Бульвардье

Любовь. Похоть. Вдохновение. Моя жизнь всегда ощущалась мной, как вечное падение в никуда. Жизнь по стандарту, по заранее очерченному циркулем сознания кругу была хуже пытки. Я знал, где и как начнется новый статичный день, и какой финал будет меня ожидать. Все крутилось по четкому плану. Неизменная бесконечная вечность. Хладнокровная лемниската. Так происходило всегда, когда я был не пьян. Многие называли таких, как я алкоголиками. Безвольными рабами спирта и грез. Вечными пьяницами без способности бросить. Загнанными в угол душами, которые платили за иллюзии своим телом. В каком-то извращенном смысле, поэтика души алкоголика меня весьма привлекала, но это касалось лишь тех алкоголиков, которые были мечтателями. Я не пьяница, я – ловец грез. Не беру в расчет тех, кто пьет, чтобы пить. Я говорю о тех, кто пьет, чтобы мечтать. До сих пор мне казалось, что без капли спиртного я не смогу соединить сердце и мозг, спящий на вершине моего позвоночника, ведь, как писал Набоков, понимать искусство нужно именно им. Но я будто бы всегда уплывал от сознательного и швартовался к берегам чувственного, красивого, элегичного. В трезвости мир казался однообразным, но стоило мне отпустить себя, все менялось. И туман в голове помогал мне справляться, возвращал к исходной мечте, когда я, будучи трезвым, пытался от мечты убежать. Должно быть, если бы алкоголь был женщиной, я бы ни за что не вылезал из роскошной постели, усыпанной лепестками роз, погружаясь в ее глубины снова, снова и снова. У меня бы случался лирический экстаз и триумф от каждого толчка вдохновения и от созерцания. Я брал бы ее безжалостно, жадно, а под конец, когда она изнежила мое тело до судорог сладкой агонии, я бы вырезал свое сердце и отдал ей. Пусть украсит им самый красивый бокал, наколет на шпажку и подаст с абсентом на ужин. Пусть рвет его и играет. Мне это по душе, ведь искусство не движется без агонии. И сердце мое не что иное, как просто орган. Сердце в нематериальном смысле всегда со мной. Оно бьется внутри зеленой феей, у которой крылья слишком слабые и хрупкие для холодных ветров Нью-Йорка. И взлетает она лишь тогда, когда пара знакомых, смуглых рук тянутся к ней на помощь, окружая кольцом теплоты. Мое сердце иногда будто бы совсем не мое. Оно тесно связано с другим сердце, все время от меня ускользающим, но имеющим хитрую способность возвращаться назад, когда я ничего не подозреваю об этом. Два сердца. Два мечтателя. Середина ноября принесла белые холода. Пруд в парке уже покрылся тонкой корочкой льда у самого берега, а редкие травы вокруг охватил иней. Я сидел прямо там, на холодной земле, вытянув ноги и скучающе глядя на колебание черной воды. Было, кажется, всего семь часов. Слишком рано, но на противоположной стороне улицы, расположенной прямо у парка, уже заискрились алые вывески магазинов. Повсюду спешно ходили какие-то люди, чьи лица скрывал утренний туман. Они казались мне сумрачными незнакомцами, сотканными из мышц и обязанностей. Совершенно не привлекательные, безрассудные, молчаливые. На фоне этого бессознательного опустошения всегда хотелось акцентов. Эта мысль пробудила во мне спящее желание. Я осторожно откинул вязаный сестрой шарф на плечо, распахнув бархат черной куртки, и вытащил магический кристалл из внутреннего кармана. Стекло зеленой бутылки соблазнительно сверкнуло на солнце, на мгновение заражая мысли воспоминанием о той самой пирамиде шампанского, которую каждый вечер возводили в моем самом любимом баре на восьмой авеню. Теперь появляться там я не хотел еще пару месяцев, наверняка Донна уже обо всем рассказала отцу, и тот придумывал наиболее близкий к случайности способ покончить со мной. Что ж, это мило. Но я – вечное проклятие его прекрасного бара, с этим нужно смириться. Один щелчок и мои руки выпустили в воздух мелодию горькой полыни, смешанную в тесном танце с нотками спирта. Я не так часто пил абсент, предпочитал виски или бурбон, но сейчас мне было не важно, что именно попадет в желудок. Важно иное – какой эффект эта смесь произведет на мои скудные мысли. Снова хотелось выпить (всегда, если быть абсолютно честным, сейчас – особенно), но лишь для того, чтобы завести движок мыслей и ощущений. Не отказав себе в удовольствии, я поцеловал стеклянное горлышко и ощутил, как внутри рта разливается чистое волшебство. С момента, как мы с Джо ходили в бар, прошло уже около недели. Он так и не появился, моя неуловимая муза. Даже не намекнул, где мог быть. Вероятно, занялся работой и шнырял теперь по городу на своем желтом такси. Удивительно, но я не мог назвать Джо человеком этого города. Каждый раз убеждался в этом, глядя на скучный пейзаж. Трудно было сказать, это трезвая очевидность или же пьяная фантазия влюбленного, но факт. Он словно жил в отражении, в прекрасном мире фей и высоких звезд, который заметен лишь изредка, когда мысли охватывает благоговейная пустота в замедленном кадре момента и сердце тянется к поиску чего-то прекрасного, как ум Платона тянулся к поиску идеала за гранью действительности. Он будто вышел из далекой древности – жаркий и неукротимый, неподвластный золотым иглам времени. Я сделал еще глоток, наслаждаясь ощущением того, как хвойное танго льется горьким сиропом в мое бренное тело. Алан все же упросил меня отменить домашний арест пятью днями раньше, и я проводил его в школу, посетив по пути тихий парк. Конечно, глупо было думать о том, что он спешит туда ради знаний. Наверняка его снова объяло желание поправить кому-нибудь нос или выбить пару зубов надоедливым, по его словам, одноклассникам. Даже не знаю… Он вечно был жутким задирой, кроме детства. В детстве Алан был милым. А сейчас меня иногда мучила вина за то, что я знаю о нем слишком мало. Возможно, я никогда не знал о нем больше. Это было довольно грустно. Мне не хотелось вырастить копию своего отца. Новый поток алкоголя опалил глотку терпкостью дикой полыни. Абсент я совсем не любил, но мне нравилось думать, что я могу его переваривать. Дешевый абсент хуже всего, что по ошибке попадало в мой рот. Хуже того «спасибо», единственного за мои 24 года, которое я сказал своему отцу, когда он отдал мне забытую Аланом игрушку несколько лет назад. Это был красивый плюшевый кролик, когда-то принадлежащий мне. Белый плюшевый кролик с синими глазками-пуговками. Ничего особенного. Я даже толком с ним не играл в детстве. Но Алан любил его до безумия. И это, вероятно, единственное, что наш отец знал о нем. А что знал о собственном брате я? Наверное, только то, что ему нравятся кролики и у него опекун-алкоголик. Это лишь капля в море. Песчинка в той глади озера, по которой рассеялись серые утки, неспешно плавая в холодной воде. Совсем мало. И хуже лишь то, что я не пытаюсь узнать. Он, должно быть, на меня за это не в меру зол. Ему только недавно исполнилось семнадцать, по словам тети он не захотел праздновать день рождения. Маленький, совсем еще ребенок. А я, кажется, в то время пропадал в баре. Если точнее – в себе самом, продолжая грезить и сокрушаться. Но это не важно, ведь рядом с братом меня все равно не было и не важно, что он мог не ждать. О, Джо бы сейчас сказал мне, что я просто самый большой идиот в Нью-Йорке, которого он только мог отыскать. Не спорю, это ведь справедливо. Зачем же я забрал у отца его детей, которых сам не мог воспитать? Просто, чтобы уберечь от его влияния и заразной власти? Спрятать в развалюхе на окраине города, которую мы все называли домом только потому, что это был единственный вариант? Просто иногда хотелось верить в то, что я знаю, как лучше. Ветер усилился, напустив на меня поток холода. Я все сидел там, в парке у ледяного пруда, не сдвинувшись с места. Город лениво звучал шумом на заднем фоне. Все было, как обычно. Мир, я, алкоголь. Вот только, мне не удавалось пьянеть. Это было второе отвратительное чувство, которое я ненавидел больше всего. Когда алкоголь лился зря, не оказывая должного эффекта, и внушал мне, что я действительно какой-нибудь алкоголик, пьющий по чистой привычке. Так не должно было быть. Но мысли о брате, внезапно вытеснившие мечты о Джо игнорировать не хотелось. Он моя кровь. Он был так же важен мне, как Миранда, Люси и как… нет, Хелен не была мне семьей. Она была моим сердцем до того, как оно превратилось в зеленую фею и упорхнуло к Джо, уснув на его плече россыпью звезд. Сильным, кровоточащим сердцем, которое я чувствовал телом. Ужасно, но когда-то я думал, что люблю Донну. Это было иронично после такого сокрушительного в своем обаянии и глубине романа, какой был у нас с Хелен. Ни одна кошка из Бруклина не могла с ней сравниться. Я вдруг глубоко задумался. Такое бывало редко, чтобы сознание просыпалось и оживал мой объятый удушливым чувствами мозг, возвращая мне удивительное умение мыслить рационально, утяжеляя мысли доводами, аргументами. Это было довольно скучно. Но алкоголь настойчиво отказывался прижиться в моей крови, так что уйти от мыслей и ускользнуть от себя самого, к сожалению, так просто не удалось. Очередной глоток подарил лишь горькое послевкусие и ни капли мечтаний. Я бросил бутылку в озеро. На воде тотчас появились большие круги, дрожа и размываясь разбитой рябью в омуте чернильного берега. Солнце пряталось за тяжкими от снега и гроз облаками, одаривая округу ноябрьским холодом, промозглым и диким. Под белой толстовкой и курткой я начал невольно мерзнуть, но наплевал на это. Домой идти не хотелось. Мотива не было в принципе, поэтому я сидел здесь, у пруда и безвольно смотрел на водную гладь, пытаясь разобраться в непроходимых зарослях своих эмоций. Сожаление было среди них самой явной, когда я вдруг заметил, как утки вспорхнули и улетучились, оставив меня совсем одного. Прохожие позади не в счет, они – часть города, неживые и мрачные. У брата сегодня должно было быть около трех уроков. Три совершенно не важных часа, чтобы я замерз здесь до смерти. Да, все же, в бар в таком настроении идти очень глупо – я напьюсь, как скотина, а вытаскивать меня из-за стола никто не станет. Дома, в хибарке, тетя вновь начнет говорить о чем-то занудном и скучном. Пойти на восьмую авеню к своим старым знакомым? Нет. Тогда я непременно захочу вновь погрузиться в любимый бар и не смогу противостоять соблазну. Соблазн перед «Soleil et Chair» слишком велик. Поэтому, я принял решение просто ждать Алана здесь. Не важно, как много времени займет его пребывание в школе. Итак, я остался на холодной траве с отмороженным задом и без бутылки абсента. Это было прискорбно, сидеть так и пялиться в никуда. Дрожащий болезненный мир – скудное, незамысловатое зрелище без завесы восторга, которую мог бы подарить алкоголь. Рациональность все еще боролось под ребрами с желанием утонуть в чувствах, как я делал это обычно. Я вновь принялся думать о том, что могло меня опьянить. Старая привычна, без спирта не мог ни секунды. Засунул руку в карман и вдруг нащупал телефон, разбитый и старый, вместе с проводными наушниками. Не дурно. Не медля, я осторожно надел их и мотнул пальцем по экрану наугад, в надежде, что случайная музыка поможет мне отвлечься. Однако, наивные надежды растаяли и обмякли, как только в моей голове заиграла знакомая до боли мелодия и запел Алекс Тернер. Арктические обезьяны, наверняка такие же замороженные, как и я, сидящий здесь на промозглом ветру. И все же, несмотря на лед реальности, что-то в моей груди согрелось. Эта группа была любимой у Хелен. У моей милой Хелен. Выпить и забыть. Так мне хотелось поступить когда-то и это подтолкнуло меня к тому, чтобы взять в руки бутылку. Первый поцелуй случился именно с няней. Мне было пятнадцать. На фоне играла одна из тех песен, которую я в тот час полюбил всей душой. Мгновение. Порыв. Сладкий сон. Я был очарован Хелен до дрожи и до бесчувствия. Если бы мои руки могли выразить больше, чем просто слова… если бы мои мысли могли рисовать, я бы влюбился в Хелен снова, припав губами к холсту, как пытался сделать однажды. Но это вряд ли была бы любовь. Повторное осознание и желание повторить нечто прекрасное никогда не сравниться с искрой изначального чувства. Миг, когда мы поцеловались, меня в этом навсегда убедил. Это было особенно, неповторимо оттого, что мгновенно. Поэтому я не хотел встречаться с ней вновь и несмотря на это, грустил, как грустит каждый художник, когда теряет кого-то невероятного. Когда разлука убивает частицу его кровоточащего сердца. Тот час невольно протиснулся в мысли, охватив ностальгией о прошлом. Миг захлестнул волной давно ускользнувшего очарования. Не важно где и в какой обстановке случился тот судьбоносный поцелуй, я запомнил лишь ее губы. То, какими нежными они были. Сколько мягкости она вложила в свои зачарованные движения. Липкие, сладкие ласки губы женщины на моих губах, а затем – прекрасное и запретное – мягкость груди, изгибы талии, пышность бедер... Она была Венерой, ступившей из моря на сушу, чтобы расколоть хрусталь моей раковины и извлечь меня в объятия теплого ветра. Красивой ведьмой, парящей в облаке роз и неподвластной огню. Добросердечной колдуньей, такой же упоительно рыжей, как в сказках, которые читала мне по ночам, когда мы только пытались понять друг друга. Хелен околдовала меня, правда. И я не мог противиться этому колдовству. Над водой вдруг пронеслись две белые тени, словно призраки летних снов. Лебеди, гордые и изящные, опустились в стальные воды, разбрызгав тьму взмахом жемчужных крыльев. Красивые птицы. Красивые и влюбленные. Странно, но иногда мне было тоскливо в этом вязком осеннем одиночестве и хотелось думать, что было бы хорошо вернуться к Хелен вновь. Но нет. Я закончил все сам. И, кажется, был очень глуп, если все еще искал повод в осознанной невозможности обретения. Я говорил себе это тысячу раз. Мы были разными. Этой фразой я обычно успокаивал себя в дни, когда понимал, что ближе Хелен у меня никого нет. Ужасно, но теперь такие дни одолевали все чаще, как злая хандра, и я сам хотел бы узнать – почему. Джо здесь совсем ни при чем. Он не сделал ничего, что могло отвратить от него мои мысли и направить их к Хелен, которая, должно быть, уже дарила свою красоту каменистым склонам родной Ирландии. Моя милая Хелен… Если подумать, я любил их по-разному. Хелен и Джо нельзя было объединять категориями и объяснять мотивами. Они неподвластны сухому рациональному. Это было разное отношение, которое зародилось в разных обстоятельствах и привело к разным результатам с двумя разными людьми. И в этой любви не было какой-либо цели, чего не скажешь о пристрастии к Донне. Но ее мне действительно противно упоминать. Она разрушительница. Геката. Она – не моя, как бы сама того не желала. Well the morning was complete… Утро закончилось. Мне нечего было ловить – мосты сожжены, сердца разорваны в клочья. Мы любили друг друга, но все давно кончилось. There was tears on the steering wheel dripping on the seat, Several hours or several weeks… Слезы, действительно... я выплакал целый океан слез, который был беспокойным в час моих мыслей о ней. О моей нежной рыжеволосой Офелии, плывущей по жемчужной реке среди белоснежных кувшинок. Очаровательной женщине, красивой, как час рассвета… Когда я пытался убежать в объятия туманов и пьяных вечеров, когда я хотел скрыться в себе или вне себя, когда убегал от одной мысли… Она была настолько прекрасна, насколько может быть прекрасна женщина для художника. I'd have the cheek to say they're equally as bleak! О, мне определенно хотелось думать, что все между нами – фальшь. Что она забавляется, как делают это девушки, надушенные и припудренные, желающие откусить от тебя скромный кусочек и поиграть зубками внизу, не особо распаляясь на поцелуи. Но мои мысли не могли повернуться так. Хелен не была шлюхой. Она была невероятно горячей во всех смыслах и я все еще томился от желания зацеловать ее полностью, от кончиков пальцев до сияющих рыжих волос. It's the beginning of the end… Начало конца... начало конца... начало... It's these times that it tends, The start to breaking up, to start to fall apart… Именно…именно так,я был готов к разрыву.Я был готов терпеть ее сладкие губы и наслаждаться часами любви, когда поклонялся каждому ее изгибу, целуя россыпь веснушек на нежных щеках, но я был готов к тому, что новых встреч больше не будет. Миг красоты, мгновение страсти, а дальше – грезы и пустота. Ожидание… Oh! hold on to your heart. Я не мог слушать сердце… нет, я не мог… Мое сердце кричало и плакало, когда я собственными руками отрывал от него половину. Мне казалось, я чувствую настоящую боль, потому что в тот день слезы лились из меня водопадом, и кровь запачкала всю ладонь… Do me a favour, break my nose! Do me a favour, tell me to go away! Do me a favour, stop asking questions! Дрожь охватила меня с головы до ног. Я ведь был с ней так близок, но я должен был, должен был оттолкнуть ее на расстояние... О каком одолжении речь? Ах, я надеялся, что делаю все так правильно... Неужели, я все еще сомневаюсь? Хелен, моя милая Хелен была идеальна, но картины с ней не могли раскрыться и заговорить… У нас с ней было все, от развратных фантазий до сокрушительных откровений, от объятий до секса, от улыбок до слез... Она была для меня всем миром, который я захотел погрузить в забвение собственными руками. Телесное сердце. Но я был таким ублюдком, отталкивая ее от себя, а она всегда говорила мне... And do me a favour, and ask if you need some help! Она всегда готова была помочь мне, я не мог с этим спорить. Она принимала меня любым. Хелен понимала и так сильно любила меня... Если бы не Хелен, я бы давно сошел с ума и не смог бы позаботиться о брате и сестре в свои никчемные шестнадцать лет... She said, do me a favour And stop flattering yourself! Я был уверен, что знаю, как лучше. Я был уверен, что она тоже понимает меня. Эгоизм. Стремление к убыванию. Раны на теле. Мне было приятно думать лишь об одном – этот разрыв поможет мне написать ее портрет и закончить прошлые. Художник во мне извивался, как змей, пронзенный серебром изящной стрелы. Казалось, словно еще миг и я измучаю себя слезами настолько, что мое горе подарит мне прекрасное вдохновение. How to tear apart the ties that bind? За что я боролся? За любовь или за красоту? Но разве красота не была для меня любовью? Я влюбился в красоту, в превосходную, восхитительную женщину с переливчатыми глазами и удивительно добрым сердцем. Притяжение между нами всегда раскалялось до непреодолимых градусов, но всегда существовала граница – она и я. Два сердца. Два разума. Perhaps fuck off, might be too kind… Отказ – единственное, что я предпринял, чтобы принести эту жертву. Я перерезал глотку олененку, связанному виноградной лозой. Олененку с такими же умоляющими серыми глазами и звездами белых веснушек, как у моей милой Хелен. Нож был моим намерением, сотканным из стали и эгоизма. Кровь, безбрежная алая река, затопившая наши надежды. Мне было до ужаса больно. Я чувствовал, будто убиваю двоих. И мне больно осознавать, что если бы я пришел к ней снова, после всех слез, которые она пролила из-за меня, глупого Нарцисса, объятого самолюбием, она бы вовсе не злилась. Моя милая Хелен... Для тебя я слишком безумен. Композиция прервалась. В наушниках стало тихо. Я не заметил, как лежу распростертый на земле, с поднятой к облакам головой. Тело, словно бесчувственное до момента осознания, теперь начало нестерпимо болеть от холода. Казалось, что вся кожа покрылась льдом, а вельвет брюк заледенел. Сколько я пробыл здесь? Грани времени стерлись, погружая меня в вольное плавание по воспоминаниям. Я быстро вытащил наушники и заглянул в телефон – последняя прослушанная мной песня была окончанием двухчасовой подборки. Внутри поселилась тоска. Осознание убитого собственными руками дивного мига, который мог расцвести целой жизнью с Хелен, сейчас взбунтовалось внутри как никогда сильно. В день расставания, когда я висел на телефонном проводе, слушая всхлипы Хелен с другого конца одной мечты, чувство безнадежности не ощущалось таким сильным. Но сейчас, спустя год после прощания, я ощутил себя совершенно брошенным и покинутым. И винить в этом кошмаре оставалось лишь себя самого. — Ты что здесь делаешь? Я не сразу понял, кто говорит со мной. Мое тело, охваченное льдом, медленно погружало разум в анабиоз. Однако, взглянув наверх, я увидел перед собой брата. Он стоял надо мной с задумчиво нахмуренными бровями и прожигал меня темной лазурью глаз, таких же синих-синих, как у меня самого. Обычно он носил черные линзы. Такие большие и темные, словно два полнолуния, но сейчас был без них. И я мог заметить единственное сходство, единственный общий элемент, который необратимо связывал нас между собой, как кровных братьев. — А ты? — я все лежал на земле с разбитым телефоном в руках и наушниками, чувствуя под собой промерзшую плоскость. — Уроки закончились. Он отвечал сухо, без особого желания. Я видел это в направленных на меня глазах, когда-то доверчивых, а теперь – скрытых пеленой недоверия. Он выглядел неприступно. Холодно. Еще холоднее, чем льды и реки далекого севера, но вновь я мог винить в этом лишь себя. — И ты думаешь, я поверю? — Мне наплевать. Я тихо усмехнулся, на мгновение опуская взгляд обратно в серые облака. С Аланом было сложно. Он был как неприрученный ручей, текущий сквозь дикие воды в направлении, известном лишь ему. Мой отец хотел осушить этот ручей. Сделать из него красивый фонтан, облаченный в мрамор и золото, чтобы он сиял для него искусно оформленным идеалом. Ужасно. Мне было тошно от одной мысли об этом. Отец ненавидел меня и тетю, даже не вспоминая о моей младшей сестре, но охотно приглашал Алана в объятия своего роскошного замка, всегда желая видеть его в своем роскошном, мертвом дворце. Глядя на них, я понимал, что еще немного и отец получит над своим сыном влияние, сделает его собственной копией, заразит сухой любовью к деньгам и даст попробовать власть на вкус, окончательно помутняя рассудок этого мальчика. Если бы я был более ответственным опекуном, возможно, Алан бы даже не думал в возвращении к отцу. Но сейчас все будто бы было на грани. Однако, пока ручей оставался диким и вольным, ни ветер, ни рука скульптора, ни мрамор были над ним не властны. Эта мысль заставляла меня ощущать надежду. — Я ждал тебя, — наконец признался я, опуская ладонь в спутанные береговые травы — Хотел дождаться и проводить домой. Алан вновь нахмурился, словно я сказал какую-то огромную глупость. Его ровная острая челюсть напряглась и длинные пальцы стиснули лямку школьной сумки. Я был уверен – абсолютно пустой и лишенной книг. — Тогда ты вдвойне придурок. — Почему? — Подумай сам. Или мозги отморожены? Я фыркнул, дернув ногой в нервной судороге. — Может и не только мозги. Алан посмотрел на меня, окинув предвзятым взглядом, помедлил, сверкнув глазами, а затем отвернулся. В этом неуловимом проблеске я заметил слабую неуверенность, тень скрытого беспокойства. Не нужно было гадать или задавать вопросы, я знаю, что понимал его правильно. — Алан. — Что? Я иду домой, никаких прогулок. Да-да, я знаю. — Нет же… — с моих губ сорвался болезненный вздох, как только я оторвался от земли и сел, смахнув со своих волос пыль, травы и сонную негу — Посиди со мной. Немного. Отыскав в себе силы обернуться, я поймал его растерянный взгляд. Он выглядел, как ребенок, которого обрадовали какой-то ожидаемой новостью. Как мальчик, который почувствовал маленькую искру тепла от того, кто когда-то поклялся окружить его вечной защитой. — Пошел ты. Он вновь отвернулся и вновь я окликнул его. — Алан. Иди сюда. Озеро перед нами затихло. Черные воды лишь слабо трепетали под легким порывом ветра. Мой брат, казалось бы, не должен был меня слушать ни мгновением дольше, но вдруг развернулся и направился ко мне, присаживаясь на травы рядом. Я удивленно вскинул брови вверх, наблюдая, как тот устроился поудобнее, согнув одну ногу в колене. Сквозь дыру в его рваных изношенных джинсах я заметил белую кожу с россыпью темных волосков. А затем и очевидную дрожь, когда новый порыв ветра лизнул его, опалив холодом. Хотелось прижать брата ближе, но он услышал мои мысли и преградил путь рукой, опережая мотив. — Не смей. — Тебе холодно. — Не важно. Я вздохнул, покачав головой, и вновь устремил глаза на круг озера. Разумеется, он бы мне не позволил. «Не важно…» Это было очень важно. Все, что связано с братом, сестрой и тетей. Все это было так важно, как ни что иное. Другого брата-ублюдка я в расчет не беру. Но Алан мне не верил. Или не хотел верить, ведь его разум – изворотливый тихий ручей все еще петлял сквозь песок и океанские волны, пока я парил над ним теплым ветром, пытаясь сделать так, чтобы его пути с отцом не пересеклись снова. Каждая встреча была коварной. А Алан наивно думал, что оно к лучшему. Или просто хотел играть свою роль. Он ведь любил деньги. В мыслях появилось опустошение. Я не особо понимал, о чем нам с ним говорить, потому что хотелось сразу и обо всем. Ведь я не знал о брате практически ничего, только лишь ругал за разные неприятности, в которые тот ввязывался на шумных улицах города. А потом – снова тьма. Это было неправильно. По правую сторону от усеянной тенью дорожки вдруг раздался тусклый звон колокольчиков. Мороженщик остановил свою скрипящую тележку неподалеку, завлекая шныряющих по парку людей фейским звоном алмазных трубочек, привязанных к самому верху тележки. Дешевый трюк. Но звучало красиво. Я немного помедлил, наблюдая за тем, как к нему подбежали несколько детей, а затем обернулся к брату. — Хочешь мороженое? Наклонившись чуть ближе, я уловил, как Алан предвзято фыркнул. Иногда мне самому было смешно от того, какие глупые идеи я предлагал. — Сейчас? Ты серьезно? — Но ты ведь сказал, что тебе тепло. — Ты слушаешь меня задницей? — Алан… не выражайся, — слабый смех ускользнул с моих обветренных губ — Соглашайся. Мне скучно быть дураком одному. — Ну да. Слушай, если ты надеешься, что в мороженое тебе плеснут алкоголь, то разочаруешься. — Какой ты серьезный… На этот раз фыркнул я, но вдруг замер. Глаза брата вновь устремились на меня в синем, ожигающем безмолвии. Слишком синие. Такие, как цветущее в полдень море. Светлое по краям, темное по направлению к глубине. Морские пучины отчаяния, дикие и безрадостные. Как часто он скрывал от меня свои грозы и бури, бушующие в этих синих глазах? Как часто давился дождем, льющимся из глубин на белые берега впалых скул? Будь я лучшим опекуном, не пришлось бы спрашивать. — Лучше быть серьезным, чем таким, как ты. Я вновь усмехнулся. Понимание того, что он имел ввиду проехалось ножом по моему объятому безумием сердцу. Казалось, один человек слишком слаб для того, чтобы чувствовать столько всего одновременно. Сожаление, тоска, желание избежать боли, но неумолимое стремление к ней, мечтательные скольжения по убывающим воспоминаниям, рождающие внутри неприметную грусть. И глубокое одиночество. Второй элемент, который объединял нас с братом. Пару минут мы провели в гнетущем молчании. Я никак не мог придумать, что ответить на его слова, ведь любой ответ прозвучал бы как оправдание. Вина лежала на мне тяжким грузом упущенной ответственности и но я действительно желал все исправить. — Люси сказала мне, что ты не праздновал свой день рождения. Алан, вероятно уставший от моих бредней и попыток завязать разговор, пожал плечами. — Мгм. — Почему? — А тебе не плевать? И вот снова. Но на что стоило надеяться? Мы - двое незнакомцев, строящих иллюзию счастливой семьи. — Нет, Алан, мне не плевать. И я... — Неужели? — он приподнял бровь и прищурился, подняв острый подбородок выше. Надменно, предвзято, самовлюбленно... как мой отец. Синева глаз остыла от наивного блеска, влияние отца начало проявляться в нем самым ужасающим образом. Как болезнь. Как яд, растворяющий все нежное, что когда-то хранил в себе брат. — Не читай мне лекций, понятно? Ты опоздал со своими нравоучениями минимум на десят лет, Альберт. Я стиснул зубы. Однако сейчас это не помогло. — Думаешь, ты стал таким взрослым? Шатаешься по городу, позволяя пудрить себе мозги во всех смыслах, угоняешь машины, сбегаешь из дома. Это делает тебя взрослым, Алан? Мне бы и самому хотелось перестать опекать тебя, но ты каждый раз умудряешься заставить всех нас усомниться в твоей зрелости. — Ах, мило... Все еще думаешь, что опекаешь? — Разумеется. Конечно я это делаю. — Ты лжец. Ничтожный и отвратительный. — Алан... — Дома ты занят картинами. Проводишь за работой все время, а потом исчезаешь. Тебя словно нет, даже когда ты будто бы с нами. С моих губ сорвался тяжелый вздох. И в чем Алан сейчас был не прав? Я действительно был худшим и не заботился о них. Но позволить им попасть обратно к отцу тоже не мог. — Мне все равно, почему ты такой и что у тебя происходит. Тебе нужно было просто уйти. — Я не могу уйти от вас, Алан. Не говори ерунды. — Но ты наполовину нас бросил. Доведи дело до конца. Бросил наполовину... И снова Алан был прав. Его погруженные в дым и желчь мозги работали удивительно хорошо для того, кто создавал впечатление беспечного юноши. Когда Хелен была рядом, я не думал о том, чтобы забыться и убегать. Я забывался в ней, мне было хорошо. Но позже бары стали зачастую желаннее, чем мрачная и пустая комната дома, который выглядел так, будто вскоре развалится. Торжество алмазных вечеров - пленительнее, пьяные сны на столах в океане цветов - сердечнее. Алкоголь пришел в мою жизнь тогда, когда Хелен отдалилась и я знал, что это было неизбежно. Мое пристрастие настигло бы меня в любом случае, кроме того, когда Хелен могла остаться. Но я самостоятельно оборвал попытку, став вечным пленником виски, вермута и абсента. — Хватит. Не говори так, — прошептал я, все еще пытаясь удержать его, но в глазах Алана давно угас интерес. И все же он сидел здесь. Рядом со мной, пусть и с таким сильным, устойчивым нежеланием. — Может мне совсем замолчать? — Нет, Алан… — Тогда скажи, что ты от меня хочешь? И вот я снова попал в тупик. В пелене серого дня Алан казался таким красивым, милым мальчиком с моими синими глазами. С глазами Эмилии Кларк. Пусть его невинность стала прощальной тенью, но я понимал, что он еще не до конца убит и запятнан. Отец думал, что сможет собрать его по кусочкам обратно, излечить, будучи лживым скульптором, но я понимал, что все еще лишь обман. Отец никогда не делал ничего, что могло бы сопутствовать чужой выгоде. Мы стали бы для него бездушными инструментами, не больше и не меньше. Наверное, именно поэтому, отец не спешил отучать Алана от наркотиков. Зависимость брата была ему только на руку. — Я хочу, чтобы ты перестал навещать отца. Мой голос был тверд, взгляд – жаден. Заметив растерянность в васильковых глазах напротив, я ухватился за это слабое чувство неравновесия, не желая вновь отпускать. Твердость многие годы оставалась единственным способом держать брата в сознании, но сейчас грань между тем, чтобы не напугать его и не разозлить стала не в меру тонкой. — Что?.. — Никогда больше не ходи к нему. Я не хочу, чтобы вы встречались. Тишина на мгновение разделила нас. Отвратительное чувство, которому я всегда являлся инициатором. Ненависть к самому себе вспыхнула в этот миг, но я знал, что сейчас не смогу иначе. — Почему ты снова говоришь, что я могу делать, а что нет? — Так надо. Для твоего же блага, Алан, не спорь со мной. — Это бред. — Алан, черт возьми… умерь свои капризы и пойдем домой. Туда, где ты должен быть. — Я уже взрослый. И я сам решаю, где мне быть. — Прекрасно. Замечательно, Алан. Тогда хоть раз в своей наркотической жизни прими взрослое решение и больше никогда не возвращайся к нему. — Он мой отец. — Он промыл тебе мозги, Алан. Еще немного и ты совсем потеряешься. Мой брат фыркнул, как встревоженная гиена. Стиснул зубы, почти дико, напоминая о том, что он неприрученный. Зверье отцовского семени в своем смертном обличье. — Ты мне не отец, чтобы командовать. — Алан… — я снова вздохнул, пытаясь всеми силами вернуть осознанность в его яростные глаза — Не отец, но брат. Старши          брат, твой любимый, правда? Как жалко я себя чувствовал, нанизывая похвалу на дерьмо. — Нет. Не любимый. — Хотя бы немного? — Нет. — Алан… — Перестань. Меня тошнит от тебя. Упорное отрицание звенело сталью в его резком голосе. Он обижался, без всяких сомнений, а я чувствовал, как стремительно ускользает шанс наладить с ним отношения. Возможно, единственный шанс. — Ну вот что, Алан. Послушай меня, я куплю тебе мороженое. Сколько захочешь, честно. Фисташковое, ванильное, все, что тебе понравится. А потом мы отпразднуем твой день рождения. — Что? Он снова напрягся. Я ощутил, как остекленели его глаза. Так случалось в моменты, когда он на мгновение впадал в ступор. Наша родословная тоже не пощадила его, наградив аффективно-шоковыми реакциями, дистимией и циклотимией. Букет психических расстройств, передаваемый из поколения в поколения. И я не думаю, что если бы мой отец не взял в жены собственную племянницу, мы смогли бы отделаться от болезней. — Торт, свечи… Хочешь? Ну конечно же хочешь, ты любишь праздники, правда? Он отшатнулся, как от огня. Ручей в синих глазах встрепенулся, задрожал и растаял, окутанный мраком страха и недоверия. — Алан, я тебя очень прошу… — Хватить чинить меня! Хватит вправлять мне мозги! Рычание и гнев необузданной сущности заставили меня растеряться. Брат все сильнее походил на гиену, которая нервно мечется между мясом и кровью. Кровью был мой отец. Снисходительный заклинатель зверей, укротитель, который приглашал гиену на ужин и подносил ей кровь высшего сорта в серебряном блюдечке. Для меня все это – отвратительное питание падалью. И если бы Алан мог понять, что его заклинатель может в любой момент перерезать сыночку глотку, если так будет нужно, он, возможно, избежал бы кровавых трапез. Но, отказавшись, вернулся бы он ко мне? Я был гниющим мясом. Оторванным от плоти куском, бесполезным и измученным в алкоголе. — Я не хочу иметь с тобой ничего общего. И ты не запретишь мне встречаться с отцом. — Не спорь. Ты с ним не встретишься и точка. — Ты снова решаешь все за меня! — Потому что ты все еще глупый, избалованный ребенок, который думает, что решит все проблемы и заживет прекрасно. Но у тебя не хватает ума понять, что тебя обведут вокруг пальца и вышвырнут за дверь без денег. Иди и позорься дальше, Алан. Думай, что я хочу тебе навредить. И ты очень скоро поймешь, как сильно ошибся. Алан моргнул, как-то слишком медленно, заторможенно, словно заспанный зяблик, а затем – белизна, алость, дым. Я почувствовал порыв ветра, опаливший острую скулу. Неровный миг. Свист крыльев заблудшей чайки. Всплеск черной воды. Отблеск солнца в окнах дальнего небоскреба. А затем, острую боль в переносице и кровь на губах. Алан даже не взглянул на меня. Просто поднялся и отвернулся, закинув школьную сумку назад на плечо, и пошел по дороге дальше. Его наплевательство и эгоизм иногда меня поражали. В чем-то бы он был не прав, он так или иначе сохранял расчетливое спокойствие, ведь всегда убеждал себя в том, что поступал правильно. Это казалось смешным, судя по тому, каким нервным и порой инфантильным был этот гаденыш. Все же, он действительно был еще ребенком. Моим ребенком, о котором мне стоило позаботиться. День медленно тлел и остывал в белизне грядущего сумрака. Я рефлекторно потер переносицу, еще горячую от удара, и медленно встал с травы. Задница, казалось, совершенно отмерзла, потому что я чувствовал, будто этой части тела у меня вовсе нет. В больницу идти не хотелось, лицо было в порядке. Поэтому, отвернувшись от озера, я наконец пошел в противоположную от дороги домой сторону, растерев кровь по бледным губам. Город начинал оживать. Слышались восторженные разговоры о том, кто и как проведет этот вечер. Несколько девушек, которые прошли мимо, задержались на мне глазами, но я лишь подмигнул им, услышав позади россыпь искристых смешков. Удивительно, мое лицо было в крови, а девушки все равно были не прочь пофлиртовать. С моих октябрьских похождений по барам Бруклин заметно переменился. На деревьях скудно шелестела листва, люди все сильнее походили на тени. Золото и яркость исчезла, осталась лишь белизна, мрак и дрожание синего воздуха. Я направился дальше, пытаясь согреть в карманах дрожащие руки. Сейчас меня бы спасла разогретая, горячая водка или какой-нибудь низкоградусный пунш. Помнится, Ремарк вернул нам мысль, что весь алкоголь изначально пили горячим. А что потом? Издевательство и иллюзии. Витрины плавились и скользили передо мной. Я плыл сквозь толпу неустойчиво, будто в бессознательной дреме, и давно потерял направление. Мне было не важно, куда идти. Ноги вели в бар, но разум спорил с потребностью, отвращая мысли от выпивки. Алан все еще не выходил из моей головы. Должно быть, я напугал его и теперь он будет дуться и обижаться, не желая прощать. Этот ребенок в детстве был не таким сложным. Совсем нет, он был очаровательным. Помнится, нас всегда узнавали братьями. Мы были слишком похожи: черные волосы, благородная меловая кожа и наследная синева глаз. Иногда я видел в нем себя, свою молодую версию, которая еще не успела вкусить манящий спирт и была не запятнана болью пережитых разлук. Но потом Алан вырос и показал мне, что у него есть своя зависимость, свои мысли и мотивы, разгадать которые мне не под силу теперь. Наверное, именно поэтому я не хотел брать Алана под свой контроль так, как это делал отец. У него должна остаться частица собственной жизни. Я лишь хотел оборвать его связь с отцом, ведь в его руках цепь, которая с каждым днем все сильнее давит на шею Алана. А он, глупый, даже не замечает. Продолжая бесцельный путь, я вышел к неизвестному перекрестку и вдруг уперся взглядом в тусклое здание, окна которого светились загадочным блеском, теплым, словно янтарь с коньяком. По хорошему, мне стоило уже вернуться домой, но мог ли я успокоить себя, заперев в сотый раз в четырех стенах? Все вокруг оставалось таким же пресным. Желтые блики такси вертелись туда-сюда по дороге, разгоняя опавшие листья. Синева неба, город и воздух – все казалось слишком естественным. Земным. Непреодолимым в худшем смысле из двух возможных – вдохновенно-ожидаемого и причинно-осмысленного. Трезвость лишила меня всего, что внушал алкоголь. Лишила меня – себя. Хотя я не любил называть это самовнушением, это было нечто более глубокое, раскрепощенное – мои шальные мечты. Гуляя осознанным взглядом по перепутью улиц, мне приходилось включать фантазию, чтобы убедится в скором появлении Джо. Но Джо нигде не было. И мне могло быть. Будь я пьян, сложилось бы иначе. Но не сейчас. Сейчас даже самая крохотная мечта давалась мне невозможно. Делать здесь было нечего. Но вдруг, какой-то мужчина выскользнул из массивных дверей, ведущих в волшебное здание. На дорогу щедро пролился янтарный свет и я ощутил запах старых книг и вина, протянувшийся сквозь дорогу, сквозь мелькающие машины и ветер. Мою голову мгновенно вскружило. Аромат рассеял сомнения и я, промелькнув по переходу меж разъяренных от моих маневров водителей, устремился в объятия тайны. Внутри тело сразу согрелось. Поток винных ароматов, фейский перезвон бокалов, мелодия умиротворения и огня. Оглянувшись по сторонам я понял, что нахожусь в среди книг и бутылок. Вино, ликер, виски гармонично смешивались с томами Болдуина и Оскара Уайльда. Полки пестрили прозой и лирикой, магией и развратом. Я невольно заметил своего излюбленного, изящного «Телени» - отблеск душевных мук и терзаний. Вокруг, словно воркующие лебеди, сидели мужчины в строгих костюмах. Некоторые пили, другие читали. Отверженная культура смешалась здесь с порывами сердца, и я слышал, как от каждого из них исходит неповторимая мелодия увлеченности, нежные ритмы тепла и заботы. В ласковом медовом свечении, льющимся с высоких кристальных люстр, обстановка походила на сказочную. Я был удивлен тому, что не замечал этого места раньше, должно быть, такие заведения до сих пор скрывали себя от большинства. И мне это было понятно, ведь здесь искусство расцветало в любых подвластных разуму и телу формах. Это было больше, чем пресловутый ночной клуб, где старик мог снять себе девочку поразвлечься. Здесь речь шла о леди и джентльменах. О парах джентльменов и парах леди, прямо как в «Soleil et chair». Губы здесь наполняла не грязная сперма, а слова. Ухаживания составляли диалоги и ласки. Я был поражен и застыл, вдруг осознав, что не смогу уйти. Просто не смогу. Одиночество совсем измотало меня, говорить с Аланом в его состоянии сейчас было бы бесполезно, поэтому, я решил, что никуда не уйду, пока не опьянею. — Добрый вечер, сэр. Юношеский голос, мелодичная трель иволги, прозвучал совсем рядом, обжигая ушную раковину. Я плавно обернулся к нему и сразу сладко оцепенел, охваченный его скользящим, томным взглядом. Его глаза – две прекрасных луны из чистого серебра. Они пленили меня молниеносно и я на миг лишился дара речи. — Сэр? — Прошу прощения… Он ласково усмехнулся и лишь взмахнул рукой, окутанной алой перчаткой. Изящный, как амбровое дерево, охваченное алой россыпью увядающих листьев. Красивый, как Гиацинт. — Все в порядке. Вы здесь впервые? — Верно. — Какая жалось, вы определенно должны были посетить наш клуб раньше. Я тихо рассмеялся, покачав головой. — Что ж, вы правы. Но я рад, что зашел сюда. Надеюсь, столик найдется? Мальчик, такой же юный, как официант из другого бара, изящно кивнул. — Разумеется. Прошу вас. Он элегантно указал мне на столики у окна, почти все из них оказались свободными. Оттуда открывался не слишком красивый вид на старые небоскребы, теснящиеся друг к другу. Но из объятий этого места я чувствовал нереальность того, что находится за ширмой стекла. Словно весь Бруклин стал одной огромной иллюзией и стоит мне обернуться – за спиной зацветут пышные греческие берега. — Вас это устроит? — деликатно прошептал юноша, отодвинув для меня стул — Если хотите более тесного общения, я могу предложить вам столик у бара. — Благодарю, милый, не стоит, — я коротко отмахнулся, осознав, что пара случайных связей навсегда отвратит меня от этого места. Сейчас хотелось расслабиться, возможно, почитать что-то и просто отдохнуть от вечного ожидания. Согреться, в конце концов. — Превосходно. В таком случае, что будете пить? Я невольно стиснул карман, осознав, что у меня осталась всего пара купюр. На эти деньги следовало купить Алану торт, извиниться, но я снова поступил по-скотски и решил напиться. — О, не беспокойтесь, — официант, вероятно, заметил мой жест — Первые два коктейля за нас счет. Это поможет войти во вкус. Я невольно усмехнулся. Этот мальчишка явно знал клиентов этого клуба больше, чем следовало. — Тогда теплую водку, прелесть. Я мог бы взять что-нибудь подороже, но реальность давила на мысли слишком сильно. Кровь стоило смешать с жидкой страстью, смешать немедленно. — Замечательно, значит, водка, — он вежливо улыбнулся, осыпая меня лунных светом из своих нежных глаз, а затем вновь наклонился ниже — И бульвардье. Вы пьете такое? — Ах, разумеется… коктейль литераторов. Не имею сил отказаться, милый. Юноша сверкнул улыбкой, обнажая жемчуг ровных зубов, и наконец удалился выполнять мой заказ. Удивительно, но в этом месте даже флирт ощущался иначе. Более деликатно, ненавязчиво, словно я пел дивную песню на пару с другим, не зная текста и изливая все, что таилось в горячем сердце. Казалось, я мог открыться здесь каждому, но желание вступать в разговор отступало при мысли о Джо. И Хелен. Иногда мне казалось, что я одинаково их люблю. Но почему тогда Хелен была обижена мной, а Джо – уцелел? Зачем я сказал ей, что все кончено, если целый год мучил себя сожалением? Я встретил Джо после нескольких месяцев от разлуки, но все еще мысленно тянулся к тому дню, когда поставил своим словом точку в разговоре с моей милой Хелен. Мысли вновь вскружились торнадо. Минута – и замолчали, как только я заметил перед собой небольшой стакан анисовой водки. Официант с серебряными глазами вежливо улыбнулся мне, возвестив о том, что вскоре подаст другой коктейль. Но сейчас для меня вполне хватило и этого. Без промедления пальцы обхватили стекло, согретое целительной жидкостью, и направили теплые воды сквозь предел губ. Аромат древесных звезд бадьяна и трав распахнулся внутри, едва коснувшись языка. Удивительно, но здесь даже водка чувствовалась мной по-особенному. Не было смысла тянуть и я осушил стакан в два глотка. Влага жаром разлилась внутри, голова прояснилась. Оцепенение сменилось спокойствием и примитивный пейзаж за окном оказался еще противнее, пока я не заметил, как сквозь бетон здания медленно проступает величественный Парфенон. Все сместилось, очертания города таяли, мой взгляд стал живее. На мгновение я отвлекся, глянув на ту же книжную полку, и встал с места, решив познакомиться с литературой поближе. Ассортимент был большим. Это значилось приятным удивлением для меня. В юности я читал весьма часто и теперь замечал на полке многое из того, с чем уже был знаком. Гюго, Шекспир, Остин… Помимо нетленной классики, множество лекций и самиздат в красивых, мягких обложках. Люди здесь определенно получали удовольствие и сердцем, и разумом. Теперь я понял, что у этого клуба было целых три грани – и бар, и увеселительная комната, и место для обсуждений книг. Звучало очень органично и вдохновенно. Разумеется, за баром должны были находиться комнаты, где стояли печатные машинки. Я был в этом уверен. Но, решив не углубляться в суть, взял первую книгу, которая мне приглянулась. Ей оказалась Бронте. Бирюзовая обложка украшалась золотистыми молниями и розами. Выглядело прекрасно. Это была любимая книга Хелен. Я вернулся на место, открыл книгу, но никак не решался начать. В мыслях вспыхнула ночь, когда она, обнаженная нимфа, уложила меня на грудь и читала мне шепотом, о том, как дикая в своей обеспокоенной привязанности Кэтрин любила Хитклиф. Тогда я, сонный мальчишка, почти уснул на ее пышной груди, убаюканный ровным голосом, и назвал Хелен своей Кэтрин. Она на мгновение замерла, а затем ослабла и неслышно рассмеялась, подарив мне томный поцелуй, который я запомнил навечно. Далекое, дивное воспоминание. Такое же неустанно горячее, как и всегда. Как бы я не пытался затушить свои мысли, сейчас все мне казалось жарким. Осторожно вздохнув, я вдруг услышал позади себя слабый смех. Обернувшись, в окуляр моего зрения попались две милейших дамы в шелковых белых платьях. Одна из них кокетливо качала тоненькой ножкой, а другая лениво перебирала пряди своих волос. Они походили на двух влюбленных ягнят. Пушистые, нежные, словно облака, обласканные лучами солнца. Мне казалось, что я уже и вовсе не в Бруклине. От грязного района ничего не осталось. Меня будто бы перенесли на несколько веков назад, во времена, когда мужчины дарили своим возлюбленным юношам цветы, сорванные в царских садах, а леди нежились в объятиях друг друга под сенью олив. Я хмыкнул и снова уставился в книгу. В те дни, когда Хелен читала мне романы, я думал, что все так, как должно быть. Но позже, когда мы разлучились, я вдруг невольно задумался, почему Хитклифф выбрал девушку, а не джентльмена с золотистыми волосами? Этот вопрос положил начало моей тяге к мужчинам, я и сам не мог до конца осознать, как так вышло. Впервые увидев, поцелуй двух влюбленных бруклинцев, я понял, что это красиво. И все же я любил Хелен. Но Джо?.. — Ваш коктейль. Лунный мальчик появился за спиной, поначалу я не заметил. Я плавно перевел взгляд на него, такого живого и чувственного, с пленительно-нежной улыбкой. — Спасибо. Скажите, как называется это место? — Вы посетили «Каприз». — Ах... какое замечательное название, — прошептал я и вежливо кивнул юноше. Тот, мимолетная иволга, пропел что-то и, пожелав хорошего вечера, удалился к другим столикам. Обернувшись обратно, я с опозданием заметил на столике кремовое пирожное. Есть сейчас не хотелось. Но думалось, что оно могло бы понравиться брату. Сладкое он, должно быть, любил. Наверное. Я не знаю. Вечер протекал так же плавно, как вечера в «Soleil et chair». Сидя в отдалении бара, который находился в бархатной нише, позади меня, я заметил, как некоторые мужчины движутся за колонну наверх, на второй этаж клуба, и спускаются оттуда, еще более изнеженные и краснеющие. Похоть? Я бы так не сказал. Наслаждение. Любовь. Вдохновение. Будь со мной Джо, я бы мог сейчас утянуть его на второй этаж и предаться очарованию разгадок тайн своей зеленоглазой музы. Не так рьяно, чтобы безрассудно срывать с него одежду. Плавно, мягко – так, чтобы выразить свои чувства и впечатления. Джо для меня не шлюха из дешевого бара. Он – ласковая вспышка мечты, которую я могу запечатлеть. Хелен – любовь. Разве это не одно и то же? Этот вопрос мучал меня. Однако, я понимал, что вероятно, не могу разделить их и дать им грубый приоритет. Я любил обоих по-своему. Глядя в книгу и заметив на случайной странице иллюстрацию с Хитклифф и Кэтрин, я прижался губами к бумаге, целуя лишь смуглолицого мужчину. Любовь. Похоть. Вдохновение. Единственной, кого я ненавидел и не скрывал этого, была Донна.