Лиминальное чтиво

Эзра встречает стену затылком; швабры и прочий инвентарный хлам наносят добивающие удары. Повезло, что стремянку хранят в другой, чаще посещаемой подсобке. Но только в этом, пожалуй, и повезло. Тень из дверного проёма накрывает его, припечатывая к полу. Следом должна идти подошва армейского ботинка, но Вотчер не двигается с места. Его свита тоже застывает на полшага сзади – никаких приказов броситься на добычу. Вотчер подбрасывает что-то на ладони, потом цепляет пальцем, крутит, играется. Проморгавшись, Эзра понимает, что это ключи. Разумеется, некоторым в этой школе все двери открыты, все лазейки доступны, стоит только захотеть. – Ну что, маленькая крыска, – ядовито тянет Вотчер, сверля его взглядом, – здесь пока поторчишь, ага? Можешь любой угол выбрать, чтоб подумать о своём поведении. Щедро, да? Спасибо скажешь? Щурясь от боли, Эзра трёт ушиб. В голове мутнеет от воющей сереной мысли: надо бежать. Вотчер сейчас запрёт дверь, надо вырваться, надо наделать шуму, чтоб его не успели затолкать обратно. Даже если проскользнуть не удастся, даже если его схватят, можно закричать, можно позвать на помощь. Да, потом ему достанется, но это будет снаружи, это будет там, откуда можно уйти. В руке Вотчера всего лишь ключ, а у Эзры ощущение, что его вот-вот замуруют заживо. И время, время, время истекает. Он остаётся на полу, сжавшийся в комок среди упавших предметов. Вписывается в антураж, наверное, безупречно. По крайней мере, Вотчер смотрит на него с насмешливым удовлетворением. – Ладно, – бросает он лениво. – Главное, что влезать не будешь. Спасатель, бля. В другой раз просто на месте башку разобью – и кому собирался, и тебе. Сегодня только первому. Привет передам. Ключ перестаёт дребезжаще звенеть – Вотчер ловит его на очередном повороте и захлопывает дверь. Замок с хрустом въедается в иссохший косяк. На мгновение кажется, что Вотчер сломает ключ прямо в скважине. Но он оставляет его целым. И уходит. …надолго ли? Только сейчас Эзра с досадой вспоминает, что рюкзак где-то снаружи вместе с телефоном. Напротив подсобки нет окон, он даже не узнает, село ли солнце. Наверное, на ночь свет погасят – может, так он определит время. Интересно, делают ли по вечерам обходы? Если позвать тогда, ему простят? Он должен ждать счастливой случайности или чужой снисходительности? А если Вотчер вообще выбросит ключ? Его наказания – это всегда шарады. Эзра не знает, что от него хотят, Эзра путается и ошибается. И ему страшно, страшно, страшно. А Вотчеру, должно быть, весело. Хотя за провалы в разгадках он злится будто бы всерьёз. Это всё… так сложно. Эзра невыносимо устал, у него не хватает сил даже паниковать. Подтянув колени к груди, он утыкается в них и прикрывает глаза. В свободном мире за стеной раздаётся звонок. Коридор постепенно затапливают звуки, чужие шаги слышно совсем близко, кто-то даже задевает дверь, кого-то в неё толкают, чьи-то спины приваливаются к ней. Эзра кусает губы, царапает запястья. Будет забавно умереть здесь и стать школьной легендой. Может быть, в этом и разгадка сегодняшней шарады. Щелчок дверной ручки заставляет его дёрнуться. Сердце будто подскакивает до самой глотки, перекрывая дыхание. Заспанные глаза не различают в темноте ничего и ещё меньше различают, ослеплённые светом из проёма. Но Вотчер закрывает дверь сразу. Это именно Вотчер: Эзра знает запах его сигарет. – М, испортил мне всё, – говорит Вотчер, запирая подсобку изнутри. – Я уж думал, тебя вылавливать придётся, потом мозги вправлять. Не стал кричать, а? Проситься наружу не стал? Эзра слушает его, едва разбирая слова. От резкого пробуждения слегка подташнивает. Он даже не отползает, когда Вотчер опускается перед ним, разглядывает, будто бы ищет зацепки, следы обмана – что-то, что доказало бы ему, что Эзра сбегал и только делает вид, что сидит тут весь день. – Жалко, да. Тот ублюдок отключился быстрее, чем полагалось. Я ещё на взводе, надеялся тебя, сучонка, отмудохать. А ты у нас послушная девочка оказалась. Вотчер смеётся, тянет руку потрепать Эзру по волосам. Тот не отшатывается, хотя сонливость успевает отступить, и смысл слов наконец оседает в его голове. Теперь тошнит уже от ужаса. От Вотчера пахнет не только сигаретами, но и кровью. Ладонь, схватившая Эзру за подбородок, будто в засохшей плёнке. – Послушная же, да? – повторяет Вотчер, распрямляясь. Звякает молния, шуршит ткань. В щёку Эзре упирается затвердевший член, головка влажно мажет по губам, прежде чем проскальзывает прямо в горло. Кашлять запрещено, дышать не получается. Вотчер на грани, и болезненные конвульсии в чужой глотке заставляют его сорваться на шумный выдох. А потом на приглушённый смех. – Давай, мне надо сбросить ёбаный стресс, – его ладонь хлопает Эзру по затылку. – Потом порыдаешь. И это… как будто работает. Движение туда-обратно становится однообразным, терпимым, механическим. Хуже, когда приходится выполнять всю работу, а сейчас Вотчера трясёт от возбуждения. И кончает он быстро, даёт проглотить, избавляя от необходимости отмывать лицо и свитер в страхе попасться кому-нибудь на глаза. Правда, заставляет вылизать всё вокруг, пока волосы у основания не становятся влажными от слюны. Но Эзра переносит и это. Зато не больно. Зато теперь дверь закрывается у него за спиной. – Преподы, небось, решили, что задохлик домой болеть свалил, – Вотчер суёт ему в руки портфель. – Не хочешь же ты их переубеждать? Эзра не хочет. Выкопав телефон, он безучастно листает туда-сюда пустую строку уведомлений. Оказывается, только семь вечера. – Пиздуй давай, – говорит Вотчер и, сжав его патлы в кулак, дёргает голову на себя. Целует в макушку. И исчезает прежде, чем Эзра успевает среагировать. В тишине пустого холла мобильник гулко бьётся об пол.