И мир(не)рухнет

Электронный будильник пищит, одновременно на потолок выводится сообщение от Андромеды об аномальной жаре в городе, аварии на перекрестке четырех кристаллов и о том, что инцидент с удушением одной из официанток не вышел в широкие массы. Я веду рукой в воздухе, сворачивая оповещение. Снова не выключила систему охлаждения перед тем, как вырубиться – в комнате холодно. Не глядя нажимаю на панели над головой пару кнопок, и становится теплее. Голова немного болит, презентованный алкоголь из 4 дистрикта очень крепкий. Сажусь на кровати, оправив подол атласной ночнушки. Роюсь в прикроватной тумбочке, нахожу пару таблеток и запиваю остатками вчерашнего кофе. Мерзко. Еще только час пополудни, в Комплексе можно появиться за полчаса до формального открытия, так что времени вполне достаточно. Чищу зубы, пока кофемашина варит кофе, достаю из пестрой пачки две сигареты и высовываюсь на террасу, но, действительно, жарко, как в аду. Курю на кухне, включив вытяжку. Цепляюсь взглядом за дату на встроенном в поверхность стола коммуникаторе и прогоняю дрожь ожидания. Не нужно ждать слишком сильно, только душу рвать. Вместо этого проверяю в расписании, будет ли сегодня Лаяна в Комплексе и иду в душ. После душа набрасываю халат и начинаю приводить лицо в одобряемый менеджментом Комплекса вид. Наношу макияж с темно-синими перламутровыми губами и без акцента на глаза, тщательно замазываю синяки под глазами, надеваю линзы – видеть свои настоящие глаза мне все труднее – закалываю волосы с одной стороны, проверяю, чтобы искусственные пряди не спутались, и иду в гардероб. Прохожу мимо выходной и неофициальной одежды. Андромеда уговорила меня ее не убирать, но надобности в ней еще ни разу не возникало. Надеваю платье футляр из модифицированной ткани, так и не узнав ее название. Она гладко ложится на кожу и как будто холодит, отдает красным бликом поверх темно-синей основы. Перед выходом просматриваю почту за вчера, не нахожу то, что искала, но решаю просмотреть еще раз вечером, вдруг я не оттуда начала счет? Беру ключ карту от машины, забрасываю планшет в сумку, втиснувшись в босоножки, выхожу из дома. Все как всегда. А день обещает быть долгим. В преддверии Голодных игр в комплексе ажиотаж. Предвкушение ставок на трибутов побуждает посетителей заказывать больше услуг, больше играть, подогревая свой азарт. Особенные клиенты даже возьмут отход от дел на неделю Игр, большую часть из которой проведут в приватных залах Комплекса. Весь штат охраны будет выведен, еще больше алкоголя и веществ, еще больше девушек и парней, и личностей между этими двумя гендерными понятиями, бои без правил, дартс с людьми вместо мишеней, аквариум с двумя акулами и одним бойцом, клетка с несчастным тигром, больше тридцати бедняков, подписавшихся на возможную смерть ради шанса получить билет в новую жизнь. Крематорий, готовый сжигать тела проигравших. Все, чтобы высокоуважаемые гости не заскучали. Все начнется с Жатвой в дистриктах уже завтра. Добравшись до Комплекса, я первым делом изучаю досье новых гостей. Уже семь месяцев, как меня повысили с должности крупье. Однако на ближайшие недели я бы хотела снова встать за стол и сконцентрироваться просто на двух обязанностях: управлять игрой и общаться с гостями. Каждый, кто вырос в Дистрикте, знает – ко всему можно привыкнуть. И иногда мне кажется, что я привыкаю. Спустя десять месяцев здесь я уже не обращаю внимание, что меня окружают монстры. Я больше не примеряю боль «обслуживающего персонала» на себя. Не задаюсь вопросом, почему подобное место вообще существует. Это моя работа. Когда все получается, утешаю себя маленькими победами. Как вот казнь директора производства хлопка, у которого сотрудники подозрительно часто получали производственные травмы. Он стал моей работой не только из-за насилия над сотрудниками, которое приводило к их недееспособности. Сноу засомневался в его благонадежности, а повстанцы подсказали, как правильно подтвердить его сомнения. Иногда мне удается кому-то помочь, подстраховать. Например, вовремя остановить сочувствующего дистриктам человека, когда он, перебрав, начинал откровенничать. Таким человеком оказался заместитель министра здравоохранения Панема, кто бы мог подумать. Я передала информацию о нем. А спустя 4 месяца Бити, дистанционно взломав мой коммуникатор, сообщил, что на нашей стороне + 1 человек из кабинета министров. Вот так, день за днем, маленькая победа за маленькой победой, в надежде, что однажды у нас будет преимущество. Но некоторые дни особенно сложные. А иногда они идут друг за другом. Как сегодня. Я захожу за барную, чтобы собственноручно налить гостю (любой каприз ради хорошего настроения и задушевного общения, мерзкий идиот). Тянусь за нужной бутылкой, когда слышу в разговоре гостей знакомое имя. В очень неприятном контексте. - Финник Одэйр? - переспрашиваю я, от чего они сразу же теряются. - Ох, неужто мы разболтали тайну? Мы с женой первый год берем участие в аукционе. Нам казалось, официальное объявление лотов уже было. Я оступаюсь, за стойкой это незаметно. Тошнота подкатывает к горлу, ткань платья начинает неприятно липнуть к коже. Они смотрят, будто опасаются, что я разозлюсь. Мои пальцы крепко стискивают бутылку, губы растягивают в приветливой улыбке. - Не тайна, если вы говорите об этом в стенах нашего заведения, – мягко отвечаю я. – Я лишь удивилась, насколько я помню, ваш типаж… - Высокие, накачанные, с темными глазами, – с энтузиазмом заканчивает он. - Именно! - Но что-то в этом мальчике есть. Не находите? - Иначе его не было бы среди наших лотов, – киваю я и улыбаюсь. Ставлю бокал, но больше не могу уследить за разговором. Мое первое желание – бежать к организатору аукциона и заставить вычеркнуть Финника. Аукцион не моя работа. Я почти ничего о нем не знаю. Но это особенная страсть Сноу, и никто не будет отобран без его ведома. И ему обязательно донесут, что я беспокоилась об конкретном «экспонате». Обаятельный, с мудрым и смиренным взглядом, Финник Одэйр, победивший три года назад, лакомый кусочек для Капитолийских хищников. Подопечный Мегз, которого ей удалось вернуть. Как Хеймитча в свое время. Который, в отличии от Хеймитча, не обладает характером бунтовщика, но которого Капитолий тоже не оставит в покое. Мы быстро поладили, когда он присоединился к ряду Победителей. Я поддерживала его, как Мэгз и Хеймитч поддерживали меня в первый год. Но сейчас я ничем не могу ему помочь. Лишь требовать правление повстанцев организовать нам встречу, когда шумиха вокруг Игр уляжется. Новость о Финнике эмоционально оглушает меня. Весь день я то и дело возвращаюсь мыслями к нему. В дом возвращаюсь как обычно после полуночи. Примерно через полчаса в дверь звонят. В голове тут же вспыхивают картинки, как меня вяжут и обвиняют в измене. Слишком поздний визит и абсолютно внезапный. Прячу в кармане халата небольшую капсулу, руку с ножом завожу за спину. В голове вихрь мыслей о том, как именно меня могли рассекретить и пульсация крови в висках. Иду открывать. - Идиот что ли? – шиплю я, увидев Мейва, но быстро пропускаю его в дом. Оглядываюсь на ночной сад. - Всего лишь принес тебе еды. - Это визит в неурочное время, если тебя заподозрят… - Эй, спокойно, многие общаются за пределами работы. Как всегда, беспечный. - Мы – не многие. Надеюсь то, что ты хочешь сказать, оправдывает риск, – подхожу к нему вплотную и хмуро смотрю, опустив руку с ножом. - Я просто принес тебе еды. Он как ни в чем ни бывало проходит мимо меня, и на мгновение я теряю дар речи. - Отличный предлог нарушить правила. Что это значит? - Завтра Жатва. Тебе, наверное, нелегко. Он начинает хозяйничать на кухне, достает тарелки. Первый порыв – спросить, какого черта капитолиец может об этом знать. Но он явно пришел, чтобы позаботиться. И меня это трогает, на самом-то деле. Мейв (или же Мейвиус) тоже рискует ради цели. Лучший на курсе в главной кулинарной школы Капитолия, лет через пять он окажется на кухне Президентского палаца. Двадцатипятилетний темнокожий парень, едва выше меня, привлекший внимание Плутарха Хевенсби одной единственной фразой. Я киваю в сторону спальни и ухожу. Несмотря на проверку дома, в приватных комнатах мне инстинктивно более спокойно. Сажусь на край кровати, оставляя для него кресло. Беру с его рук протянутую тарелку и начинаю есть на весу. Мейв лишь закатывает глаза на мои манеры. – Беспокоишься перед завтрашним днем? – спрашиваю я, прожевав кусок мяса. - Должен бы. Но кажется, я спокоен. Я смогу уменьшить их боль. Мелочь, по сравнению с целью, но…они же тоже люди. Я хмыкаю, подняв бровь. - Прости. Кажется, я снова говорю надменно. - Еще как. Но суть я уловила. - Не хочешь завтра взять выходной? Этот все равно догадывается (имени Президента мы не произносим). Скажи, что нуждаешься в отдыхе перед началом сезона. Сколько у тебя не было выходного… – он перебирает пальцы, прикидывая. – Сорок дней? Я веду плечами. Хорошая перспектива – залечь на эти простыни, как на дно, и тихо выть. - Нет. К трем буду в комплексе. Жатва в полдень, времени мне хватит. - Я просто подумал, что после Жатвы тебе бы хотелось… - Мейв, позволь мне самой решать, – говорю я жестче, чем хотела. И опираюсь рукой о кровать, будто капитулируя. – Прости, Мейв. Спасибо, что заботишься обо мне, просто… - Твой случай другой, – он перебивает меня. - Не бери мои слова в голову. Мне говорили, что я бываю навязчив. Пусть Мейв старше меня на три года, иногда он кажется мне по-подростковому растерянным. Я поднимаюсь и отставляю тарелку. Иду к его креслу, сажусь на подлокотник. Его плечи даже визуально как каменные. - Ты не навязчивый, – уверено говорю я, начиная их разминать. - Просто десять месяцев прошло… А я все еще просыпаюсь, слыша его дыхание рядом. Раз в неделю, -  сглатываю подступивший к горлу ком, – минимум. И когда волнуюсь, чувствую, будто он со мною. Или представляю, чтобы он сказал в конкретной ситуации. Не хочу завтра быть одна, даже если альтернатива неприятная. - Он жив, – его голос звучит глухо, как через стену. - Прости… - Нет, нет, нет. Я не пытаюсь напомнить о Кристофере. Просто… он жив. Ваша история еще может закончится хорошо. Я улыбаюсь сквозь тоску и дважды хлопаю его по плечам, будто так могу убрать стряхнуть печаль с нас обоих. - Приедешь к нам в Дистрикт, когда все закончится? Летом у нас хорошо. - Но я не буду пытаться приготовить корни картошки из болота, о которой ты рассказывала. - Китнис. - Звучит, будто что-то скисло, – он затихает, а потом говорит абсолютно серьезно. - Приеду, миссис Эбернетти. Я жмурюсь. Мое имя… Будто я снова становлюсь видимой. - Я еще пирожное взял, хочешь? Киваю. Я все понимаю. Знаю, что он тоже это чувствует – присутствие любимого человека. Только его человек мертв. Я скучаю по семье каждую секунду. Но Хеймитч – совсем другое. Семья есть друг у друга. Родителям нужно держаться ради малых, малые заботятся друг о друге. А у Хеймитча никого нет. Я была звеном этой семьи, одна из пяти, и я знаю, что эта утрата зияет для них в каждом дне. Но для Хеймитча… я поднимаю глаза к потолку и быстро моргаю. С самого утра чувства наружу. Трансляция из Дистрикта еще даже не началась. Я больше всего хотела бы увидеть, что он в порядке. Трезв, гладковыбрит и спокоен. Я боюсь, что он устроит погром или спровоцирует миротворцев. Что Эффи не сможет увести его от микрофона. Я даже не знаю, будет ли он сегодня, что, если… я хлопаю себя по ногам и с силой натягиваю ночнушку до щиколоток. Он не умер, не получил травму и способен выполнять свои обязанности. В противном случае, об этом бы объявили. Экран освещает полумрак комнаты. Я сижу, опершись о спинку кровати и подтянув к себе колени. В дистриктах идет отбор. Все как всегда, один дистрикт за другим. Восхитительно точный тайминг, как сказала бы Эффи. Я знаю, что в этом году она точно не вытянет имя Рика или Елизы. Их имен там нет. Это мой договор со Сноу. А скорее – просьба. Ведь я хорошо выполняю свою работу. Пока трансляция сменяется с Одиннадцатого на Двенадцатый, я успеваю решить, что готова. «Самонадеянна, как всегда» – проносится в сознании голос Хеймитча. Камера берет общий план толпы. Я ищу малых, но не могу различить лица. Слишком много людей, даже для экрана в пол стены. Но по среди серых, коричневых и грязно-голубых тонов я замечаю оранжевое пятнышко. Пододвигаюсь ближе. Это сестра Джози. В платье, которое я для нее сшила. Знак неверия в мое причастие к заговору или символ поддержки идеи, из-за которой меня «казнили»? Я не знаю. Но это молчаливый, понятный только людям Дистрикта, протест. Джози помнит обо мне. А я помню о ней… В остальном, площадь выглядит, как всегда. Только миротворцев стало больше. Сейчас я скучаю даже по этой ненавистной площади. На сцену после представителей правления выходит Эффи. Для нее я предательница, представляю, в какой ярости она была, когда всплыла «правда». Ее снимают крупным планом. Камера замирает на ее лице, будто ожидая фирменной фальшивой улыбки. Но Эффи более спокойна, почти серьезна. Что с ней случилось за этот год? Она в красном монохромном костюме, усыпанном камнями и с вуалью на голове. Подобный образ для Жатвы больше подошел бы мне. Вряд ли ее беспокоит моя смерть. Думаю, теперь она меня ненавидит. Надеюсь только, ей хватит такта не выливать свою злость на Хеймитча. Ее пальцы стучат по микрофону, и у меня перехватывает дыхание… На руках те самых митенки. Подогнанные под моду Капитолия, но это они. Сразу узнаю то, что осторожно вывязывала крючком. Облегчение прошибает, как электрическим ударом. Конечно, она не в сопротивлении и это не протест. Но... люди не надевают вещи тех, кого ненавидят. А на ней мои митенки. Я даже не понимала, насколько скучала по этой капитолийской занозе. Проще было принять как факт – она считает меня преступницей, и не вспоминать о ней. Могла ли моя «смерть» заставить наконец ее думать шире? Мне бы хотелось сейчас ее обнять. И не обошлось без помощи со стороны стилиста Эффи, уверена, сопротивление о нем знает. Обычно Хеймитч приходит после вступительных речей. Но его нет. Эффи начинает объявлять жеребьевку, но его все равно нет. И после объявления трибута женского пола – несчастная Палмер Медисон, он не приходит. «Где ты, где ты, где ты» - шепчу я, вплотную приблизившись к экрану. Будто могу раздвинуть изображение и увидеть площадь целиком, заглянуть за кулисы, порыскать по периметру. Он появляется внезапно. «Привет» - шепчу я, ведя рукой по изображению, но не могу дотянуться к нему. - «Привет» Зарос, осунулся…Отшатываюсь, как от удара, когда он смотрит прямо в камеру. У него пустые глаза. Будто выцвели. Фокус снова на Эффи. Я хватаюсь за волос. Как я допустила, что его глаза стали такими… Сколько он страдал за эти десять месяцев, неделю и шесть дней? Реальные последствия моего решения рвут душу. Ленор, Сид, Миссис Эбернети… у них не было выбора. Но я провела его через эту боль осознанно. И теперь я вижу последствия. Мне нет прощения. Но я не могу иначе.  Эффи называет имя парня – Николас Аверс. Я не отрываю взгляд от мелькающей на втором плане фигуры в черном костюме. Если бы только пробраться к нему, к самому сознанию. Чтобы сказать, что ничего не закончилось, и он ни в чем не виноват. Но два новых трибута, которых он проведет к смерти, выбраны. Они пожимают друг другу руки, а Хеймитч неровно уходит со сцены. У меня было всего несколько минут, чтобы увидеть его. Но у Хеймитча нет и этого. Я жду переворот, чтобы вернуться домой. Он ничего не ждет. Физически Хеймитч будет в относительном порядке. Я знаю об обещании, которое он дал Ленор. Но его сознание в темноте. Из-за этой темноты и обреченности, что я увидела, меня сейчас трясет. Будто в бездну заглянула. Это моя бездна, потому что это мой мужчина. И поэтому я плачу. Очевидно, что Плутарх не смог разжечь в нем интерес своими далеко идущими планами. Хеймитч нужны конкретные действия здесь и сейчас. А мы ждем, ждем и будем ждать подходящий момент. И мне нечего ему дать. Потому что единственный способ его утешить равен потенциальной смерти всех, кого мы любим. Мое решение было правильным. Но увидев сегодня Хеймитча, я поняла еще кое-что – он меня не простит. Такую боль не прощают. Как, наверное, и семья. Раньше я не думала об этом. Будто разумность моего поступка автоматически меня оправдывает. Если бы Рик был на моем месте, я хотела бы знать. И плевать на риски. Выкрутились бы как-нибудь. Но я эгоистична. Как была четыре года назад, так и осталась. Рискнуть их жизнями… Я буду молчать. На опухшее лицо косметика не ложится. Высветляю кожу вокруг глаз и пытаюсь замазать красноту. В голове образ Хеймитча, ком в горле не дает нормально дышать. Но я должна взять себя в руки. Я не волшебница, чтобы мысленно дотянуться до него через расстояние. Как бы сильно я не тянулась к нему – он не узнает об этом. Моя душа не может быть с ним, так нечего пытаться выдрать ее из собственного тела. - Черт! – румяна летят в зеркало, оно не бьется. Модифицированное. Слишком совершенное, чтобы разбиться. Начинаю молотить по нему кулаками. Мне не выбраться. Выжившим в Шестьдесят восьмых Голодных играх становится Рон Стаффорд. Ведь публичный каннибализм у Капитолия не в почете. В комплексе к концу Голодных Игр концентрация извращений и мерзости настолько повышается, что я эмоционально глохну. Услышав недовольные восклицания и цоканье языком, я повернулась к экранам как раз, когда Тит вгрызался во внутренности павшего трибута. И только спустя несколько секунд поняла, что просто бездумно пялюсь на это. Ментор Финник Одейр получил в этом году своего первого Победителя, но потерял намного больше. На аукционе было выручено рекордную, как за победителя, сумму. Финника Одейра превозносили как лучшего ментора года, интервью, вечеринки. Все как всегда. Но домой, после окончания сезона, его конечно же не отпустили. Я мимолетно увидела его за несколько часов до отправки покупателям: его взгляд был абсолютно отрешенным, будто он вышел из тела. Финник все еще не считался «зеленым контактом» - человеком, который полностью разделяет цели мятежников. Так что мне не позволили с ним поговорить и раскрыть свою личность. Я оспорила это. И смогла добиться лишь ускорения повторной проверки Финника – она состоится во время Тура Победителей. Как выразился мой «почтальон», в следующие месяцы у Финника появится еще больше причин для ненависти к Капитолию. Мерзко от всего здесь. И так далеко до простой и тихой жизни, которая у нас была. Осень в Капитолии другая. Будто воздух специально подогревают для комфорта жителей. Листья редких деревьев тут же убирают, влага от дождей моментально впитывается в покрытие улиц. Рафинированное, безжизненное благополучие. И неприспособленность. Как они будут держать оборону города, если боятся испачкать обувь? Но пока оборону тут держу только я, в первую очередь перед адом в собственной голове. Сноу везде, даже если кажется, что он ослабил внимание. С момента моего назначения я виделась с ним три раза. И уж точно не планировала увидеть в обычную среду за столом моего небольшого кабинета. Скрытого тенью привычного полумрака, я замечаю его сразу. - Добрый вечер, мисс Калидо. Падающая тень искажает лицо, делая черты еще более хищными. Мне приходится сморгнуть, чтобы прогнать кровавые видения и взять себя в руки. - Добрый вечер, господин Президент, – я опускаю голову в почтенном приветствии. Изображать любопытство ни к чему, он сам объяснит цель визита. Я делаю несколько шагов к столу и становлюсь у гостевого стула, сложив руки на спинке и не садясь без его предложения. Ощущая себя по другую сторону, как гость в собственном кабинете – странно. В карманы черной юбки с геометрическим орнаментом так и хочется спрятать руки. - Вы наконец начали использовать свои выходные. Весьма кстати. Выглядите… свежо. - Благодарю, сэр. Я знаю его мнение о своей внешности. И я счастлива, что он не находит меня достаточно привлекательной даже со всеми этим модификациями и драгоценными камнями, висящими на шее поверх золотой блузы без пуговиц. Как окрашенная вода, в которой вчера захлебнулась одна из девушек. - Есть догадки, для чего я здесь? К горлу невольно подступает ком. Но я была осторожной, мне не о чем волноваться. И уж точно не нужно говорить лишнее. - Возможно, это связано с главой охраны Монетного двора? – Сноу не останавливает меня, и я решаю продолжить. - Он довольно резко осадил подосланного нами актера, а после жаловался бармену на «недостойных представителей Капитолия, которые за кресло потеплее с радостью предадут страну». Что до его пристрастий, он может остановиться и, судя по всему, тратит лишь заведомо выделенную сумму, даже если она огромна. Я пришла, чтобы заполнить протокол и отправить вам. - Хорошо, мисс Калидо. Но я здесь не за этим. Он достает из-за пояса пистолет и кладет на стол. - Не советую делать резких движений. Вы наслышаны о моей карьере, как Миротворца. Спина немеет, и я на мгновение глохну от прилившей к голове крови. Он меня поймал. - Некоторые ваши перемещения весьма сомнительны. Страх перед очередными пытками инстинктивен. На мгновение я забываю о всех, кто мне дорог. Мне лучше спровоцировать его, чтобы он просто меня пристрелил. Умереть не страшно. - Например, ваши регулярные встречи с Тобиасом Линниганом в очень уединенных местах. Впрочем, вы сами знаете, что вели себя весьма… таинственно. Он достает несколько фотографий и показывает верхнюю. На ней мы на склоне у океана, сидим на лавке. Он в спортивном костюме и курточке, я в дождевике. Нас было бы сложно узнать, если бы за нами целенаправленно не следили. Играй. Играй, – бьется в моей голове. Я медленно наклоняюсь ближе к фотографии, будто рассматривая. Сама заполошно прикидываю, что делать. - Мне бы не хотелось говорить об этой связи. Но я ценю ваше доверие больше своей репутации, – медленно начинаю я. - Мы с Тобиасом встретились в комплексе семь месяцев назад. Мне не следовало соглашаться на личные встречи. Но он… особенный человек. Я уважаю его жену и берегу свою репутацию. Поэтому мы встречались тайно, в немноголюдных местах. И, конечно же, между нами ничего не может быть. Он женат. Но… я позволила себе эту блажь. Сноу не отвечает. Лишь цепко смотрит на меня. Я не знаю, поверил ли он в эту старую, как мир, историю. - Окажите услугу, мисс Калидо? - Все, что будет угодно, Президент. - Поцелуйте его. Я знаю, Сноу хочет посмотреть на его реакцию. Сноу достает коммуникатор и дает сигнал охране. Дверь в кабинет открывается, в сопровождении двух людей заходит Тобиас. Я поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом. С этого ракурса волосы закрывают мое лицо от Сноу. Глазами пытаюсь донести Тобиасу, что сейчас ему нужно подыграть. Настолько отчаянно, что если бы могла – наверняка обожгла бы взглядом. - Добрый вечер, господин Президент, – говорит Тобиас, но Сноу нет никакого дела. Я разворачиваюсь и иду к нему, все еще не отводя взгляда. Тело не хочет, противится, в ушах немного звенит. Но это явно не самое худшее из того, что может с нами случится в этот вечер. Лишь бы только Тобиас изобразил правильную реакцию. Я кладу руку на его грудную клетку поверх пиджака, закрываю глаза и целую. Чувствую только страх, а потом облегчение, когда он обвивает руку вокруг моей талии и притягивает к себе. Мгновение спустя он отстраняется, будто одергивая себя, но смотрит на меня взглядом, которым наверняка смотрит на жену. Идеальный агент. - Что происходит, Аделиса? Я делаю шаг в сторону, но все еще смотрю на него. - Прости. Я должна была. Он переводит взгляд на Сноу. - Я не знаю, что происходит, но она ни в чем не виновата. - Да, я это вижу. Вы можете быть свободны, мистер Линниган. Сноу ведет рукой, показывая, что разговор окончен, и охрана выпроваживает его. Тобиас делает вид, что сопротивляется. Дверь тихо закрывается. Я дрожу от спадающего ужаса. Мы справились. Чудом. - Я говорил, что способен многое вам дать, если вы будете хорошо выполнять свою работу, мисс Калидо, – он наклоняется вперед. – Хотите этого мужчину? - Он женат, – быстро отвечаю я. - Вы хотите? – он щурится от необходимости вытягивать из меня «правду» - Да, – тихо говорю я. - Его развод будет утвержден в течение недели. Я поднимаю глаза вверх, смаргивая слезы. Это можно принять за облегчение. Не за душевную боль. - Мисс Калидо. Вы не первая, кто влюбился в женатого. Для Капитолия это не редкость. Не корите себя. - Спасибо, господин Президент. Просто, никогда не думала, что это будет моим случаем. - Я рад, что вы забыли этого… мистера Эбернетти. Меня затапливает ненавистью от того, как он его упоминает. Что он вообще смеет его упоминать. Держу лицо, как говорил мне Хеймитч. Выдавливаю из себя легкую улыбку. - Я не верила, что это возможно. Но вы были правы, господин Президент. - Как и во многом другом, – он поднимается из-за стола. – Жду документы завтра. А сейчас вам лучше поехать с мистером Линниганом. Уверен, вам есть, что обсудить. В машине я жестом показываю, чтобы Тобиас молчал. Вдруг у Сноу остались сомнения? Вдруг слежка возобновится? Вдруг машину слушают? Я перебираю в голове эти мысли, чтобы не думать об инциденте и следующих за ним переменах, сильнее стискиваю руки на руле. За время дороги мы обмениваемся несколькими подходящими к ситуации, четко выверенными фразами, Тобиас тоже сомневается. По приезде сразу же веду его в ванную, запираю дверь и включаю в душе воду. - В доме нет наблюдения, – скупо говорит он. Машу головой. Дом снова проверят, тогда я буду спокойна. - Что он говорил? - В течение недели вас с Гвеннет разведут. Он молчит, уперев взгляд в пространство. - Зачем ты так со мной поступила? – глухо спрашивает он, когда до него доходит смысл слов. - Он был готов меня застрелить, – это должно бы оправдать все. Сопротивление не может пожертвовать мной, как агентом. По крайней мере, не в нынешней ситуации. – И ты тоже был в опасности. Я спасала нас. - Ты, конечно же, испугалась. Я хватаю ртом воздух. Он в скорби, я должна быть снисходительна. - Не было других вариантов. - Ты разрушила мой брак, – он говорит, как человек, в которого выстрелили, и он только-только это осознает. - Ты знал, на что шел, Тобиас. Сам согласился быть моим связным. - Но не соглашался на это… - И я. - Ты согласилась, – его лицо искажается. – Понравилось? Моя рука взлетает быстрее, чем я успеваю подумать. Он стискивает мое запястье, не отказывая себе в причинении мне боли. - Меньше всего мне бы хотелось разыгрывать с тобой отношения. Думай, что говоришь! – я шиплю на него, чувствуя дрожь в мышцах. Он отпускает мою руку. А следом голову, шумно вдыхая, будто воздуха больше не будет. – Она меня возненавидит. - Поговори с ней, прежде чем ей придут документы на развод. Дом проверяют на наличие следящих устройств, и я могу чувствовать себя свободно. В комплексе меня встречает распоряжение о трех выходных днях. Что-то типа медового месяца, как я понимаю. Связь с повстанцами приостановлена, не нужно сейчас привлекать к себе внимание. А Плутарху нужно придумать, как обеспечить нам обмен информацией в дальнейшем. Дом погружается в тишину. Тобиас со мной не говорит, проводя время в дальних комнатах. Лишь изредка я слышу его игру на гитаре. Ее привезли из его дома как и остальные вещи. Он не замечает меня, будто вовсе нет, и я прекрасно это понимаю. Пусть он был расположен ко мне раньше, сейчас все изменилось. Я продолжаю тренироваться и готовлю фидеуа, чтобы скоротать время. Процесс я знаю на память. Впервые использую действительно разнообразные морепродукты. Не зря же Касиопея заказала. Во время готовки не покидает чувство присутствия Хеймитча, будто я действительно могу оказаться дома, если закрою глаза, и мы вместе сядем ужинать. Но реальна только горечь, которую я ощущаю, готовя привычную еду. А утром, надевая светлые домашние брюки и кофту с длинными рукавами, вместо того, чтобы ходить по дому в ночнушке и халате, как делала до поселения Тобиаса, понимаю, что этот дом стал мне еще более чужим. Хотя, казалось бы, куда уж больше. Мы вводим правило. Когда время близится к ночи, мы идем в спальню вместе, делая вид, что собираемся ложиться спать, и плотно задергиваем шторы. Потом при свете небольшой лампы Тобиас отправляется спать к себе. Это перестраховка на случай, если за домом следят снаружи. В прошлый раз нам казалось, что мы приняли все меры… А потом наше фото оказалось в руках Сноу. В отличии от Мейва, Тобиас не капитолиец. Уроженец Второго, сын главы миротворцев в отставке. Он отказался от военной карьеры и обета безбрачия, который она накладывает, и записался в службу чрезвычайных ситуаций. Отец, что необычно, поддержал его инициативу. Так он оказался в Капитолии, где последние семь лет жил вместе с женой. Но как и у всех несогласных, у него есть история, которая заставила его остановиться и открыть глаза. Я не знаю его историю. Я вообще плохо знаю этого человека, но всегда ждала встречи с ним: он моя связь с повстанцами. И пусть с ним оговорили риски, я все равно чувствую свою ответственность за его разлуку с женой. Еще две поломанных судьбы на моем счету. Дверь тяжело открывается, и лишь тогда я поворачиваю голову, хотя давно услышала его шаги. - Я тебя нашел, –  невпопад говорит Хеймитч. - А я и не пряталась, – виновато улыбаюсь ему. - Хотел проверить, что ты в порядке. В отличии от этой хижины, – он критически обводит взглядом потолок. – Он может завалиться нам на голову, держу в курсе. - Этот домик крепче, чем кажется, – я хлопаю по креслу рядом с собой. – Не стоило идти за мной в лес. Миротворцы, очевидно, не любят Хеймитча, а в первые дни после Игр их много. - Очень жаль, я уже здесь, – он заваливается в кресло, поднимая немного пыли. Тру лоб ладонью, будто там могу избежать разговора о событиях последних двух недель. - Это пройдет, Вик. Первый год в роли ментора самый сложный, – его голос теплый, но не жалеющий. Мне не нужна жалость. - Не могу отделаться от мысли, что ее смерть – моя ответственность. Нужно было лучше ее инструктировать. Настраивать на драку, а не учить прятаться. - Девчонку сорок килограмм веса и полтора метра роста? - Мы так подумали и даже не попытались. - Ей было тринадцать, Вик. Он касается моего плеча, без слов прося посмотреть на себя. - Ты снова путаешь причинно-следственные связи. С ней это произошло, потому что он у власти, а не потому, что ты ментор. Я поворачиваю голову и смотрю на свое отражение в зеркале шкафа. Тогда я была наивной, пыталась всех спасти и взять на себя ответственность. Хеймитчу часто приходилось меня останавливать. Сейчас я тоже чувствую на себе вину за произошедшее с Тобиасом и его женой. Но я не могу сказать это Тобиасу, иначе он не прекратит вымещать на мне свою злость. - Так и будешь молчать или обсудим, что нам делать дальше? – спрашиваю я, выйдя из спальни вечером третьего дня и увидев Тобиаса за кухонной стойкой. - Не думаю, что тебя интересует мое мнение, – он продолжает пялиться на вытяжку над плитой. - Почему? - Я несколько раз повторял тебе, что считаю недопустимым использование легенды об отношениях. Но ты поступила по своему. - Я не собираюсь извиняться за свое решение, Тобиас. Я поступила правильно, ты жив и твоя жена тоже, – слова четко отбиваются от зубов, я прокручивала это в голове много раз. - Бывшая. Сегодня пришли документы. Так вот что валяется у него в ногах. - И я действительно тебе сочувствую. Но без Сноу и еще сотен приближенных всего этого бы не случилось, – я вскидываю руки, имея в виду не дом, а всю чертову реальность. – Так что я предлагаю тебе направить боль от потери на то, чтобы отомстить. Я вот мечтаю повесить этого выродка прямо на главной площади Капитолия. Встречая его нечитаемый, глухой, как стена, взгляд, я понимаю, насколько сейчас все иначе. С Хеймитчем у меня сразу же возникло чувство, будто я его уже знаю. Я каким-то образом раз за разом отгадывала причины его поступков и даже колкая фраза в поезде после Жатвы «Я тебя учить не буду, ты все равно умрешь» меня не обидела. Хеймитч сложный, трудный человек, но с ним мне было понятно. Что за человек Тобиас, я не знаю. Я не могу его понять. За статусом «связной» и «повстанец», которых мне вполне хватало последний год, прячется человек, с которым очень сложно найти общий язык. И дело не в его обиде на меня. Просто мне кажется, что то, что мы оба повстанцы – единственное общее между нами. И если это так – у нас проблемы. Он никак не отвечает на мою ядовитую речь. Но начинает говорить со мной, только о делах с хладнокровием машины. Тобиас работает посменно. Двадцать четыре часа работы, потом два дня выходных. Я подстраиваю свой график под его, потому что этого следовало бы ожидать. Ненавязчиво заявляю о своих отношениях. Например, отказываюсь от кофе, ссылаясь, что за завтраком и так выпила две чашки самого вкусного мокко в Капитолии. А на вопрос, где его можно заказать, упоминаю утренний поход с Тобиасом в кафе. Вся моя жизнь притворство, еще немного лжи это не сложно. Так проходит месяц. Тобиас живет в моем доме, так как свою квартиру он оставил жене при разводе – решение соответствует легенде о неверности. Я все-таки нашла что-то общее между нами – мы оба хорошо притворяемся. Стоит Тобиасу выйти со мной из дома – как он превращается в заинтересованного и довольного жизнью мужчину. Я думала, что его правдоподобный поцелуй перед Сноу – лишь реакция на стресс. Но он действительно хорош в этом. Мы иногда выбираемся на совместный шоппинг. Он учит меня разбираться в Капитолийских магазинах, ведь это еще один повод посветить лицом вместе. Иногда выбираемся в парки и на различные шоу, которые вызывают у меня либо головную боль, либо желание стереть себе память. Ездим к океану. Там мне наиболее комфортно. Можно ничего не говорить, смотреть на воду и гулять. Я скучаю по периоду, когда жила одна. Это лучше, чем одиночество в вынужденной компании. Мейв – это участие, вкусная еда, разговоры по душам, платоническая тактильность, теплое молчание за алкоголем и горькие слезы. Тобиас – словесное фехтование, неодобрение, тишина в доме, ком в горле перед тем, как заговорить первой, обида, направленная на меня. Он – нарастающий холод. Сначала едва ощутимый, а потом обжигающе колкий. Сводящий челюсти и кости. Агентов сопротивления больше, чем кажется. Их число повергло бы руководство Панема в ужас. Но за какие-то грехи, именно Тобиаса Плухатарх выбрал моим связным. Будто бы мне мало трудностей. - Кофе будешь? – говорю я, нажимая кнопку на кофеварке утром очередного вторника. - Сам сделаю. - Мне не сложно. Ну действительно, он собирается торчать у меня за спиной, пока я не закончу, вместо того, чтобы позволить поставить мне вторую чашку? - Ты все испортишь. Я оборачиваюсь. Он в очередной раз провоцирует. - Господи ты боже ты мой! – шиплю я, отходя и опирая руки в бока. Его лицо не меняется. – Если тебе есть, что мне сказать – говори. Но прекрати эту молчаливую враждебность. Духу уже на тебя не хватает. Он делает шаг вперед, повторяя мою позу. - Ты избалованная, обидчивая, самовлюбленная женщина, которая видит только себя. Ты ведешь себя так, будто попала на каторгу. Но и половине участников сопротивления не везет, как тебе. Личный ассистент, дом, машина, непыльная работа – это ведь так тяжело. И поэтому ты назвала меня своей парой, чтобы еще кто-то страдал. Составил тебе компанию. Я хватаю нож со стола. Он оказывается у его шеи быстрее, чем мозг возвращает контроль над телом. - Замолчи, – я дрожу, в горле давит. Он не выказывает ни малейшего страха, только ухмыляется. - О чем я и говорил. – Тобиас уходит из-под моего ножа, будто его и нет. Я бросаю нож через кухню в гостиную, в стул, на котором сидел Сноу. Несмотря на разбалансировку, он глубоко вонзается в полотно. Не особо помогает, и я рычу, запрокинув голову. Бесит, как же он меня бесит. Надменный придурок. Он ничего не знает. Подавляю желание пойти за ним. Вместо этого выпиваю две чашки кофе и скуриваю три сигареты, к черту его. Кто мог подумать, что он окажется таким. К черту Тобиаса, Сноу, Капитолий с его подачками, Комплекс, портье при входе и чинушу с бородавкой на носу, которого я обрабатываю уже вторую неделю, тоже к черту. К черту их всех! Я сжимаю кулаки, стараясь глубоко дышать. Но обида и усталость все равно просачиваются. Уперев глаза в небо, я тихо плачу, впервые за долгое время.