласной, что тебе нехорошо и иди за ней». Перевожу взгляд на Битти и через мгновение понимаю, что становится подозрительно тихо. Наш трибут мертв. Я закрываю голову руками. И да, это похоже на плохое самочувствие. Звучит пушка. Я делаю глубокий вдох. Нужно собраться и выяснить, какого черта затеял Битти. Надеюсь, меня ждет связанный Сноу с кляпом в его гнилом рту. Безгласая ведет меня коридором к комнате, где хранятся лекарства. Но внезапно открывает совершенно не ту дверь. Знакомая рука хватает мою и тянет в комнату. – Хеймитч! – я прижимаюсь к нему быстрее, чем вспоминаю об уговоре. Но он меня не отстраняет. Наоборот, впервые за почти две недели крепко обнимает. – Здесь за нами точно не следят. Краем зрения замечаю, что дверь уже закрыта. Инстинктивно убеждаюсь в безопасности, осматриваю помещение. Киваю. И внезапно меня захлестывает жестокой, холодной бурей. Той самой. Она внутри меня. Я дрожу, хватаю ртом воздух и прижимаюсь к Хеймитчу со всех сил. Прячусь в нем от того, что только что увидела, от всего Капитолия. Хеймитч жаркий, с щедрыми объятиями и крепкими руками. Он как конец бури, как жизнь после Игр. – Все будет в порядке. Справимся, со всем справимся, – он водит руками по моей спине, будто разгоняя холод. – Тревиса убили, – на миллиметр отстраняюсь, чтобы прохрипеть этот ужасно простой факт, и снова прячу лицо в его шее. – Ясно, – в его голосе смирение. – Ты видела? – Да. Хеймитч мягко касается моей щеки, прося поднять голову. Я смотрю на него, не пытаясь что-то изображать. Мне больно, я устала, я скучала по нему. – Чем я могу помочь? – хрипло спрашивает он. И вместо ответа я тянусь к его губам. Мир сжимается до тактильных ощущений. Я с Хеймитчем, я позволяю себе просто быть, чувствовать его рядом. Позволяю ему целовать и прижимать меня к себе, потому что это парализует мои острые мысли, и отвечаю с тем же рвением. В этом так много отчаяния и так много надежды, что у меня сводит душу. И, наверное, впервые с отъезда действительно вспоминаю, почему все будет хорошо. – Хитро ты это придумал, – усмехаюсь я, спустя время садясь на одну из кроватей. – Участники сопротивления помогают друг другу, – в том же тоне отвечает он. – Я просто спросил у Битти, можно ли что-то придумать. Он выглядит немного растрепанным, кожа местами покраснела, глаза сверкают. Наверняка, я выгляжу не лучше. Так что пока будет правильно остаться здесь. Будто бы я хочу уходить. Хеймитч садится рядом и обвивает руку вокруг моей талии. – Безгласая, которая привела меня сюда… – Одна из нас. На самом деле, большинство из них здесь по абсолютно дурацким обвинениям. Уверен, когда все начнется, они сыграют далеко не последнюю роль. Я не сдерживаю злорадный смешок. – Представляю лицо Сноу, когда против него пойдут те, о ком он даже не думал.