Посторонние

Джонин сам не замечает, как оказывается дома. Как садится за руль, как приезжает в свой двор, паркуется и выбирается из салона. Как входит и оказывается в кресле у своего стола, складывая на него голову, прижавшись к тому лбом. Поэтому, когда в двери негромко стучатся снаружи, Джонин не сразу понимает, где он и что он, и слегка удивляется, когда после короткого «угу» на пороге оказывается Бэкхён. Слегка топчется у порога, что уже удивительно – видеть его таким нерешительным, но всё же входит. Опускается в кресло напротив и несколько мгновений выжидает, наблюдая за ним. Вздыхает спустя пару минут тишины и решает заговорить:       – Где ты был? – совсем мягко и следом поспешив объяснить свой вопрос. – Я переживал, что репортёры будут караулить.       – У ворот никого нет, – просто отзывается Джонин. – Ездил поговорить.       – С кем… поговорить? – снова интересуется Бэкхён совсем осторожно, хотя ответ прекрасно знает и так. Наступает очередь Джонина вздыхать – ему сейчас явно не до чужих истерик, когда в пору закатить свою. А потому, не отвечая на вопрос Бэкхёна, он молчит, ожидая сам, что тот скажет дальше: – И до чего вы… договорились? – его слова всё ещё звучат довольно аккуратно, так, словно он тщательно их подбирает. Так, словно он сам ещё не знает, как реагировать, и его будущая реакция полностью зависит от того, что Джонин скажет дальше.       – Решили… – Джонин вновь не сдерживает вдоха, выдавая себя перед Бэкхёном и без слов потому, что тот видит, насколько ему больно и тяжело говорить об этом, и всё тут же становится на свои места.       – Он опять всё бросает и сбегает, да? – Бэкхён не выдерживает. Джонин молчит. – Вот тебе самому это не надоело? При первых трудностях он сразу прячется от ответственности.       – Это не трудности, Бэкки, – Джонин, понимая, что ему не избежать этого разговора, поднимает голову со стола, устремляя на него взгляд. – Это дело его жизни. И нельзя сейчас спасовать. Не перед финальным этапом.       – Ты его оправдываешь! – голос Бэкхёна скачет вверх.       – Конечно, Бэкки, потому, что я его люблю! – Джонин так же выходит из себя на пару мгновений. Следом устало выдыхает. Снова плюхается лбом на стол. Бэкхён не сдерживает вздоха и мгновенье спустя Джонин чувствует его тонкие пальчики в своих волосах, которые мягко успокаивающе гладят голову.       – Но так не может продолжаться вечно, – выдыхает Бэкхён негромко, и в его голосе теперь не возмущение, а сочувствие и теплота: – Пойми. Как вам строить вашу жизнь, если вы сходитесь на пару месяцев и снова расходитесь на года? Джонин-а, это так не работает, родной. Чужие пальчики пропадают из его волос. В кабинете тишина. Затем Джонин чувствует чужое прикосновение к своей плечу и поддаётся, когда Бэкхён отнимает его от стола, позволяя опереться о спинку кресла, а затем забирается ему на колени, обнимая за шею и прижимая его голову к своей груди, чтобы снова запутаться пальцами в волосах. Джонин выдыхает, наконец, с облегчением и прикрывает глаза, сдаваясь на его милость.

***

Телефон вибрирует где-то под локтём. Джунмён пару раз моргает, чтобы прийти в себя и сфокусироваться и берётся искать телефон по большому рабочему столу в офисе, чтобы принять вызов. Он одет в худи вместе с капюшоном, потому, что в его любимом кресле против распахнутого окна довольно свежо. Свежий утренний воздух помогает ему собраться с мыслями. Звонящим оказывается отец.       – Привет, родной, – зовёт в трубку, когда Джунмён принимает вызов. – Чем занимаешься?       – Ммм, – Джунмён трёт глаза, пытаясь избавиться от усталости, и бросает взгляд на часы. – Работаю.       – Сейчас половина шестого утра, Джунмён-а, – напоминает отец с сожалением и нескрываемым укором в голосе. – Ты что, не ложился ещё?       – А ты чего мне звонишь, если сейчас половина шестого утра? – игнорируя его вопрос, отзывается Джунмён, поднимаясь на ноги, чтобы выйти на балкон, где как раз встаёт солнце.       – А я собирался на работу, когда увидел, что ты онлайн, – отзывается отец, вздыхая. – Родной, если ты сейчас сляжешь, это отразится на твоей работе.       – Я не слягу, – уверяет Джунмён. – У меня всё нормально.       – Да, мне Сэхун рассказывал, как у тебя всё нормально! – бурчит отец.       – Вот предатель! – отзывается Джунмён. – Не верь ему, он всё врёт.       – О чём? – подлавливает его на слове отец. – О том, что ваши с Джонином отношения – теперь достояние общественности? Или о том, что вы из-за этого разошлись? А может о том, что ты не спишь, не ешь и ушёл с головой в работу, чтобы как-то эту бурю внутри себя переждать?       – Поразительно, – отвечает Джунмён. – Ты первый раз его по имени назвал.       – Не отлынивай, Джунмён-а! – настаивает отец и его голос становится строгим.       – А ты зачем со мной об этом говоришь? – интересуется у него Джунмён, возвращаясь в комнату и снова опускаясь в кресло. – Чтобы я – что? Признал, что слишком разнежился и расслабился, прошляпил и позволил всему этому произойти? Ну так я это признаю! Поинтересоваться о том, как мне больно? Да, больно настолько, что хочется закатать себя в асфальт, только бы ничего не чувствовать. Напомнить, что моё здоровье сдаст, если я уйду с головой в работу? Ну так об этом тяжело забыть, отец! Я третьи сутки без сна. В динамике повисает тишина, затем отец вздыхает и звучит следом совсем мягко.       – Нет, родной, – выдыхает он. – Я позвонил тебе напомнить, что люблю тебя, и не я один. И что беспокоюсь о тебе и хочу тебе счастья. Позвонил сказать, что готов поддержать и помочь тебе, чем только смогу, в любое мгновенье, как только попросишь. Теперь вздыхает Джунмён.       – Я знаю, – отвечает. – Я тоже тебя люблю, и я очень тебе благодарен за это, правда, – пытается убедить родителя он. – Но сейчас мне нужно сделать всё, что от меня зависит и нет, ради цели, к которой я иду, чтобы жертвы, которые я ради неё приношу, не были напрасными, отец. Пойми!       – Я понимаю, родной, – в голосе отца теперь слышна горечь. – Ты написал финальную речь для Национального собрания?       – Как раз этим занимаюсь.       – Хорошо, родной, тогда я не буду отвлекать. Но очень тебя прошу всё-таки отдохнуть сразу же после, хорошо? – в голосе отца просьба.       – Хорошо. Джунмён откладывает телефон, сбросив вызов, и забирается в кресло с ногами, обнимая коленки и складывая на них голову, и сам не замечает, как отключается в такой позе. Сэхун находит его спящим в офисе спустя почти четыре часа и, решая не мешать, с порога двигает на выход, чтобы добыть что-то на завтрак. А когда возвращается, ставит перед ним на стол большой стакан кофе и бумажный пакет с его любимым масляным круассаном, затем мягко щипает за щёку один раз, и второй.       – Руки ледяные, – бурчит Джунмён, просыпаясь, и следом: – Предатель!       – Чего это я предатель? – хмыкает Сэхун.       – Всё выложил отцу.       – Это потому, что я переживаю! – отзывается Сэхун.       – И решил сделать так, чтобы он тоже переживал? – Джунмён фыркает.       – Он спросил, как дела и что происходит – что я должен был ему ответить? Солгать? – Сэхун разводит руками.       – Лучше бы солгал, – Джунмён отмахивается. – Я не хотел его волновать по таким мелочам.       – Мелочам? – переспрашивает Сэхун, задыхаясь от возмущения: – Национальное собрание через шесть дней будет голосовать за «Закон о свободе и равенстве омег», над которым ты работал последние шесть с половиной лет, отказавшись от любви всей своей жизни, и это мелочи для тебя?       – Вы как будто сегодня с отцом сговорились, – Джунмён встаёт с кресла, разминая ноги и спину. – Словно нарочно мне снова и снова об этом напоминаете.       – Это для того, чтобы ты помнил, ради чего ты это делаешь! – Сэхун, слышно по голосу, слегка выходит из себя, пытаясь до него дозваться.       – Я этого не забуду! – и теперь, наконец, не выдерживает сам Джунмён, переходя на повышенные тона. – Это невозможно забыть, потому, что это болит! Ты слышишь? Потому, что это болит каждую чёртову минуту в моей груди! – и стучит кулаком в свою грудь. – Когда работаю, когда хожу, когда разговариваю, когда дышу, это болит каждое чёртово мгновенье моей жизни! Болит, что я снова теряю его из-за людей, которые могут даже не оценить моей жертвы, которые могут растоптать её и уничтожить дело, ради которого я боролся так долго. Ради которого я отдал всё, что у меня было и что могло бы быть! Я этого не забуду, Сэхун-а, как бы не старался и как бы не хотел! Никогда! Сэхун шагает к нему на последних словах и сгребает в охапку, обнимая за плечи, тут же прижимая к своей груди, пряча на ней, потому, что едва он оказывается в кольце чужих рук, тут же задыхается от слёз, всхлипывая.

***

На последнее мероприятие перед финальным голосованием, как последний шанс прощупать почву и сказать то, что не ещё не успел сказать, Джунмён собирается как в последний бой. Голова нещадно гудит с самого утра и Джунмён активно игнорирует боль, продолжая подготовку. С самого утра одолевает тревога и Джунмён старается игнорировать её тоже, хотя понимает прекрасно, чем в принципе чреват этот день. Немного ещё напрягает тот факт, что Сэхун приедет на мероприятие с опозданием, но Джунмён понимает, что дождаться его, чтобы прийти с опозданием самому – не та роскошь, которую он может сейчас себе позволить. Он пару раз ловит себя на мыли, чтобы позвонить отцу, но вовремя отказывается от этой идеи. Сэхун и так разволновал его слишком новостями о его состоянии и заставлять его переживать больше Джунмёну хотелось бы меньше всего. Перед самым выходом из дома, когда внизу уже ждёт такси, Джунмён так же, грешным делом, думает набрать его. Потому, что его тихая уверенность и спокойный низкий голос всегда забирали прочь все тревоги, но, опять-таки, вовремя поймав себя, Джунмён отказывается от этой идеи тоже. Это он поставил точку, несмотря на то, что пальцы на руках сводит от того, как сильно он сжимает кулаки, чтобы отказаться услышать его голос. Папа всегда говорил ему, что расстаться с кем-то физически, но недостигаемое расстояние – вовсе не то же, что оставить его морально. Перестать думать о нём. Или нуждаться в нём. Или перестать его любить. Тем более. Джунмён крутит в пальцах телефон по пути в такси и думает о том, что будет отвечать на вопросы журналистов и как будет держать маску равнодушия и спокойствия, когда внутри все трещит по швам и его собственная душа буквально воет, словно раненный зверь, издавая последний вдох и чувствуя, как жизнь медленно его покидает. Поэтому, по приезде Джунмён остаётся в машине ещё на несколько мгновений, прося у водителя дать ему это время, чтобы немного настроиться. Хорошо, что он в такси, в неизвестной машине вместо примелькавшейся Сэхуновской и у него есть пару минут форы прежде, чем он не поднимется по ступеням вверх ко входу в зал, в котором проходит сегодняшнее мероприятие. Выбираясь из машины, Джунмён поправляет на себе пиджак, несколько раз глубоко вздыхает да двигает ко входу с лицом настолько непроницаемым, что его напряжение даже слишком заметно. А потому, едва оказывается на верхней ступеньке, тут же оказывается в объективе камер и коллеги журналиста Им обступают его едва ли не со всех сторон, лишая всех путей отступления. Джунмён окидывает толпу перед ним взглядом, выискивая одного конкретного репортёра и, находя, смотрит точно на него, не мигая несколько мгновений, чтобы одним взглядом передать всё то, что он к нему испытывает – неприязнь, призрение и жгучую ярость. А тот, тот в ответ только усмехается и подносит камеру к глазам, чтобы тоже сделать пару кадров, запечатлеть эту гримасу ненависти и боли на его лице. К моменту, когда Джунмён фокусирует внимание на происходящем вокруг него, ему успевают задать уже с пару десятков вопросов, как минимум. Господин Ким, почему вы скрывали ваши отношения? Планировали ли вы раскрыть их общественности после голосования за ваш закон? Как долго это продолжалось? Не кажется ли вам, что это – лицемерие и обман? О какой независимости вы можете говорить, будучи самим в созависимых отношениях?       – Господа, – Джунмён глотает выдох и ещё раз окидывает репортёров перед ним коротким взглядом, беря себя в руки: – Голосование всего через пару дней, и я верю, что мы вместе с вами дождёмся его исхода. Исхода, в котором у каждого гражданина этой страны, вне зависимости от пола, будет право любить и быть с тем, с кем ему угодно. Благодарю вас! Джунмён собирается двинуть в зал, игнорируя последующие вопросы, но их сыпется сверху ещё больше и звучат они более настойчиво, и Джунмён в какой-то момент чувствует, что теряет самообладание. Головная боль усиливается. Супруг председателя Национального собрания – Ли Доён, наблюдающий за разворачивающейся на его глаза картиной через распахнутые двустворчатые двери изнутри в холле, вздыхает. Затем посылает мужу полный просьбы взгляд, и когда получает в ответ одобрительный кивок, двигает в толпу журналистов совсем уверенно. Помощь приходит, откуда Джунмён менее всего её ожидает.       – Господа, – обращаясь к репортёрам его же словами, зовёт Доён, вырастая по правую руку от него и тут же привлекая к себе всеобщее внимание. – Я уверен, господин Ким сегодня здесь не для того, чтобы утолить ваш интерес, а чтобы завершить последние дела перед голосованием, верно? – Доён ловит его под руку сосем по-дружески и посылает ему взгляд, на что Джунмён тут же согласно кивает. – Поэтому, давайте позволим ему сделать это? – задаёт он риторический вопрос. – Благодарю вас! И просто уверенно двигает вперёд через толпу журналистов, не отпуская Джунмёна, чтобы вывести его из этого кольца оцепления прочь прямо в холл, а оттуда – прямиком в комнату отдыха для омег. И уже внутри усаживает Джунмёна на маленький бархатный диванчик и вручает стакан воды, садясь рядом и выжидающе глядя на него, пока он пьёт и приходит в себя.       – Спасибо, – едва возвращает свою возможность говорить, выдыхает Джунмён. – Благодарю! – повторяется, устало прикрывая глаза и, наконец, выдыхая с облегчением, прикрывая ладонью глаза, а другой берясь массировать висок.       – Как вы? – зовёт в ответ Доён.       – Смотря, о чём вы спрашиваете… – Джунмён посылает ему ответный взгляд.       – Для начала я вижу, что у вас мигрень, – удивляясь, где он находит синюю капсулу обезболивающего со знакомым названием, Джунмён благодарно принимает ту, запивая водой. – Почему вы один?       – Мой верный спутник задерживается, – отзывается Джунмён, следом вновь потирая переносицу. – Я не думал, что они…       – Набросятся с такой силой? – понимает Доён. – Это не удивительно. По их мнению, вы – лицемер и предатель того, за что боролись, Джунмён.       – Только я никогда не боролся против альф, – отрицательно качает головой Джунмён. – Только пытался раскрыть им глаза, всего то. Доён тоже вздыхает.       – До голосования осталось всего ничего, – напоминает он. – Вам нужно только продержаться до него. А после ваша личная жизнь уже никому не будет интересна.       – Только в случае, если его примут! – Джунмён многозначительно вскидывает брови. – А иначе они свяжут одно с другим и обвинят в его непринятии мою личную жизнь.       – Вы уже приготовили речь для Национального собрания, которую будете произносить перед заседанием? – интересуется Доён, получая кивок в ответ. – Я надеюсь, она, как и все ваши до этого, что я слышал, будет не менее сильной, и вам удастся достучаться даже до тех, кто казался вам чёрствыми сухарями. В любом случае, Президент Ким тоже будет на заседании, чтобы принять или отклонить ваш закон. Джунмён ещё раз кивает.       – Я пойду к супругу, – замечает Доён, поднимаясь на ноги. – Не хочу бросать его на растерзание этим акулам одного, – и тянется, чтобы ободряюще потрепать Джунмёна по плечу.       – Вам лучше дождаться вашего спутника здесь, – замечает он. – Для вашего же душевного равновесия. Джунмён снова невпопад кивает, посылая омеге напротив улыбку мягкую и совсем благодарную.       – И Джунмён, – Доён зовёт уже у самой двери, замирая на пороге и почти шагнув прочь, оборачиваясь через плечо, и Джунмён устремлять на него взгляд. – Помните, это вы первым сказали мне, что мы в праве любить того, кого мы хотим любить. За Доёном закрывается дверь. Джунмён вдыхает, пряча лицо в ладонях.

***

Этот день наступает, отчего-то, так неожиданно, что Джунмён просыпается утром накануне с очень чётким чувством, словно уже его проспал. Все новости, по телевизору и в интернете, пестрят заголовками о сегодняшнем заседании Национального собрания и Джунмёна каждый раз в дрожь бросает от мысли об этом. Он несколько раз репетирует свою небольшую, но многословную речь, пробует разные интонации и ударения, разные позы и жесты, смотрит на себя в зеркале и пытается увидеть со стороны. Бродит по гостиной проговаривая отдельные фразы и части, пытается что-то переписать, а что-то наоборот оставляет без изменений, не выпускает из рук телефона и к обеду, к моменту начала заедания понимает, что у него буквально дёргается глаз. Поэтому, когда Сэхун приезжает за ним, Джунмён сидит за столом в кухне уже полностью собранный и так нервно сжимает пальцы и карточки с речью в них, что Сэхуну удаётся дозваться до него по имени только раза с пятого. Сосредоточенный полностью на своей речи и на том, что его ждёт, Джунмён не замечает ни дороги в Дворец собрания, ни журналистов на месте, чьи вопросы сыплются как январский снег, ни гостей присутствующих на заседании. Он осознаёт происходящее и фокусирует внимание только тогда, когда понимает, что уже стоит на трибуне перед Национальным собранием перед своей последней попыткой объяснить тем, кто этого ещё не понял, как это важно – жить в стране свободной. Свободной для всех. И когда председатель Ли кротким жестом руки позволяет ему говорить, гул в зале вдруг затихает и Джунмён понимает, что три сотни пар глаз устремляются на него, и вдруг чувствует такое волнение, какого не испытывал за шесть лет до этого ни разу. Он несколько мгновений мнёт в пальцах карточки с речью, затем кладёт их перед собой на трибуну текстом вниз, чтобы не подглядывать, складывает на них ладони, глядя на свои пальцы, глубоко вздыхает, на пару мгновений прикрывая глаза, и вскидывает взгляд в зал. – Один человек однажды сказал мне, что свобода – это выбор, – начинает Джунмён. – Выбор, который мы делаем, или который кто-то делает за нас. Выбор, от которого зависят наши жизни или наши судьбы. События в нашей жизни, решения, которые мы принимаем или отношение к людям, которых мы встречаем на нашем пути. Но что такое свобода на самом деле? Это ли – не возможность иметь выбор там, где, кажется, его быть не может? Это ли – не возможность иметь выбор, который бы мы не сделали, но который нам даётся по праву рождения, вне зависимости от нашего статуса, положения в обществе, имени, или, в конце концов, – пола? Ведь мы просим вас не игнорировать наши отличия. Мы просим вас уважать их. Просим давать нам такие же возможности, вне зависимости от того, воспользуемся мы ими или нет. Это про равенство, это про уважение. Потому, что именно наши отличия делают нас теми, кем мы есть. Наши отличия делают мир лучше. Наши отличия и их единство – созидают лучший мир вокруг и дают начало новой жизни! Так почему бы единство этих отличий не поставить во главу угла? Почему бы единство этих отличий не уважать так же, как всё это время вы уважали и возносили превосходство альф? Мы не просим вас унижать других, чтобы уважать других! Нет! Наоборот! Мы просим вас давать шанс нам так же, как бы вы давали его другим. Мы просим вас давать нам настоящий выбор, даже если мы им не воспользуемся. Мы просим вас о взаимоуважении и об прекращении какой-либо травли, несправедливости или нечестности просто по факту рождения в другом поле. И это совсем не значит, что, получив это равенство, эту свободу, мы ринемся отнимать у вас рабочие места или правящие должности, но нам бы хотелось знать, что захоти мы занять какую-то высокую позицию в этом обществе, мы сможем сделать это при желании, определённом вкладе и при наличии определённых навыков, будучи достойными, а не униженными по факту нашего пола, отличного от вашего. Отец однажды сказал мне, что сила омег – не мужественная, крепкая и воинственная, как у альф, мы никогда на это не претендовали, только всегда хотели возможность претендовать. Потому, что все мы разные. Отец сказал мне, что сила омег именно в этой хрупкости души, в этой по-хорошему эмоциональной чувствительности, который в ком-то меньше, а в ком-то больше. В этом умении вкладывать душу и смысл в то, что созидают сильные руки альфы. В тандеме. Вместе. Отец сказал мне, что воевать мечом может любой, а как на счёт того, чтобы сделать оружием любовь? И мы просим дать нам возможность выражать эту любовь, какой бы она не была. И просим вас перестать бояться этой любви, какой бы она не была для вас. Мы просим вас взглянуть поближе, чтобы увидеть, что только вместе мы можем действительно созидать то, что способно изменить мир. Поэтому, от имени всех омег я прошу вас – дайте нам шанс на эти перемены.

***

Джонин накрывает глаза ладонью, откидываясь на спинку дивана в гостиной пред телевизором, но слушает внимательно, внимая каждому слову и не сдерживая лёгкой улыбки в самом начале речи, которую он начинает, собственно, его словами. Он словами превозносит и вместе с тем – бьёт. Ставит на место, но звучит с такой простой искренней просьбой, что Джонину думается о том, как ему в этой просьбе вообще можно отказать? Даже Бэкхён, сидя рядом в гостиной на диване, слушает его речь совсем внимательно, не комментируя и не перебивая, буквально не дыша. И когда он заканчивает и благодарит, уходя с трибуны да из зала вовсе, и заседание Собрания официально начинается, Бэкхён тоже откидывает на спинку дивана и выдыхает:       – Это было сильно. Чанёль согласно угукает рядом, не отводя взгляда от экрана телевизора и Джонин, наконец, отнимает руку от лица. Начинаются долгие часы ожидания – обсуждения, споров, голосования в несколько этапов, а у него все мысли о том, чем он сейчас занят? Что чувствует, о чём думает, где ждёт? Где-то внутри всё дрожит от волнения так, словно это он последние шесть с половиной лет работал ради этого момента, но сам Джонин, конечно, прекрасно понимает, что он, на самом деле, все шесть с половиной лет этого момента просто ждал. Ждал с надеждой, что работа перестанет отбирать его и он будет только для него, для Джонина. Ранними утрами или поздними вечерами, в обеденное время и в любое мгновенье, когда Джонину только захочется сгрести его в охапку или спрятать нос в его тонкой белоснежной шее, чтобы надышаться им сполна до головокружения. Он говорит о любви в каждой своей речи, разными словами и метафорами, но неизменно о ней. О любви свободной и независимой; о той любви, когда ты не ревнуешь, а берёшь то, что тебе дают, отдавая в ответ с лихвой не потому, что так кому-то надо, а потому, что ты сам этого хочешь. О той любви, которая вопреки, а не потому, что. О той любви, в которой Джунмён ни разу вслух ему не признался, и в которой ему так же ни разу вслух не признался Джонин. Потому, что каждый из них делала это много раз, но не словами. Возможно, оттого, что, как он верно заметил, они оба боялись её. Боялись проявлять её открыто и свободно из-за его работы или статуса Джонин, или норм общества, в которых они жили все эти годы, или ещё Бог знает, – чего. И когда Национальное собрание с третьей попытки голосования на месте отдаёт 218 из 218 необходимых голосов для принятия, Джонин снова прячет лицо в ладонях и выдыхает с облегчением.

***

      – 14, – выдыхает Сэхун вслух, когда начинается третье голосование за последние четыре часа, как длится заседание. Джунмён, сидя рядом в своей квартире на большом диване в гостиной перед телевизором, прячет лицо в ладонях, не глядя, и боится лишний раз дышать. Сэхуну рядом на диване не сидится. – 29, – продолжает Сэхун комментировать количество голосов, которые увеличиваются по мере голосования с каждой секундой. – 34…       – Ты собираешься мне всё комментировать? – уточняет Джунмён в ладони, не поднимая головы, и Сэхун отмахивается о него.       – Собираюсь, – подтверждает он вслух, ёрзая рядом на диване. – Уже 56, Джунмён-а! – выдыхает, продолжая внимательно следить взглядом за тем, что происходит на большом экране телевизора. – 68! – он каждое число произносит с ожиданием и волнением и у Джунмёна каждый раз сердце на мгновенье в груди замирает, слыша новые цифры. Потому, что либо сейчас, либо всё по новой. – 82! – Джунмёну кажется, он в своей жизни ещё никогда не испытывал такого волнения. – 99! – голова начинает кружиться, едва количество приближается к сотне. – 114! – и берётся кругом сильнее, когда переваливает. – 136! – каждое слово, произносимое Сэхуном – как спасение, и, вместе с тем, как проклятье. – 152! – и когда переваливает за половину, Джунмёну кажется, что он уже и вовсе не дышит. – 169, – выдыхает Сэхун и следом ойкает так, что Джунмён от неожиданности тоже подскакивает на диване: – Нет, уже 179! Быстро они! – ладони, в которых он прячет лицо, начинают ощутимо и заметно дрожать и Сэхун тянется к нему, чтобы мягко ободряюще сжать его запястье на мгновенье. – 195! – голос Сэхуна тоже заметно дрожит, но он старается держать себя в руках за них обоих. – 202! – когда отметка отданных голосов переваливает за наибольшую отметку предыдущего голосования, Джунмён зажмуривается в ладони, слыша, как грохочет сердце в груди настолько, что даже глушит, и прикусывает нижнюю губу. – 208! – Сэхун буквально не может усидеть на месте от волнения. – 214! – Джунмён делает глубокий вдох так, словно собирается погружаться под воду. Снаружи, вне его убежища в виде ладоней тишина и вдруг голос Сэхуна: – Джунмён-а… – и звучит он с взволнованным придыханием так, что Джунмён не может сразу понять – да или нет. Но то, что он выдыхает дальше: – 218… И сердце ухает вниз, делая сальто, словно на американских горках и Джунмён не сдерживает болезненного стона в ладони, плюхаясь лицо в колени и обнимая их, выдыхая весь воздух из лёгких так, словно от этого выдоха зависит его жизнь и вдруг понимает, что всхлипывает, особенно, когда опускающийся рядом Сэхун сгребает его в охапку, заключая в кольцо своих рук. Джунмён не слышит слов диктора, не слышит завершающей речи председателя Ли, не слышит радостных возгласов Сэхуна. В ушах шумит и Джунмёну кажется, что он вот-вот потеряет сознание. Бессонные ночи, голодные дни, тысячи литров кофе, миллионы погубленных нервных клеток, которые уже не восстановятся, сотни дней отдельно от него, сотни не сказанных ему слов, тысячи недополученных поцелуев, десятки литров пролитых злых, обиженных и одиноких слёз, миллионы «привет» в пустоту. И вот теперь – конец. Конец, или новое начало. Сэхун носится по гостиной перед телевизором, словно заведённый, когда президент Ким, выдерживая драматичную паузу, заявляет, что подписывает закон здесь и сейчас, принимая его. У него словно открывается второе дыхание, и он плюхается на диван рядом с Джунмёном, вновь сгребая его в охапку и твердит о том, что они это сделали, что он это сделал. Джунмён отправляет его домой несколькими часами позже, ближе к ночи, после, как уже и отец звонит, чтобы поздравить. В квартире, наконец, становится тихо, и Джунмён наливает себе немного вина и тушит верхний свет, оставляя везде только ночники и бра, от чего всё пространство вокруг него кутается в мягкий золотой свет, смешиваясь с вечерними тенями полумрака. Джунмёну кажется, что он впервые за долгое время может вздохнуть относительно свободно и спокойно. Он мысленно посылает благодарность папе туда, где бы он не был, и ловит себя на мысли, как бы сильно он гордился. Когда в двери раздаётся негромкий, короткий звонок, Джунмён смотрит на них с дивана в гостиной несколько мгновений, пытаясь предугадать, кто же пришёл, но внутри, где-то внутри себя уже точно зная, а потому двигает открывать. Рвёт на себя ручку, замирая, и первое, что видит – огромный роскошный букет высоких голландских роз цвета запекшейся крови в его сильной ладони. Его тёмные глаза смотрят мягко, понимающе, ласково, вместе с тем немного взволнованно и с заметных облегчением. И он выдыхает всего одно слово с порога:       – Приняли. Джунмён смотрит в его глаза, наконец, чувствуя, какая гора падает с его плеч, и выдыхает с таким же облегчением в ответ:       – Приняли. И Джонин шагает к нему навстречу в квартиру, свободной рукой обхватывая его за талию потому, что Джунмён делает этот же шаг к нему, тут же сцепляя ладони за его шеей и с тихим стоном облегчения на губах потому, что до искр из глаз соскучился, подаётся ближе, тут же отвечая на поцелуй, в который Джонин затягивает его сначала взглядом, а затем и губами. И он кое-как закрывает дверь за ними, так же находит, куда положить букет, чтобы обхватить за талию и второй рукой, следом поймать под бёдра совсем по-хозяйски и двинуть с ним на руках так, не разрывая долгожданного поцелуя, из прихожей, не снимая куртки, в спальню. Джунмёну кажется, что он ещё никогда в жизни не целовал его так, словно между ними было не шесть лет разлуки, статусов, запретов, ссор и скандалов, а целая жизнь пронеслась мимо. И его руки нежные, и вместе с тем настойчивые, избавляя его от одежды. И глаза самую малость безумные, но таки прекрасные, что Джунмён сходит с ума от одного его взгляда, когда тот, словно прикосновение, полощет по коже. И Джонин следит, следит нещадно, метит свою территорию, оставляя то следы от зубов, но отпечатки пальцев то поцелуи там, где Джунмён совсем не ожидает их почувствовать. И он буквально умирает и воскресает вновь в его руках от нежных касаний его губ по своему живот и внутренней стороне бёдер. И весь воздух из лёгких выбивает к чертям собачьим от того, как чувствуется его вес на себе, когда Джонин накрывает его собой, и Джунмёну буквально не хватает рук, чтобы обхватить его сильные смуглые плечи, на которые уже спустя мгновенье, одна за другой, опускаются его лодыжки. И каждый его толчок резкий и глубокий или плавный и медленный доводит Джунмёна до исступления. Каждый его вдох, взгляд из-под ресниц и хриплый стон. Каждое его движение внутри, каждое слово, что он роняет и каждый поцелуй, что оставляет на белоснежной коже кричат Джунмёну о том, словно то, что он чувствует и ощущает физически и далеко на задворках своей души – глубоко и навсегда взаимно.

***

Джунмён просыпается, распахивая глаза, и понимает, что лежит на его вытянутой руке, прижимаясь к ней щекой, и несколько секунд любуется, ласково прикасаясь взглядом к любимым чертам красивого мужественного лица, к этим обожаемым им широким плечам и сильным рукам. К натренированной груди и животу, к узким сильным бёдрам, пользуясь тем, что он спит на боку и одеяло сбивается кое-где. Он сложен, как бог. Джунмёна всегда волновал контраст их телосложений, роста, разворота плеч и размера ладоней. Осторожно поднимаясь, Джунмён кое-как выбирается из его обьятий, из-под одеяла да из постели, стараясь не издавать лишних звуков, хотя знает прекрасно, что Джонин, разнеженный, спит глубоко и крепко. Накидывая на свои обнажённые плечи банный халат, Джунмён по пути из прихожей и гостиной в спальню собирает их одежду, складывая в кресле спальни и вешает его куртку на вешалку тут же рядом, предварительно пряча в её воротничке нос, чтобы немного надышаться. Чтобы в очередной раз запомнить. Потому что его глубокий, пряный и горький вместе с тем, с ума сводящий аромат вместе с лосьоном после бритья, его парфюмом и запахом кожаного салона машины всегда вызывали у Джунмёна дикие мурашки по запястьям. В прихожей находится его любимая кожаная дорожная сумка и Джунмён собирает в неё самое необходимое на первое время, всё ещё шлёпая босыми ногами и двигаясь неслышно, чтобы не разбудить. А когда заканчивает с вещами, одевается, ставит розы в вазу и находит в кухне на выделенном для работы уголке чистый лист и карандаш, двигая в гостиную, где на маленьком столике позади дивана по пути в спальню ставит вазу с букетом. И прежде, чем начать писать, прижимает на несколько мгновений приготовленный лист к шее и к запястьям, чтобы оставить на нём свой аромат. Дописав, складывает пополам, дописав сверху его им, и оставляет возле вазы, доставая из букета для себя одну розу, так, что нижние лепестки сыплются на оставленное письмо и маленький столик. Понимая, что не сможет уйти, если зайдёт ещё раз поцеловать или хотя бы взглянуть на него, Джунмён надевает свою куртку, забирает сумку и розу, и тихо выходит, бесшумно закрывая за собою двери.

***

Джонин сладко потягивается, наконец, просыпаясь, и шарит ладонью по соседней половине кровати, чтобы скорее прижать его к себе и зарыться носом в его шею, вдыхая восхитительный аромат, но в постели оказывается один. Садится, окидывая комнату взглядом и находит в кресле свои сложенные стопочкой вещи и висящую на вешалке куртку. Хмыкая с улыбкой, Джонин выбирается из кровати, одеваясь, и двигает прочь из спальни. – Ну где ты, мой фетишист? – зовёт, выходя в коридор между гостиной и спальней и двигая в кухню в надежде, что сейчас найдёт его за наполнением кофемашины, чтобы сварить им утренний кофе, но и там оказывается никого. Джонин оглядывает гостиную и замечает, что привезённые им розы, наконец, в вазе и подходит ближе, обнаруживая возле вазы сложенный вдвое лист со своим именем его почерком на нём. В груди вдруг колит от неприятного чувства дежавю. Джонин-а, Прости меня за это неприятное дежавю, но по-другому я не мог, ты сам знаешь. Принятие закона – это только начало моего пути, первый шаг, и сейчас нужно сосредоточиться на том, чтобы он не просто был принят, а действительно работал. Я, как и обычно, ожидаю от тебя понимания и надеюсь, что ты не будешь злиться слишком долго и сильно. И да, я – фетишист. Ещё какой! Мой фетишь – всё, что касается тебя! До следующей встречи, любимый! Навечно твой, Джунмён~ P.S.: и опережая твои возмущения – нет, мы больше никогда не будем посторонними! Джонин дочитывает, затем перечитывает вновь и плюхается на пол, закрывая лицо ладонями, болезненно туда застонав. Нет, только не опять!