На скорую руку

      Хитоши не даст себе уснуть.       Он мечется по комнате, так и не сомкнув глаз за последние два часа. Руки чесались, и его кидало то в одну сторону, то в другую. То он был готов все бросить и сделать так как хочется ему, то замирал, словно знал, что за ним наблюдали. Мир сгущался, темнота за окнами подбиралась все ближе, убаюкивая и напевая страшные колыбельные, которые взрывались в голове, разлетаясь осколками тупой боли и страха. Он вертел и дергал пальцами украшения на шее, надеясь, что в них есть что-то такое что спасет, отвадит.       Раз и навсегда.       Раз и навсегда.        Но от его усилий лишь рвались тонкие ниточки и ломались ненадежные карабины. Ломались, и каждый раз он чувствовал, как Мир подбирался все ближе, пытаясь укусить, проникнуть темнотой под кожу и овладеть. Как сваливался на его плечи таким грузом, какой ему не по силам.       Что может быть хуже страха? Ужас. Хитоши когда-то слышал, что ужас обезличен, как старый призрак бродивший меж двух миров. Но его Ужас имел не только лицо, но и имя, и... Руки! Руки! У него их столько, что казалось, как только он заснёт, они разорвут его на части!       Всë пошло наперекосяк с самого начала, Хитоши хотел бы пошутить, что все пошло не так сразу после его рождения, но со временем, это все чаще походило на правду.       Что-то рвалось, касалось внутри его головы, жрало кости и куталось в вены. За окном Мир отплясывал, кружась вместе с темнотой в диком танце.       Он запусти руки в волосы, надеясь, что это поможет, а на самом деле умоляя себя бежать. Он думал, метаясь между мыслей, и тонул в них. Комната заковала его в оболочку из мнимой безопасности, которую в реальности перебивала полная тишина и звуки возни за окном.       Сука. Что же он наделал.       В голове, где царил полный кавардак из страха и ненависти к собственной глупости, сияла лишь одна мысль. Отец. Шинсо знал, Айзава по полной надаëт ему за эту выходку. Будет ругаться и чертыхаться, метая в него такие взгляды, каких их мир ещё не видывал. Но... Поможет. Он всегда был таким: строгим, но до тех пор пока Шинсо не заболевал или ему не нужна была помощь. Он всегда говорил, что поможет и Шинсо верил, потому что это правда было так. Айзава возможно казался кому-то угрюмым и вечно недовольным (отчасти это было так), но о Шинсо он всегда заботился. Да, иногда перегибал, но всё же он знал, когда стоит быть ласковым, а когда пожурить его. Так что он точно не был чем-то обделëн.       Почти все в их деревне не любили мрачного колдуна и его сына, кто-то шептался за спиной до тех пор пока Шота не смотрел на них через плечо, а кто-то просто предпочитал не знаться с ними, но в Айзаве определенно было что-то такое от чего все соседские дети стекались к их порогу стоило ему выйти на крыльцо. Он отмахивался, напоказ пытался гнать их от себя, но всегда неизменно разрешал остаться.       Их сосед, Мистер Яги, всегда посмеивался, когда видел весь этот балаган. Отец фыркал, мотал головой и отнекивался, но всегда приглашал Тошинори посидеть на скамейке у забора. Ещё интереснее было когда они отходили подальше от детей, туда, где пересекались их участки и говорили так тихо, что не было слышно. Но Хитоши это правда не волновало, взрослые всегда говорили о чем-то скучном и...       Голова стала тяжёлой, боль стелилась по его телу, так же быстро, как заклинания слетали с губ Шоты. Она скручивалась и стягивала все в свой водоворот: его тело жгло так, словно он шагнул в огонь. Он был везде: в голове, и лёгких, струился по пальцам и ногам фантомной адской судорогой.       Мерзкий смешок и звон колб и стеклянок в стеллажах отрезвляли рассудок и пугали одновременно.       Шумно.       Шумно.       Нет.       Дверь распахнулась внезапно, громыхая от удара об стену и низкий, явно отцовский, голос пробасил прямо над головой:       — Пошел вон! Я что, неясно сказал? Пошел вон, блять, из моего дома!       Хитоши почти потерял сознание, когда от его горла наконец отцепились.       — Мерзкий мальчишка! — отец недовольно сдернул его на ноги, подхватив под руки, — Кто тебе разрешил меня ослушаться, а? — он встряхнул его и прижал к себе. У Хитоши подкашивались ноги и он повис на нём, даже не в силах обнять. — Почему сразу ко мне не пошёл? Чего ты ждал? — от отца пахло травами, которые он собирал по воскресеньям и Шинсо плакал, даже не замечая этого, — Дурак, — Айзава заключил это уже как-то более нежно, смягчившись, — Идиот, что наломал дров и в слезы пустился? — он то ли вздохнул, то ли выдохнул, но сделал это настолько устало, что у Хитоши в голове заплескалось беспокойство и вина. Шота гладил его по затылку, мягко укачивая. Как в детстве, когда Шинсо начинал боятся раскатистых теней от деревьев на стенах и криков птиц по ночам, — Не переживай, здесь никого нет, — ну, это так, сказки, он-то знает, что есть. Только что был.       Айзава хлопает его по спине и ведет в свою комнату.       В тот вечер Шинсо спит на диване, кутаясь в плед и одеяло, а Айзава ютится на кровати и причитает, машет кулаком и говорит тихим, угрожающим шепотом:       — Удумал чего, придурок. Это же надо было сунутся к Шигараки, он же с какой стороны не посмотри — сумасшедший, ещё и сильный как чёрт, — Айзава сглотнул, завозившись на темных простынях, — И злопамятный. Не убьет, конечно, но напугает до усрачки. Нравится ему это, понимаешь? — Хитоши кивнул, вслушиваясь в тишину за окном, — Ты мне скажи, у тебя здесь, — он неоднозначно обвел рукой комнату и в темноте очертания его руки были совсем расплывчатыми, — всего несколько запретов: не ходить к Шигараки и его ополоумевшим дружкам, не лазить на болото и возвращаться до темноты. Что сложного, а? Зачем ты туда полез? — Айзава недовольно мычит, поднимаясь с постели и подсаживаясь к нему, — обереги-то ты зачем сорвал? — он аккуратно приглаживает его волосы и, запустив в них руку, массирует кожу головы. Он говорит тихо и спокойно, немного устало и вздыхает перед тем как продолжить, — не делай так больше. Не ходи к нему – ни на спор, никак. Он знаешь почему у леса один живёт? — Шинсо отрицательно мотает головой, надеясь, что отец не решил опять напугать его, как делал это раньше, — Злой он, понимаешь? Не любит он людей и когда его донимают. Это ты легко ещё отделался.... — он тихо, успокаивающе шепчет и наклоняется, чтобы поцеловать в лоб, — спи.       Отец поднимается, наглухо закрывая шторы, и садится на свою постель. Он молчит, пока Шинсо почти засыпает. Шинсо нравится спать в полутемнной комнате, слушая тихий, монотонный голос, который напевал ему как когда-то в детстве.       Ему нравилась мысль о том, что отец всегда будет рядом, чтобы защитить, каким бы глупым он ни был.