И мир(не)рухнет

Это произошло в год, когда победил Финник, а наши с Хеймитчем трибуты пали в первый и третий день. Как правило, чем старше трибут, тем он перспективней. Финник стал одним из нечастых исключений, а нашим трибутам, семнадцатилетней девушке и парню без трех недель семнадцатилетнему, возраст не помог. Я невольно сравнивала ее с собой, хотя мы не были похожи ни внешне, ни стратегией на Играх. И я знаю, в Дистрикте тоже проводили между нами параллель из-за возраста участия и происхождения. Она умерла на третий день от тризуба Финника. Тогда еще он казался мне самодовольным, беспринципным парнем и очень хорошим стратегом. Так бы и было дальше, если бы год спустя, во время Шестьдесят шестых Голодных игр, мы с ним не напились тростниковой водки вприкуску с шоколадом. Однако в год его победы снова мы привезли наших трибутов в гробах. И нас снова ненавидели. Я почти не злилась, растирая ушибленную поясницу и замывая грязь с одежды. Подростки, рассерженные, потерявшие подругу, желающие мести, сбились в компанию. Думаю, они даже не планировали это нападение, я просто попала им под руку. Хорошо, что я была в рубашке с длинными рукавами и юбке почти доходящей до щиколоток, так что кожа не счесалась, а одежду починю. В целом, обошлось ушибами и достаточно сильным испугом, который я, конечно же, не выказала. Наверное, в них сохранилось благоразумие, удержавшее их от настоящей расправы, или просто страх последствий взял верх. Закончив замывать одежду, решаю принять ванну, чтобы попытаться вернуть контакт со своим телом. Вода успокаивает. Кот неизменно меня охраняет, усевшись на углу ванной. Погружаюсь с головой в воду, будто отгораживаясь от реальности, но выныриваю, когда слышу шаги Хеймитча. Уже вернулся с волонтерства. - Вот ты где, – говорит он, улыбнувшись. На нем рабочие брюки, футболка и подтяжки. Кто же знал, что этому мужчине так идут подтяжки. Кот юркает к его ногам. Руки его в мазуте. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, прежде чем начать очищать ладони. - Привет, – хитро говорю я и тяну его на себя, снова целуя, хватая его за плечи мокрыми руками. - Эй, – он выпутывается из моих руки и отходит на шаг назад. – Не шали, – говорит он как бы суровым тоном, но глаза абсолютно довольные. Если бы не ссадины и боль по телу, опрокинула бы его в ванную. Он бы поддался, я знаю. Но вряд ли это лучший момент увидеть следы. А он точно увидит. Я не собираюсь разлаживать нашу личную жизнь, пряча тело от него и заставляя сомневаться. Хочу рассказать в спокойной обстановке. - Щетку новую возьми, лучше ототрется. Под зеркалом, – говорю я, откинув шею на бортик ванной. Оттерев руки, он уходит кормить кота, который начал истошно орать у его ног, напрочь забыв, что меня нужно охранять. На мои протесты, что я его недавно кормила и вообще он жиреет, Хеймитч только шикает. А я получаю возможность спокойно вылезти из ванной и одеться. Немного просушив волосы, сразу же ложусь. Скорее всего, ушиб никак не повлияет на мою травму позвоночника, но до следующего года я точно не собираюсь снова появляться в Капитолии, а значит лучше поберечься и дать спине отдохнуть. Спустя полчаса Хеймитч приходит ко мне, уже приняв душ и переодевшись в домашнее. У меня в руках книга, но читать абсолютно не хочется. - Еще только девять. Хочешь уже ложиться? – говорит он, садясь на кровать и беря мою протянутую руку. - Хочу немного полежать. - Игры, да? Должен был догадаться. Просто ты так хорошо держалась, я не хотел лишний напоминать… - Дело не в этом, – я откладываю книгу. – Ты только не психуй. Он прищуривается. - Что случилось? - Я должна тебе рассказать, иначе ты надумаешь лишнего. Но я не хочу, чтобы ты что-либо делал. Особенно не подумав, – по привычке перебираю его пальцы, смотря на наши ладони. - Я всегда думаю. Что произошло? - У меня произошла небольшая стычка с ребятами из компании Риз. – Его лицо вытягивается, и я спешу продолжить. – Я в порядке, пара ссадин. Они просто горюют по ней, я их понимаю. Им нужно было выпустить гнев. - Пара ссадин? – его челюсти сжимаются, он уже начал представлять, как все было. - Да, просто пара ссадин, – я крепче сжимаю его руку. – Всего лишь пара ссадин. Они сами меня отпустили, думаю, они поняли, что сделали глупость. Он медленно и почти невесомо кладет руку на мое плечо, будто я снова фарфоровая, как после травмы на Играх. Меня это не устраивает. - Кто именно это был? – глухим голосом спрашивает он. - Я тебе не скажу. – Я могу быть упрямой, он может. - Я все равно узнаю. - Нет, Хеймитч! Ты не будешь ничего делать. Если бы я не вернулась с Игр, Рик бы тоже держал на тебя зуб. - Рик правильно воспитан, он бы не пошел толпой…- его голос обрывается. – Назови их имена. Если они хоть на секунду подумали, что ты легкая добыча, раз ты девушка и … - При чем здесь это? – недовольно перебиваю я, мой пол явно не основная причина. - Да дай мне закончить. При том, что ты стараешься быть хорошей! Мягкой и неопасной, всем нравиться. И ладно. Но позволь мне тебя защитить. - Нет. - Виктория, ты моя жена, никто не может тебя обидеть и остаться безнаказанным, – его начинает потряхивать от гнева. – Я пойду по домам, если ты мне не скажешь. Я наклоняюсь к нему, стараясь не морщиться, плавно веду по его плечам, пытаясь хоть немного успокоить и заодно дать себе время подумать. - Хорошо, – касаюсь венки на его шеи, бьется как сумасшедшая. – Но обещай, что не покалечишь их, – со страхом, очень тихо добавляю, – и не убьешь. Он закрывает глаза. Не обижается, я знаю. Потому что понимает, как легко могут вернуться старые инстинкты, стоит им его ударить. - Смерти заслуживает только Сноу и его приверженцы, – твердо говорит он, прижавшись лбом к моей щеке. – Не беспокойся. Он переодевается и когда собирается уходить, я обнимаю его, касаясь пояса, проверяя, не взял ли он с собой нож. Нет. Целую его в щеку и, не отстраняясь, говорю: - Возьми свой нож. Он немного отодвигается и удивленно смотрит на меня. - На случай, если тебе придется обороняться. Только на этот случай. Кивает и целует меня. - Хорошо. А потом я позабочусь о твоих ранах. Ушиб спины оказался не слишком серьезным. Но Хеймитчу он не давал покоя до самого заживления. В Дистрикте меня больше никто не трогал. Не знаю, что сказал или сделал Хеймитч, но выглядели они все еще здоровыми, хотя и избегали встречаться с нами взглядами. Я уверена, теперь моя семья под защитой Хеймитча. Даже если они сами этого не хотят. Он присматривает за ними. Хеймитч покупает им еду, хотя это запрещено правилами.  И если родители не хотят от него ничего брать, наверняка сует Елизе в руки, пока та возвращается домой со школы. Я знаю, что Рик не влипнет в плохую компанию, потому что Хеймитч скорее к батарее его привяжет, чем позволит разрушить свою жизнь. И кто бы что за глаза ни говорил о их дочери, когда мама с папой идут, они замолкают. Вот только никто не заботится о Хеймитче. Иногда я думаю, что лучше бы Хеймитч для себя кого-то нашел. Влюбился бы снова. Или потерял память и начал жизнь с чистого листа. Совсем забыл о многочисленных потерях и обо мне. А иногда, в самые темные ночи, я думаю, что лучше бы я пала во время Игр. Любовь, которую я ему дала, вряд ли перевешивает боль, в которой я его оставила. И лучше бы семья потеряла меня еще тогда, сразу. Но все так, как есть. И раз я все еще жива, мне нужно защищать себя самой. У меня нет желания общаться с Тобиасом, раз он так меня призирает. Чтобы сохранить рассудок, мне нужен хотя бы один маленький уголок покоя в этом гадюшнике. Тем утром он ушел на смену. Насколько же мне легче дышится, когда его нет в этом доме. Под выдуманным предлогом приглашаю Плутарха в Комплекс, в свой кабинет. Он первый делом бросает сферу, чтобы проверить комнату на наличие следящих устройств. - Мне бы не помешала такая вещь. - Если при тебе это найдут – будут проблемы. Он прячет сферу во внутренний карман пиджака темно-синего костюма. - А у вас? - У меня достаточный уровень доступа, чтобы меня не обыскивали. Я киваю. Очевидно. За годы в Капитолии Плутарх заслуженно получил уважение и доступ, которого нет ни у одного другого повстанца. Первые пятнадцать минут мы говорим о текущей операции, мне действительно нужна была консультация. После я заговариваю о Тобиасе. Конечно, не пытаясь его очернить, но стараясь донести, насколько сложно нам будет продолжать изображать влюбленную пару. - Нет, вы не можете это сделать, – коротко и категорично отвечает Плутарх, покручиваю в руке ручку. - Я понимаю сложность… - Не в этом дело. Вы станете сильным тандемом, если преодолеете вражду. Два повстанца, занимающие стратегически важные должности, живущие под одной крышей, – большая удача. Я качаю головой. Опять меня просят себя пересилить. Но теперь это касается моей приватной жизни, единственного островка спокойствия – дома. - Я не представляю, как работать с ним, он ясно дал понять, какого обо мне мнения. - Ох уж эта горячая кровь молодых людей, – он усмехается едва не по-отцовски. – Ты так лелеешь свою обиду, что не подумала вот о чем: личные данные участков не разглашаются. Многие из агентов вообще не догадываются, что их сосед или старый друг тоже в повстанцах. А о тебе, насколько я помню, Тобиасу известно, что ты Победитель, приехавший в Капитолий из Двенадцатого дистрикта. И что ты фальсифицировала свою смерть. А это можно понимать по-разному. Я несколько раз моргаю. Тоесть…. Для Тобиаса я действительно могу выглядеть разбалованной и эгоистичной девицей. Сама приняла решение помогать сопротивлению, но ведет себя… «будто на каторге работает». - Тобиас хороший парень, Виктория. – Видимо, сейчас мысли четко отображаются у меня на лице. – Со своеобразным характером, но хороший. Думаю, вы просто недопоняли друг друга. К моему возвращению в дом Тобиас как раз должен успеть выспаться и отдохнуть после суточной смены. По дороге захватываю из кабинета очень хорошую бутылку бренди, подаренную очень плохим человеком. - Я хочу поговорить, – останавливаю его на полпути к кухне. В моих руках бутылка и два бокала. Он смотрит на меня волком. Молчит, но садится на диван в гостиной. Я ставлю стаканы на журнальный столик и откупориваю пробку. - Выпьешь? - Нет, спасибо. Налив себе, сажусь на край дивана, скрестив руки на плечах и оперев их о колени. Так я не вижу его лица, только стол перед собой. Может, так будет легче говорить. - После Игр я почти пять лет состояла в тайном браке с Хеймитчем Эбернети. Мы жили в Деревне Победителей, по соседству от моих родителей, брата и сестры, – я делаю глоток. – Миротворцы забрали меня, сфальсифицировав казнь. Сноу убьет мою семью, если кто-то из Дистрикта узнает, что я здесь, а не в земле. - Они думают…. - Да. Родителей выселили из Деревни Победителей и лишили привилегий. Я договорилась со Сноу на счет неучастия моих брата и сестры в Жатве. По крайней мере, пока от меня есть польза. А Хеймитч. – Я допиваю и наливаю еще, на этот раз в два стакана, протягивая один Тобиасу. – Его жизнь всегда была непростой. - Это ведь его семью Сноу убил в назидание других? – Тобиас берет протянутый стакан. - Да. - А я думал, он такой хмурый, потому что ты уехала. - Будто он отпустил бы меня одну в Капитолий, – я хмыкаю сквозь тоску и снова отпиваю. Тобиас пьет залом. Потом долго молчит. Подливаю ему еще. Я чувствую на себе его взгляд. На самом деле, я не жду от него никакой реакции. И уж точно не хочу, чтобы он начал рассыпаться в извинениях. Просто пусть перестанет меня колоть изо дня в день. - Я должен извиниться, – хриплым голосом говорит он. - Нет, – впервые с начала разговора твердо смотрю ему в глаза. – Я не пыталась вызвать у тебя чувство вины. Просто мы вынуждены сотрудничать и было бы неплохо узнать друг друга лучше. «Может так ты перестанешь считать меня заносчивой девицей», - добавляю я про себя. - Я сделал выводы, не разобравшись. - Ситуация не особо располагала к беседам. - Я поспешил. - Плутарх мне примерно так и сказал. - Ты виделась с Плутархом… - Ага, просила о твоем переводе. Он натолкнул меня на мысль, что тебе обо мне почти ничего неизвестно, как и мне о тебе. Тобиас отводит взгляд, задумчиво качая головой. Да, он явно смущен своим поведением, но, я надеюсь, закончил с извинениями. - Тобиас Ейвар, – представляется он, протягивая мне руку. Я на секунду мешкаю, но пожимаю. – второй Дистрикт, единственный ребенок в семье, отец военный. Возненавидел Капитолий, когда моего друга, жертву пропаганды, убили на Играх. Думаю, это просто стало последней каплей. Двенадцать лет в сопротивлении. В свободное играю на гитаре и сплю до головной боли. Я улыбаюсь. Впервые он кажется мне просто человеком со своим жизненным путем. - Виктория Эбернети, – слова холодят, я будто называю имя призрака. – Жена Хеймитча Эбернети перед Богом, но не перед людьми. Есть младшие брат и сестра. Бабушка не боялась осуждать режим правительства и привила это мне. Про сопротивление узнала шесть лет назад. Люблю копаться в земле, шить и запрещенную литературу. - Приятно познакомиться, – медленно говорит Тобиас. Господи ты боже ты мой, этот человек умеет улыбаться. Когда я следующим утром выхожу в гостиную, Тобиас уже там. - Доброе утро. Кофе? – спрашивает он, одновременно доставая чашку. - Доброе утро. Да, спасибо. В очередных Голодных Играх побеждает Джоанна Мейсон. Хитрая, как черт, и опасная. Я видела ее последний день на Арене. Что-то в том, как она сражалась, меня пугает. Будто она видит перед собой туши зверей, которые нужно перерубить топором, а не людей. И это не безумие от адреналина, как было с тем каннибалом несколько лет назад, она точно понимала, что делает. Удивительная ярость для такого маленького тела. Плутарха Джоанна тут же заинтересовала. Ее недовольство тем, что ее втянули в «эту мясорубку» и умение притворяться… Сноу явно не оставит ее высказывания безнаказанными, и мы решаем подождать, посмотреть, какого монстра для себя он сам вырастит. Или ручного зверя, смотря на сколько хватит характера Джоанны. Если трагедия жизни Финника Одэйра в Капитолии меня задевала, то спустя четыре года в Капитолии, мысли о Джоанне ничего во мне не вызывают. Я онемела. Научилась делать то, что нужно, не отводить глаз, встречаясь с людскими страданиями, и не искать смысл. Оставаясь прежней, я бы не выжила здесь. Этот аргумент я привожу себе, когда после очередного дня встречаюсь со своим отражением и думаю, являюсь ли я все еще той, кого полюбил Хеймитч? Или она действительно умерла, и даже оболочка лишь отдаленно напоминает Викторию Калидо из Двенадцатого? Дни сливаются в недели, недели сливаются в месяцы, месяцы становятся годами, и ничего не меняется. Лишь следы времени оставляют неяркий отпечаток на моем лице. Сегодня мне исполняется двадцать семь.  И я уже почти не фантазирую о том, что однажды смогу выбраться. Все, что мы делаем, – сплошная инерция. Как переставлять туда-сюда королеву в шахматах. Вот ты вроде бы делаешь ход и еще не проиграл, но ты абсолютно точно не выигрываешь. И, на самом деле, отсутствие надежды – это хорошо. Раньше она саднила, жглась фантомными прикосновениями, слепила отрывками воспоминаний. А сейчас нет, пусто. Четыре года, почти столько же, сколько мы были с Хеймитчем вместе. Любовь не изменилась. Я все еще люблю. Хотя бы над этим время не властно. Но я смирилась. Рик женился этим летом. Уму не постижимо, своенравный, умный и смешной ребенок, которого я знала, уже муж. Меня беспокоит его выбор. И спешка, с которой, по словам Грейс, работницы администрации мэрии и участницы сопротивления, была организована свадьба. Я помню Линду Керолайн, теперь уже Калидо, ученицей младших классов. Когда я заканчивала школу, она была просто неприятной выскочкой с двумя косами и смотрящими ей в рот подружками. А в дистрикте ее знают, как племянницу руководителя шахтами. Одного из главных людей в нашем Дистрикте, который уже пятнадцать лет удерживает свой пост. Определенно, она осознает свою исключительность. В голове не укладывается, что они вместе. Как вообще они сошлись? Рик чернил руки под землей, пока она наверху навещала своего дядюшку. Лишь надеюсь, что дядя заботится о счастье своей племянницы и это убережёт Рика от несчастного случая. Елиза, как только ей исполнилось шестнадцать, просилась в повстанцы. Хеймитч прислал Плутарху на прямую оповещение, что если они завербуют одну конкретную девушку из Шлака, он приедет в Капитолий и вырежет к чертям всех, кто будет к этому причастен. Именно так и написал. Плутарх показал мне это сообщение во время последней встречи. На, мол, полюбуйся. Я и любовалась, всполошенными, резкими буквами на потертой бумаге. В Дистрикте осталось мало людей, которые Хеймитчу небезразличны. А тех, кто ему дорог, он всегда яростно защищал. Я сказала Плутарху, что абсолютно поддерживаю написанное. Ее прошение было отклонено. Тревога после этой новости оставила трещины на моей покрытой толстым слоем отстраненности душе. Один женится на племяннице надсмотрщика шахт, другая рвется в сопротивление, как только ей исполняется шестнадцать, и не приходит на свадьбу брата. В моей семье явно разлад. Малые, которые держались вместе, сейчас буквально на разных полюсах жизни Дистрикта. Еще через три месяца Грейс сообщает, что мама серьезно заболела и не выходит на улицу. По ее словам, она совсем слаба. Страх выбивает дыхание, как сапог ката в подземелье у Сноу годы назад. «Сколько может выдержать человеческое сердце?» - крутится у меня в голове не переставая, пока я оправляю свою просьбу Плутарху оказать ей помощь, которая скорее звучит как требование. Он зол, его ответ шипит через бумагу. А суть сводится к тому, что я верчу им как хочу и нам двоим (он имеет ввиду Хеймитча) пора прекратить выкатывать свои требования. Почти детская обида застилает мне глаза. Да, в Дистриктах болеют и как-то обходятся без медицины Капитолия и, объективно, болезнь чей-то матери не причина, чтобы подвергать риску сопротивление. В другой ситуации я бы была с ним согласна. Но черт возьми, это моя мама! Я не отступаю. Кручу в голове варианты, перебираю тонкие, немногочисленные ниточки связи с Дистриктом. Не сплю ночь, исхаживаю зал вдоль и поперек. Тобиас понимает, большую часть времени молчит, но остается со мной. Мой мозг горит. - Кензи Ламар! – я резко останавливаясь. За окном уже светает. – Я могу ему позвонить. Из муниципального телефона где-нибудь на окраине Капитолия. Он может поехать в Дистрикт и попробовать подкупить врача миротворцев, или заставить угрозами. Что угодно. Он дружит с Хеймитчем, повод визита. - Подкупить врача миротворцев? Все равно донесет. Придется убить. - Так пусть убьет! – почти кричу я, снова срываясь с места. - Виктория, – он переграждает мне путь, беря за плечи, – ты ведь это не всерьез? - Что в смерти одного из миротворцев тебя беспокоит? - Вероятная смерть Кензи Ламара, друга твоего мужа. Но я даже не хочу об этом говорить, твой план – абсолютное безумие, – он продолжает терпеть мои метания, хотя мог бы просто пойти спать. - У меня нет адекватного плана! Или лучше явиться к Сноу и рассказать, что я держу связь с Дистриктом? Может он смилостивится и привезет ее на лечение прямо в Капитолий? – рот наполняется ядом. Тобиас не при чем, но это бессилие заставляет меня хотеть кричать. - Ты не можешь действовать за спиной Плутарха. И тем более вплетать в это других членов сопротивления, – его голос до смешного спокойный и твердый. - Что, если она умрет? – горло сдавливает, я трясу головой. – Малые, папа…Дело не во мне, Тобиас. Он долго молчит. Отводит от меня взгляд, будто еще раз что-то обдумывает. Его грудная клетка тяжело вздымается, а ямка на подбородке становится выразительнее. Потом он снова смотрит на меня и говорит - Я сам все улажу. Множество вопросов, недоверчивых ответов, проносятся у меня в голове. Но что-то в его взгляде или исходящей от него решительности, заставляет меня прикусить язык. - Почему? – тихо спрашиваю я. - Хочется думать, что по прошествии трех лет мы перестали быть чужими людьми. Следующие дни я просто жду, как Тобиас и просил. Его слова остаются в моей голове. Три года мы с ним живем под одной крышей. Множество вечеров, тысячи слов и различные проявления поддержки, заботы как о человеке, идущем с тобой в одних кандалах. Мы все еще разные, много мне в нем не нравится, категоричность, например, и эта почти солдатская сдержанность, наверняка от отца. Уж у кого нет проблем с выполнением приказов, так это у Тобиаса. Но он человек. Он тоскует по жене, он улыбается, когда рассказывает истории из детства и действительно считает кровать лучшим местом на земле. Он такой, каким его хотят видеть на работе, в коротких поездках к родителям во Второй. Однажды к нам в дом пришли его друзья с работы, и я не могла избавиться от ощущения, что передо мной сидит совершенно другой человек. У него множество масок, и он умело ими жонглирует. У Хеймитча не было масок, настоящее лицо Тобиаса я вижу не всегда. Возможно, он является собой, когда в полуночной тишине мы сидим на кухне, и он медленно водит ложкой в чашке. Тогда от него исходит смирение, как пар из чашки. Да, Тобиас смиренный. Он знает правила, знает, что правильно, и принимает то, что приносит жизнь. И поэтому еще более странным мне кажется то, что он вызвался нарушить правила. Забота в быту стала привычной, как бы ни было, каждый человек стремится быть не один. Понимая сложности и часто ужасы работы друг друга, мы создали что-то вроде безопасного места в этом чужом доме. У нас общая тоска, которая иногда облачается в слова, и общая цель. Мы выживаем и стараемся привносить в это выживание хоть немного жизни. В следующие четыре дня, пока мы ждем новостей, я всеми силами сохраняю рутину. Ведь все может обойтись, Грейс может оказаться просто впечатлительной, вдруг миссис Эвердин не произносила слова «критическое состояние». Может, на маму просто много всего навалилось. Есть можество болезней, которые излечимы за неимением медицины. И совсем немного действительно смертельных. Выходной, целых два, пришлись некстати. Под вечер, чтобы как-то отвлечься, начинаю готовить. Сразу понимаю, что наготовлю больше, чем нам нужно, но так смогу потратить идеально много времени. А оставшееся можно заморозить. Когда у плиты становится жарко, стягиваю свитер, оставаясь в домашних штанах и майке. В какой-то момент ловлю себя на мысли, что совершенно не замечаю металлическую чешую на руках и ключицах. Наконец-то мозг смирился, как же она меня раздражала все эти годы. Тобиас возвращается, когда я почти заканчиваю. Сердце срывается глухим толчком, я продолжаю помешивать соус для мяса. Не все новости должны быть плохими. Они не могут быть плохими в этой ситуации, ну должна же жизнь пощадить хотя бы малых и отца, раз точит ножи об меня. Все будет хорошо. - Скажи мне, что все хорошо, и я зря развела панику. Я извинюсь, что тебе пришлось рисковать, и мы сядем есть. Как тебе план? – каким-то дурацким, слишком воодушевленным тоном тараторю я. К Тобиасу не поворачиваюсь. Он молчит. Подходит ко мне ближе. Существуют по-особому неуверенные, будто заранее извиняющиеся шаги. Ненавижу их. - Неужели все-таки не получилось организовать? Тихо. - Ты справишься… - Просто скажи мне, – стискиваю зубы до боли. - У нее рак. Уже ничего не сделать. Я выключаю плиту. Упираюсь руками в ее края. Негорячо, гладко и твердо. За окном кричит чайка, дурная полуночница. Странная чайка. Одна штанина немного подвернулась. На ручке камфорки едва заметное пятнышко, тру его. Свет от вытяжки пускает блики на крышку кастрюли. Если бы это показать древним людям, решили бы они, что это солнце? Плечо чешется, но через мгновение проходит само. Еды вызывает отвращение. - Виктория? Его лицо внезапно появляется перед моим, или это я поворачиваюсь. - Я в порядке. Давай есть. Я произношу это обычным тоном. Но почему-то он хмурится. - Я не слышу. Он хватает меня. Зачем он меня хватает? Кажется, я хриплю. О, кажется я просто открываю рот, это не были слова. Как гребанная рыба. Рыба я и есть. Даже чешуя имеется. Он тормошит меня, то прижимая к себе, то отстраняя. - У тебя острая реакция на стресс! Тебе нужно дышать. У меня не получается. - Виктория, дыши! Легкие уже начинают гореть, гортань тяжелеет, но я не могу выдохнуть. Я не могу. - Плачь! Я выпускаю воздух и вою. Я жмурюсь и закрываю голову руками, как от ударной волны. Осознание потери сметает меня, и я лишь надеюсь, что родные крепко держатся друг за друга. Потому что мозг не может осознать масштаб этой потери, и мне не за кого держаться. Спустя четыре часа в голове крутится только одна мысль: «мама умирает». Весь мир отравлен этой мыслью. Боль мамы, боль отца, боль малых, моя боль – все сплетается в одно внутри моей грудной клетки. Стрелки часов больше не отмеряют время до того, как мне нужно будет встать и поехать в Комплекс, они отмеряют время ее жизни. Она умрет в период, когда ее семья в раздрае, со все еще закрытой мастерской, которая была делом ее жизни, являясь матерью, потерявшей дочь. Она ведь никогда не узнает… и это рвет мне душу. Не боль за себя и то, что короткий момент на кухне за два часа до моей «казни» станет последним, когда я видела маму. Мне больно за нее из-за того, как жизнь к ней несправедлива. Даже смерть. Тобиас сказал, что ей оставили обезболивающие. Единственное, что мы смогли для нее сделать. И ничего для папы, ничего для Рика и Елизы, ничего для Хеймитча. На несколько часов я засыпаю, или скорее отключаюсь, а когда снова прихожу в себя, я ощущаю бессилие. Я капитулирую. Больше не хочу драться. И осознаю то, что подсознательно уже давно было понятно. В конце концов я потеряю их всех, так или иначе, или меня убьют. Отсюда нет выхода, все, что мы делаем – повторяемые бессмысленные движения. Потому что Плутарх сказал, что однажды все изменится, кучка отчаявшихся или просто глупых людей ему поверила. И вот мы уже гордо называем себя сопротивлением. Будто хоть чему-то в жизни можно сопротивляться. Все просто происходит. Финника просто выбрали на Жатве, а в прошлом году выбрали его девушку, и она просто сошла с ума. В теле моей мамы просто произошел сбой, и теперь она умирает. Человеческие судьбы просто ломаются. И я решаю, что больше никуда не пойду. Пусть меня сломают быстро. Тобиас как навязчивый гул у моего уха. Появляется и исчезает время от времени. Лучи солнца меняют наклон, я лежу, голова абсолютно пустая. Будто парализовало мысли, а вслед за ними и тело. Есть боль и есть смирение. Тобиас говорит о каких-то последствиях, но меня это не волнует. Разве что физиологические потребности организма заставляют подняться несколько раз. Ночью тихо, Тобиас похоже решил дать мне отлежаться. Я плавно погружаюсь в небытие. Мне определенно ничего не снится, пока резкий шум не выталкивает меня в реальность. - Подымайся! – голос от изножья кровати. Мама умирает. Память снова возвращается. Я жмурюсь сильнее. Он хватает одеяло за край и взмахивает им. Не стаскивает с меня, просто устраивает маленькое одеяльное цунами. Через мгновение оно снова накрывает меня. - Поднимайся с кровати, Виктория! Плотнее прижимаюсь к матрасу, лучше снова уснуть. - Он пошлет за тобой, – тихо, уже не требовательно, произносит он. – Ты завтра должна быть в Комплексе. - Я туда не вернусь, – губы склеились, и приходится приложить усилие, чтобы разодрать их и сказать это. Он наваливается на меня, под его весом матрац приходит в движение. - Живо вставай! Он поворачивает мою голову, смотрит как человек, у которого еще есть мотивы заниматься тем, чем мы занимались. Видимо, отсутствие ответа его не устраивает, и теперь меня подхватывают на руки. Он несет меня куда-то, я пытаюсь немного сопротивляться. Потому что, ради всего святого, я еще не умерла, чтобы передвигать меня как вздумается. Смерть. Я умерла для мамы. Мама скоро умрет. Сознание простреливает как электрическим разрядом, и я начинаю сопротивляться сильнее. Нужно вернуться в кровать, в кровати легче. Я не успеваю понять его намерений, как резко падаю в воду. Погружаюсь с головой, ударяясь спиной о дно ванной. Инстинктивно выныриваю, отплевываюсь и зло кошусь на него. Как наш с Хеймитчем рыжий кот. Но вода теплая, и в принципе нет разницы, где лежать. Я опускаю голову на бортик, а руки на дно. - Ты издеваешься? Ты не можешь сейчас сломаться…– в его голосе я слышу почти подростковую растерянность. Я бы могла ему объяснить, но вряд ли он поймет. Я закрываю глаза. - Она бы точно не хотела этого, – он садится на бортик ванной и говорит совсем тихо. Сюр какой-то. Я в одежде в ванной, Тобиас сидит рядом и рассуждает, чего бы хотела моя мама для своей мертвой дочери. Я продолжаю лежать. Рано или поздно он уйдет. Вот только он тяжело дышит,  елозит и явно никуда не собирается. - Так что, тебе все равно? На повстанцев, месть, свою семью? На всё все равно?– его голос начинает закипать как вода в чайнике. Смешной. – Тогда знаешь что… Моих губ резко касаются его губы. Я вскидываюсь, затапливая все водой. Отворачиваюсь, отталкиваю его, бью, но он только сильнее прижимается. Спина скользит в воде, и я не могу найти опору, чтобы отбросить его. Он стискивает меня, перехватывая руки, пытается снова поцеловать. Меня затапливает ярость. Это тело принадлежит Хеймитчу, как он смеет.... Я с размаху бью головой о его нос. Слышу хруст хряща. Он стонет от боли и отползает к стене. Но почему-то смеется. - Дай мне причину тебя не убить, – шиплю я, выбираясь из ванной и одновременно откручивая шланг душа. Сомнительное оружие. - Я твой друг. И ты вышла из оцепенения, – он меня не боится и, кажется, эта выходка его не волнует. И тут постепенно до меня начинает доходить. Это была крайняя мера, когда пощечина в виде погружения в воду не сработала. Тобиас вернул меня в реальность, заставил пульс грохотать, вместе с кровью разнося боль. - Я больше никогда ее не увижу, никогда не расскажу… Я не могу даже попрощаться! – детская, острая обида захлестывает меня. Она умрет так рано, она страдает, а я заперта здесь.  Я обнимаю саму себя за плечи, как делала, когда умерла бабушка, и скулю сквозь слезы. Тобиасу хватает несколько секунд, чтобы проанализировать ситуацию и подойти ко мне. Он обнимает меня, сцепливая руки на моем левом плече и прижимает к себе. Содрогаясь в спазмах, мое тело прижимается к Тобиасу в ответ. Оно знает, что он не угроза. Знало даже в момент, когда он пытался меня растормошить. Мы все в воде, в моих слезах и его крови. Но я снова помню, что до последнего должна пытаться вернуться к Хеймитчу, какими бы ничтожными не были мои шансы. Комплекс не снижает градус своей жестокости, Капитолий не изменяет свою безумную роскошь, темные дни сменяют один другой, пока мама умирает. Мой отчет для Плутарха перехватывают, это бьет по моему и без того истощенному сознанию. Я зависаю над пропастью и меня захлестывает паника. Но Дариус Морвейн, подпольный агент Плутарха, успевает перехватить этого человека в пути, убить и уничтожить документы. После чего ликвидирует себя. Ведь в Капитолии много камер. Никто не узнает, что было в той папке. Я никогда не смогу забыть Дариуса Морвейна. Мы теряем еще одно место в правлении. Должность заместителя министра продовольства Сноу отдает своему бывшему управляющему поставками в Капитолий, который без разбора стрелял людей в Дистриктах за недостижение норм выработки. Над его дискридитацией работала я и еще множество людей, но к этой твари не подкопаться. Лояльный к нам кандидат ссылается в Десятый дистрикт. Плот, на котором я, продолжает раскачивать. Один из посетителей, которого я пыталась прощупать на недовольство властью, предоставив перед этим большое количество психотропного порошка, докладывает о нашем «подозрительном разговоре». Я вру, переиначиваю и очерняю его. На этот раз я выкручиваюсь.  События происходят один за другим, в моей преданности впервые начинают сомневаться, и я каждую секунду страшусь визита Сноу. Я чувствую, будто больше не могу шагать в такт и вернуться в это хорошо отлаженное притворство. В голове фоном гудят мысли о маме, мое сердце далеко за пределами Капитолия. Через две недели из Дистрикта приходит оповещение о ее смерти. Агония мамы прекращается. Я перестаю спать. Мой разум разорван между домом и накаляющейся ситуацией в Капитолии. Я горюю и работаю, не могу смириться с окончательностью ее смерти и продолжаю вести игру. Я скучаю и чувствую вес недосказанности, того, что не произошло между нами и не случится уже никогда. Я провожу дни с людьми, которых ненавижу, делая то, что должна. И я не сплю, будто тело боится расслабиться. Мозг до последнего держит бдительность, лишь на несколько часов в сутки отключаясь. Этого едва хватает. Я пью виски в кресле в углу своей спальни, сама кровать уже воспринимается как место пыток. Виски ни черта не помогает. Мои нервы звенят, и я сама боюсь того, что могу сделать в срыве, который неизбежно настанет, если все и дальше будет так продолжаться. Слышу, как дверь внизу открывается. Тобиас вышел курить. Знаю, он обернется на дом, увидит свет лампы в окне второго этажа. Надеюсь, как и до этого, ему хватит благоразумия проигнорировать. Он стучит в дверь несколько минут спустя. Я лишь раздосадованно качаю головой. - Я сплю, – стараюсь, чтобы голос звучал сонно. Но тут даже моих актерских талантов не хватит. - Ты врешь, – дверь в мою спальню открывается. Тобиас по-ночному растрепанный, в белой футболке и пижамных штанах, с соловьиными от недосыпа глазами. - Никто в этом доме не спит. Я лишь слегка приподнимаю брови, снова делая глоток. Он медленно проходит в комнату, взглядом прося разрешения присоединиться ко мне. Я киваю и протягиваю ему бутылку. Он берет и ведет вокруг себя взглядом, потом садится на пол, оперевшись о прикроватную тумбочку. Будто он бы и мысли не допустил сесть на кровать. Я замужняя женщина, он влюблен в свою жену, даже если формально он в разводе. Признаки наших любимых все эти три года стоят между нами. Тобиас делает глоток и говорит, не смотря на меня: - Ты так долго не протянешь, – как факт. Я плотнее кутаюсь в халат поверх белой шелковой пижамы с вышитыми белыми розами. Как символично. - Я знаю, – тихо отвечаю я, вместо того, чтобы храбриться. – У меня не получается выйти из этого состояния. - Мысли о них, – он крутит рукой у виска, изображая вихрь. Так похоже на жест Хеймитча. – У меня есть сын, и есть жена, но я один. Все время думаю, как все было бы, если бы не Сноу. Я сглатываю, Гвеннет узнала о беременности уже после их «расставания». - Мне жаль, Тобиас… - Кажется, мы давно закрыли тему вины и ответственности, – твердо прерывает он. – Просто я знаю, о чем ты думаешь: как продолжить выживать, – он переводит на меня взгляд, и я слабо киваю. – Я думаю об этом постоянно. Что будет, если это затянется? Еще через три года? – он шатает бутылку и попадает себе по колену, но, кажется, даже не замечает этого. – Я так не продержусь. Это именно то, что чувствую я. По моим щекам внезапно начинают течь слезы. Будто шлюз прорвало. - Я тоже. Забираю бутылку и делаю сразу несколько глотков, пытаясь затолкать их назад. Передаю ему. - Одиночество. Мы как призраки. Эти, простынные, – он пытается говорить без отчаяния, но это похоже на улыбку во время внутреннего кровотечения, когда изо-рта уже течет кровь. – Меняем простыни в зависимости от повода, а что под ними никто не видит. - Сплошные гребанные маски! – я шиплю сквозь зубы, прижимая ладонь к лицу, будто могу сдереть одну. – Я даже никому не могу сказать, что у меня умерла мама и рассказать о ней. У Ариэллы ведь нет матери. - Сослуживцы, которые считают, что я ненавижу мороженное возле нашей части, – он отдает мне бутылку - Потому что если ты туда зайдешь, это будет сигналом, что тебя расскрыли. Камеры Плутарха не дремлят, – я делаю глоток и передаю обратно. - Только личный врач, даже если я истекаю кровью. - Потому что твоя кровь высветится в базе как кровь покойной Виктории Калидо. Головная боль от того, сколько собственного вранья мне нужно запоминать, – он кривится, отпивает и протягивает бутылку мне. - Сколько мы врем, Тобиас... – словесное перебрасывание мяча заканчивается, я пропускаю и срываюсь. – Я просто женщина из Двенадцатого дистрикта, Тобиас. А они все от меня чего-то хотят! Я вообще должна была погибнуть на Играх. Хеймитч меня заставил драться. И все закрутилось. Однажды я подумала, вот, теперь они точно оставят на в покое. А через четыре дня меня забрали сюда, – я пью залпом, но знаю, что этот поток уже не остановить. – Я чувствую, что все движется к ужасному финалу, но ничего не могу изменить. Сноу играет целой страной, а мы решили, что чем-то лучше Первых Повстанцев. Если честно, я думаю, мы все умрем, если попытаемся создать революцию. И я просто хочу быть со своей семьей, пока это великое столкновение не произошло. Но вместо этого я здесь. Делаю, что должна, потому что… а вдруг я ошибаюсь на счет всех нас? Да и что мне еще остается? – все эти годы будто наваливаются на меня в одну секунду, и грудь болит под их тяжестью. - Я ненавижу одиночество, я не могу дальше быть невидимой! – я сгибаюсь, роняя голову на колени и реву, кашляя от слез. «Я просто женщина!» Тобиас внезапно, но осторожно, накрывает меня собой, прячет. Гладит меня по голове и слегла покачивается сам. Я принимаю эту защиту и тихо вою, пока он не начинает пытаться поднять мою голову, будто ему срочно нужно что-то сказать. Когда я встречаюсь с ним взглядом, я вижу в его глазах сдерживаемые слезы. Это общность. На мгновение кажется: только он знает, каково это, и только я. - Ты не можешь предсказать будущее, – взглядом Тобиас будто удерживает меня от падения. - Но мы должны продолжать выживать. Он целует меня. Первый порыв – оттолкнуть его. Это недопустимо. Он не может меня целовать. Не по-настоящему. Но это как забрать воздух у него или у себя.  Я замираю. Я его не люблю, я люблю Хеймитча. Он с отчаянием, но бережно встряхивает меня, и я понимаю – это не про любовь, это про выживание. Наша тоска, ярость и боль будто срываются с цепей. Я кусаю его, царапаю ногтями и, кажется, рычу. Он не остается в долгу. Человек всегда ищет, как выжить, так мы устроены. И я знаю, что я не остановлюсь. Лишь на мгновение отрываюсь, чтобы прошипеть: - Я люблю Хеймитча. - Я люблю Гвеннет. И наша безумная схватка продолжается. Он не любуется моем телом, ведь это не про любовь. Я забираю у него прикосновения, потому что одиночество разрушает душу. Постепенно мы становимся нежнее, возвращая себе человеческую сущность, и просто позволяем нашим телам и душам получить подобие близости, которую мы бы хотели иметь. Я знаю, что сейчас он занимается любовью не со мной, а с Гвеннет. Потому что сейчас я занимаюсь любовью с Хеймитчем. После должна была прийти неловкость двух людей, совершивших ошибку. Но сознание, успокоенное близостью другого человека, хочет просто уснуть. Я засыпаю, ощущая его присутствие. Тревожные огни в моей голове загораются с первой секундой пробуждения. Я мгновенно вспоминаю, что произошло и резко сажусь. Он продолжает спать, спрятав руку под подушку, будто ничего фатального не произошло. Но оно произошло и все еще ощущается в моем теле. Это измена. Даже если мое одиночество могло меня погубить, это все еще измена. К боли последних недель примешивается стыд и страх. Даже до этого Хеймитч имел полное право меня не принять, вместе с моим эгоистичным решением не сообщать о сфальсифицированной казни и всем, что я не сделала после. Но теперь я буквально разбила несущую стену нашего брака, переспав с… - Черт меня забери, Тобиас Линниган, и тебя вместе со мной! – я толкаю его в плечо, заставляя проснуться. Он промаргивается ото сна, расслабленно опирается на плечи. Похоже в данной ситуации его ничего не беспокоит. Я лишь успеваю открыть рот. - Если твой Хеймитч действительно тебя любит, он поймет, – моментально говорит он, будто заготовил это заранее и отворачивается от меня, сильнее укутываясь в одеяло.  Его ответ будто замораживает мои мысли. Я не отрицаю, что у Хеймитча может кто-то быть, и не одна. Я бы поняла. Но он официально вдовец. А я… «Сражайся, прошу» - перед внутренним взором всплывает записка, которую он прислал мне на Арену. И безоговорочно принял все, что я сделала во время Игр, потому что я выжила. Но что, если Игры продолжаются? Видоизмененная, увеличинная в маштабе и растянутая на годы, но все еще Арена. Все та же игра на выживание. Где одиночество может убить с такой же вероятностью, как и отсутствие огня. - Эбернети, я буквально слышу, как ты вспариваешь себе мозг. - Тебе бы тоже не помешало, – огрызаюсь я в ответ. - И почему же? – он поворачивается ко мне. Я сильнее вжимаю лопатки в спинку кровати и скрещиваю руки на груди поверх одеяла. – Если человеку больно, он принимает обезболивающее. Мне было больно от одиночества. И дело не в физических потребностях, в Капитолии хватает с кем переспать. Я тебя не люблю, не претендую на тебя. Но я считают тебя близким человеком. Если моя жена найдет для себя подобное, но захочет вернуться ко мне, как только это станет возможно, – я не против. - В Капитолии все такие извращенцы? – плююсь ядом я, потому что страшно принять это оправдание себя.  - А в Дистрикте все такие наивные? - Иди к черту! Я утаскиваю одеяло и вылетаю из комнаты. - Я рад, что ты выспалась, – доносится мне в спину. Захлопываю дверь в ванную с мазохистским, оглушающим хлопком. Хватаюсь за раковину руками и тупо пялюсь на слив. Я не хочу думать о том, что отчасти Тобиас прав. Вместо этого принимаю душ, стараясь не воевать хотя бы со своим телом, хватает войны в моей голове, а когда выхожу, Тобиаса уже нет. И это хорошо. Независимо ни от чего, нужно продолжать играть. Я появляюсь в Комплексе вовремя, как обычно. Ситуация все еще нестабильна, скорбь все еще тяжела. Но клетки моего тела будто перестают конфликтовать друг с другом, беспрерывно пуская сигналы тревоги прямо в мозг. Я собрана и четко понимаю, что мне нужно делать.