Больше, чем договор.

      Холодный, влажный каменный коридор замка эхом отдавался мерным стуком тяжёлых сапог. Гидеон шел впереди, каждый его шаг глухо отдавался по неровным плитам, словно отмеряя приближение к неизбежному. За ним, на небольшом расстоянии, медленно следовали Билл и Пасифика. В свете факелов их длинные, искажённые тени безумно вытягивались по мшистым стенам, будто предвещая темные события, которые ждали впереди. — Тебе не обязательно это видеть, — тихо, но твёрдо сказал Гидеон, обернувшись к Пасифике. Его голос был ровным, но в глазах мелькало тревожное предостережение. — То, что произойдёт сегодня, не для глаз девушки.       Пасифика резко встряхнула головой, и золотистые пряди её волос хлестнули по плечам, словно отбивая вызов. — Я справлюсь, — ответила она, и её пальцы невольно сжали эфес меча, слегка подрагивая от напряжения.       Билл молчал. Его лицо при свете факелов казалось маской из камня — безжизненное, неподвижное. Лишь сжатые до белизны губы и горящие темным, непреклонным огнём глаза выдавали всю бурю, бушующую внутри него.       Когда массивная железная дверь камеры с пронзительным скрипом распахнулась, Гидеон первым переступил порог, впуская вглубь тьмы своих союзников. В углу на грубой соломе сидел пленник — его тело казалось истощённым, но голова медленно поднялась, и губы растянулись в кривой, вызывающей усмешке, оголяя сломанный зуб. — Что, решили ещё раз попробовать? — хриплый голос пленника прорезал тишину, наполненный дерзостью и насмешкой.       Гидеон не ответил, а лишь жестом подозвал стражников. Двое крепких мужчин, будто тени из мрака, внесли тяжёлый дубовый стул с высокими подлокотниками и поставили его в центре камеры. Металлические кольца, закреплённые по бокам, зловеще блеснули в тусклом свете факелов, словно приглашая к ужасу. — Привязать, — с холодной решимостью бросил Гидеон. Это короткое слово прозвучало как приговор.       Пленник вдруг оживился. Его глаза сверкнули безумием, он яростно забился, когда к нему протянулись руки стражников. — Нет! Отстаньте, черти! — сипло кричал он, но измождённые заточением мышцы не могли противостоять крепким солдатам. С глухим стуком его тело рухнуло на стул, и кожаные ремни мгновенно охватили запястья, лодыжки и грудь, не оставляя ни малейшего шанса на сопротивление.       Гидеон спокойно подошёл к скамье у стены и развернул принесённый с собой кожаный сверток. В тишине раздался звон металла — на грубой коже аккуратно разложились десятки инструментов: от тонких, изящных игл до массивного ножа, предназначенного для разделки туш. Его пальцы, обутые в чёрные перчатки, медленно скользили по коллекции, выбирая ту самую «ноту», которая должна была стать началом новой симфонии боли.       Наконец, он остановился на узком кинжале с изящной гравировкой на клинке — оружии, больше напоминающем произведение искусства, чем орудие пыток. — Предлагаю тебе сделку, — голос Гидеона прозвучал ровно и хладнокровно.       Он медленно приблизился к привязанному пленнику, неспешно вращая в пальцах узкий кинжал. Левой рукой он осторожно достал из складок своего плаща маленький стеклянный пузырёк, наполненный мутной жидкостью. Пузырёк покачивался, и в его глубине мерцал странный зеленоватый свет, который казался почти зловещим в тусклом свете камеры. — Ты рассказываешь нам, где ваше убежище, кто ваш главный… и по чьему приказу вы действовали, — его голос стал чуть мягче, но за этой мягкостью ощущалась сталь, — а я дарую тебе это.       Пленник нахмурился, его глаза сузились, пристально следя за таинственным сосудом. Интерес, едва заметный, заблестел в его зрачках, но гордость не позволяла показать это открыто. — Что это? — прохрипел он, стараясь скрыть своё волнение. — Яд, — ответил Гидеон, и его голос прозвучал почти ласково, будто рассказывая сказку, — быстрый. Безболезненный. Один глоток — и ты уснёшь. Навсегда.       Пленник фыркнул, презрительно отводя взгляд, но глаза всё равно не отрывались от пузырька, словно пытаясь заглянуть в саму суть смертельной жидкости. — И на кой черт он мне понадобился? — рявкнул он, пытаясь казаться сильным и непоколебимым.       Ответом стал внезапный, молниеносный удар кинжала в бедро. Лезвие вошло в плоть с мокрым, хлюпающим звуком. Пленник взвыл, тело судорожно дернулось в ремнях, но крепления не позволили даже пошевелиться. — А-а-аргх! Сука! Ты… ты… — слова превратились в хрипы, когда Гидеон медленно провернул клинок в ране, заставляя мышцы дрожать от боли.       Наконец лезвие было извлечено с характерным чмокающим звуком. Пленник тяжело дышал, его лицо покрылось испариной, капли пота стекали по щеке. Но спустя мгновение из его горла вырвался надломленный, почти циничный смешок. — Ты… глупец… если думаешь… что я так легко сдамся… — каждое слово давалось с усилием, как будто боль разрывала его изнутри, но гордость не позволяла склониться.       Гидеон медленно вытер клинок о плечо пленника, оставляя яркую алую полосу на грязной ткани. Его холодные глаза не отрывались от измождённого лица, губы растянулись в ледяной улыбке. — О, я и не думал, что ты так легко согласишься, — произнёс он спокойно. — Я просто дал тебе шанс сделать выбор побыстрее.       Безумие началось методично, почти ритуально. Гидеон взял из набора инструментов тонкий металлический зажим с острыми, как бритва, когтями — древний приспособленный инструмент, похожий на кованые щипцы, но тоньше и изящнее, словно сделанный для мелкой работы с плотью. Его движения были точны и безжалостны, как у хирурга.       Он аккуратно захватил мизинец левой руки пленника.       Щелчок.       Кость треснула сухим, почти хрустальным звуком. Пленник замер на мгновение — тело не сразу передало сигнал боли измученному мозгу. Затем его рот распахнулся в беззвучном крике, прежде чем голосовые связки выпустили пронзительный, животный вопль.       Пасифика вжалась спиной в холодную каменную стену, когда крик эхом разнесся по темной камере. — Готов сотрудничать? — спокойно спросил Гидеон, уже смыкая кованый зажим на безымянном пальце.       В ответ — плевок в лицо. Кровь и слюна разбрызгались на щеке Гидеона. Он медленно вытер лицо рукавом, не проявляя ни малейшего раздражения.       Затем — щелчок, щелчок — два следующих пальца сломались одним движением.       Крики пленника превратились в протяжный стон, прерываемый только судорожными вздохами.       Гидеон не спешил. Следующим инструментом стал тонкий крючок с загнутым остриём — орудием для выдирания ногтей и болезненных манипуляций с кожей. Он медленно и внимательно осматривая его, словно художник, готовящийся к последнему мазку       Он зацепил им один ноготь, плавно, но с непреклонной жестокостью потянул — и тот хрустнул, вырываясь с мучительной болью.       Пленник застонал, судорожно выгибаясь в кожаных ремнях, стараясь избежать боли, но был беспомощен.       Пасифика через силу продолжала смотреть, её пальцы впивались в ладони, оставляя полумесяцы на коже, но она стояла, стиснув зубы. — Ещё один шанс, — произнёс Гидеон мягко, почти шепотом. — Имя того, кто отдал приказ.       Пленник молчал. Его грудь тяжело вздымалась. Кровь стекала по подбородку. Он смотрел прямо в глаза Гидеону — не с мольбой, не со страхом, а с глухой, горькой яростью.       Гидеон не отводил взгляда. Его лицо оставалось всё таким же спокойным, как гладь застывшего озера. Он не повторил вопрос. Просто наклонился ближе, вставил крючкообразную иглу под второй ноготь — и начал медленно, с пугающей сосредоточенностью, вытягивать его наружу.       Сухой хруст, рваный стон, новый прилив боли, как раскалённый клин в мозг. — Довольно, — голос Пасифики звучал тихо, сдавленно, чуждо. — Я не могу… я больше не могу это слушать.       Она повернулась к двери, споткнулась и почти выбежала из камеры, захлопнув тяжелую дверь.       Билл стоял в тени.       Даже не повернул головы, когда хлопнула дверь. Его внимание было приковано к сцене у дубового стула, словно к центру незримого уравнения, которое он старался разгадать. Его пальцы постукивали по локтю — ровно, методично, в том же ритме, как капала кровь с пальцев пленника.       Отделённый от происходящего, как будто отрезанный невидимой чертой. Он опирался плечом о холодную сырую стену, руки скрещены на груди. Его фигура казалась вырезанной из тьмы — высокая, худая, угловатая, словно тень, принявшая форму человека. Свет от факела выхватывал только часть его лица: острую скулу, спадающую прядь волос, зрачок, в котором дрожал отсвет огня.       Лицо оставалось маской. Никакой дрожи, ни судороги в мышцах, ни мельчайшего признака того, что он слышит крики или чувствует хоть что-то. Только глаза…       Глаза Билла горели. Не безумием — это было бы слишком просто. В них было нечто холодное, бездонное, как мрак глубокого колодца. Он не наслаждался пыткой, не сочувствовал. Он наблюдал. Внимательно. Ровно. Без мигания.       Гидеон провёл первый разрез ножом по груди, пленник взвыл в очередной раз. Билл слегка склонил голову — не то в задумчивости, не то прислушиваясь к крику, как музыкант к расстроенной ноте.       В его лице не было злобы. Не было ярости.       Только ожидание.       Он выглядел почти статуей — но что-то в его застывшей позе внушало тревогу. Слишком тихий. Слишком неподвижный. Слишком внимательный. Как кошмар, ещё не пробудившийся полностью.       Пленник повис в кожаных ремнях, как сломанная кукла. Его голова бессильно упала на грудь, спутанные волосы закрыли глаза, а изуродованное тело с трудом поднималось в судорожных вдохах. С каждой секундой движения становились реже. Кровь и пот капали с его обнажённой груди, стекая по истерзанной коже на каменный пол, где уже образовалась густая, липкая лужа, от которой тянулся тяжелый запах железа и соли.       Вдруг — резкий, дерганый вдох. Пленник закашлял, из его рта хлынула кровавая пена. Он содрогнулся всем телом, будто что-то внутри ещё сопротивлялось — не за жизнь, но за последние крохи достоинства. — Про…шу… — сипло вырвалось из его пересохшего горла, каждый слог — как осколок стекла, — у.…бей…те…       Гидеон остановился. Его пальцы, уже потянувшиеся к следующему инструменту, замерли в воздухе. Он медленно повернул голову и, глядя прямо на измученного человека, произнёс: — Готов говорить?       Пленник не смог вымолвить ни слова, но судорожно кивнул. Один раз. Почти в конвульсиях.       Билл впервые за всё это время шевельнулся. Он сделал шаг вперёд — негромко, почти бесшумно, — но остановился. Каменное лицо по-прежнему не выражало эмоций, но в глазах, казалось, зашевелилось что-то глубокое — как если бы ледяная гладь тронулась изнутри.       Гидеон молча достал из складок своего тёмного плаща стеклянный пузырёк. Зеленоватая жидкость внутри едва заметно поблёскивала в дрожащем свете, отражая тёмно-янтарные блики. Он неторопливо встряхнул сосуд перед лицом пленника.       Тот снова закашлялся, с усилием прохрипел: — Я… не знаю… имени… с нами не говорили… только через… курьеров… Один говорил… как вы… чисто… без акцента…       Гидеон внимательно смотрел на измученного человека, не прерывая взгляда. — И что он говорил? — спросил Билл, голос его был ровным, словно холодная сталь. — Знал… дворцовые слова… приказы… термины… Я… слышал, как он сказал… «Он говорит от лица Серых»… Но я не знаю, кто он… Клянусь…       Гидеон медленно шагнул назад, лицо оставалось неподвижным, но глаза стали ещё темнее. — Где его Высочество? — спросил он с ледяным спокойствием.       Пленник замер. Пауза казалась вечностью. Потом, с болью и усталостью, но отчаянной искрой в глазах, проговорил: — Горы… за… ле…сом… Руины… кре…пости…       Гидеон резко нагнулся, схватив пленника за волосы. Тот дернулся, но сил уже не было. Их лица оказались почти вровень — слишком близко, чтобы лгать. В глазах Гидеона полыхало холодное, сосредоточенное бешенство — ни гнева, ни сочувствия, только воля. — Если ты лжёшь… — шепотом, но так, что каждое слово будто оставляло ожог на коже, — я вернусь. И начну с твоих век. С каждой морщинки на твоём лице. С твоего языка. И ты будешь умолять вернуться к пальцам.       Пленник затрясся, как под ударом жара, но кивнул — один раз, судорожно. — Не… вру… Кля…нусь… Они… там…       Билл, наблюдающий за этой сценой, теперь незаметно сжал кулаки. Костяшки побелели. Но лицо оставалось непроницаемым. Только его глаза —холодные, как зимний лёд на реке, — стали темнее, глубже, почти бездонными. В них отражалась вся сцена: кровь, боль, сломанный человек… и что-то иное, невидимое другим. Он молча двинулся к выходу из камеры.       Герцог отпустил голову пленника, как бы теряя к нему всякий интерес. Он развернулся и зашагал к двери, плащ черной волной заскользил за ним по полу. — Стой…те! — хриплый голос едва разорвал тишину. — Яд… Вы… обе…щал…       Гидеон, уже у самой двери, приостановился. На секунду его фигура застывает в проёме, силуэт резко вырисовывается на фоне тусклого света. — Если информация подтвердится, — сухо бросил он, не оборачиваясь, — ты его получишь.       Захлопнулась дверь. Гулкий, окончательный звук отдался в каменных стенах, как удар молота.       Последнее, что осталось внутри, — не слова, не боль, а хрип. Сломанный, рваный, наполненный тем особым отчаянием, что возникает, когда человек просит смерти… и не получает её.       Шаги эхом разносились по гулким каменным сводам, каждый — будто удар молота по ковке. Билл шёл ровно, размеренно, словно отмеряя расстояние между прошлым и настоящим. Его лицо в колеблющемся свете факелов напоминало маску, высеченную из белого мрамора — ни эмоций, ни усталости, только напряжённая тишина. Лишь едва заметное подрагивание жевательной мышцы на скуле выдавало что-то кипящее внутри. — Не думал, что ещё увижу тебя таким, — произнёс он наконец. Его голос звучал глухо, как будто шёл из глубины старой шахты или катакомб, где слова застревают между камней.       Гидеон на долю секунды замедлил шаг. Его плечи чуть заметно дёрнулись под тяжелым плащом, будто от слова, попавшего в болевую точку. Он не обернулся, но голос прозвучал хрипло, с металлическими нотками: — Надеюсь, больше не увидишь. — Он сжал кулаки, бросил взгляд на запачканные кровью перчатки и с отвращением сорвал их, будто сама ткань обжигала кожу. — Никогда.       Когда они вошли в зал, тени от факелов дрожали по сводчатым стенам, танцуя на резных балках. Посреди помещения, у длинного деревянного стола, Пасифика склонилась над картой. В тусклом свете её пальцы нервно теребили край пергамента — маленькое, почти детское движение, выдавшее бурю внутри.       Она подняла глаза, встретилась взглядом с мужчинами. Спрашивать не было нужды — кровь на перчатках Гидеона и тёмные пятна у подошв говорили сами за себя. — Метель усиливается, — только и сказала она, кивнув в сторону окна, за которым ветер гнал снежные вихри по тёмному небу. — Видимость почти нулевая.       Гидеон бросил перчатки на стол, тяжёлым жестом, как если бы вместе с ними хотел сбросить остатки сцены в подземелье. Затем обернулся к стражнику, стоявшему у входа: — Собирайте отряд. Немедленно.       Он перевёл взгляд на Билла. Их глаза встретились. Молчаливо. Устало. В них отражалось всё, что не было сказано: отвращение, решимость, боль… и долг.       Билл едва заметно кивнул. Всё уже было решено.       За окнами бесновалась стихия — ветер выл, бросаясь в стекла, и снежные сполохи скручивались в белые, почти живые вихри. Казалось, сама природа восставала, пытаясь удержать их, остановить, стереть путь. Но внутри троих людей горело другое пламя — упрямое, мрачное, как факел в руке палача. Они знали: назад дороги нет.