Бульвардье

— Сэр Кларк, желаете еще вина? — Нет, Ноа. Вина достаточно. Вины еще больше. — Хотя бы немного, сэр Кларк. Это Шато Марго восьмилетней выдержки прямиком из Бордо. Я бы настоятельно советовал вам обнажить со мной его вкусы. — Ах, мой дорогой и бессовестный соблазнитель. Обнаженный мужчина, стоявший поблизости, довольно сверкнул серебряными глазами, начав разливать алое красноречие по бокалам. Теплый и лунный, я не смог ему отказать. Кто бы мог подумать, что простое знакомство в книжном клубе приведет нас в одну постель? Что ж, я не жаловался. Просто удивлялся, что Ноа согласился на это. Ноябрь уже подходил к концу, повсюду витал серый и синий воздух, охваченный отблеском золотых гирлянд. После, угас декабрь и ледяной сезон остановился на середине, а я все никак не мог отделаться от одной и той же навязчивой мысли о Джо. После разрыва с Донной (как бы сильно я не хотел избежать упоминания ее гадского имени) я перестал сомневаться в том, что поступил правильно. Мы не были парой, но она, самонадеянная красотка, думала, что я ее бросил. Что ж, иногда многим хочется напустить на историю драмы, чтобы хорошенечко пострадать. Пусть страдает, мне до этого нет никакого дела. Ее страдание однозначно. Она не напишет красивых стихов, на ее слезах не вырастут чувства и слоги. Для Донны все скоротечно, трагедия вновь обернется комедией вскоре, ведь для этой городской кокетки каждое чувство искусственно. Иных она просто не знала, погрязнув во лжи. Мое страдание исключительно гармонично, неповторимо прекрасно и неиссякаемо вдохновенно. Я не хвалю себя. Хорошо, может быть, чуть-чуть, ведь сквозь пути сравнений на финише неизбежно оказывается лучший. Настрадавшись, мне хочется расписать это в портрет или пейзаж, мыслить непрерывно и дико, естественно выражая свои мифические сны на холсте. Я – художник. И это не хвастовство. А она просто шлюха, которая не вызвала и пары красивых слез. Дни шли. Как изменилась моя жизнь за столько короткий отрезок? Это славный вопрос. Мой роман с алкоголем не закончился. О нет, глупо надеяться. Пить я продолжил отвязно. Может быть, даже больше, чем уже рассказал. Да и чем же еще заняться художнику, который оторвался от своего идеала? В этом вопросе я поставил… нет, мазком нарисовал точку, перечеркнув все мысли о том, что надо бы завязать. Надо бы, но не мне. Может быть, только не сейчас. Сейчас – томление, ожидание, преобразование. Мне требовалось время для моих картин. Я закуривал, вспоминая вишневый аромат крепких сигарет Джо, весьма крепких, прежде чем взять в руки кисть. Без его сигарет я просто не мог настроиться. Мне казалось, словно во мне увял недостающий, чувственный элемент, который так же важен, как мое дисфоричное вдохновение. Преимущественно зимой, в увядающий сезон, во мне остывал художник. Это было трудно, выдать что-то красивое и яркое, когда за окном дымится еще более серый, чем обычно, Нью-Йорк. Может быть, в центральной части все было более-менее сносно, но вот на наших окраинах, где пейзажем служила обветшалая череда скудного леса и захламленные мусорные баки, вдохновения не водилось, а музы остерегались наступить на бутылочные осколки, оттого обходили район стороной. Моя муза имела хорошую желтую тачку с серебристым отливом на широком капоте. Красивая легковушка, словно колесница Амон-Ра, частенько сворачивала в наш скромный дворик, чтобы припарковаться у стены хибарки, поросшей плющом. Джо заимел эту привычку, иногда просто не в силах отказать моей тете Люси провести ликерно-бархатный вечер за беседой о книгах и модных испанских сериалах. Или же заезжал по собственной воле, особенно часто после того, как мы с ним поладили. Я, конечно, преимущественно Джо раздражал. Мотал нервы, выкидывая самые глупые шутки. Пьяным был постоянно, оттого и смех, и разговоры, и неугомонность – все лилось изо рта через край. Однажды я обнаглел настолько, что попросил его разрешить мне покрутить руль во время одной из рабочих поездок. В общем-то, водить я умел исправно, но алкогольный порыв повел не туда и мы едва ли не врезались в авто, за которое мне бы пришлось расплачиваться дурной головой. Все это время сзади сидел до жути громкий клиент, которого надо было отвезти через парк к кварталу. Все кричал и кричал, что мы идиоты, которые могут разбиться и он вот-вот умрет. Это порядком достало. Я вышвырнул его из тачки на ближайшей остановке, и мы с Джо поехали дальше по прямой, не слишком заботясь о том, что клиент продолжал кидать нам вслед жалобы. С Джо было весело. Даже если он иногда строптивился и ворчал, мне было все равно. Я мог говорить с ним часами или же сидеть в тишине – в любом из двух случаев это не надоедало. Казалось, я вовсе в нем утопал. В его разговорах, мыслях, в его глазах изумрудно-зеленых, как листья ивы в солнечный летний день. Он был таким магическим, притягательным, что оторваться не случалось возможным. Мы словно сплелись разумом и сердцами. Хотел бы сказать, обручились, но до этого было еще далеко. И будет, я в этом уверен. Планов я не строил, мне хватало момента, а ожидание лишь усиливало страстные чувства к тому, кого я безмерно обожал. Скитаясь по улицам, подобно бесприютному ветру в тенистых лесах, я совершенно случайно прибился к берегам белокаменных волн-ступеней. Это был отель мне не по карману, воздвигнутый в городке с умеренным шиком. В таких обычно селятся утонченные дамы с намерением отдохнуть от своих льстивых-лживых мужей или кокетливые бизнесмены, которые слишком устали от своей вечной монотонной работы. Думалось, что такая роскошь не для меня. Этот золочено-коктейльный мир грубо отличался от того места, гле я обычно крутился. Однако, я решил рискнуть. Недолго думая, снял себе комнату в том самом небольшом отеле на углу одной из центральных улиц района. Последнюю картину удалось сдать за удивительно хорошую сумму. Тот самый «Храм Гекаты», который так нравился Донне, теперь был мне совсем бесполезен, ушел в руки миловидного джентльмена из клуба «Каприз». Того самого, кто меня обслужил и предложил два бесплатных коктейля. Оказалось, он племянник хозяина, подрабатывал там в период учебы. Мы с ним зацепились языками про греческое искусство, он обозначил себя, как заинтересованный архитектор, который непременно согласился купить полотно. Денег получилось достаточно, но я бессовестно растратил их почти сразу, съехав из дома на несколько недель и заплатив еще немного вперед. Он поехал со мной. Заходил по вечерам и растворялся в неизвестности утром. Я был не против. В общем-то, отель подходил моим вкусам. Громадный, обустроенный в атмосфере Ливана 80-х годов, с видом на отцовское казино и ближайшие бары – «Вино и Жемчуг». Название меня, признаюсь, соблазнило. Да и не только. Здесь правда было на что посмотреть. Мой номер, чистый и свежий, располагался на восьмом этаже. Заходя туда, я сразу же встречался с огромным окном, которое открывало жизнь Бруклина и мрамор грубо выточенных зданий, не сумевших преградить небо. Вид воодушевлял к тому, чтобы наконец заняться другими картинами. Немного подумав о том, как сейчас обстоят дела, я не смутился забить комнату своими мольбертами, сумев перевезти их на случайном такси в котором снова не оказалось Джо. Всего лишь несколько, многое из основного. Картины располагались в главной комнате, в зале, там же я уместил мольберт. Сейчас, стоя со своим спутником у окна таким же пламенно обнаженным, я думал и прислушивался к тому, как в вылизанные до блеска бокалы льется вино. Этот звук мог предвосхитить мои сердечные восхищения, мое обожание и пьяное притяжение, но так и не смог утолить мысли о том, что неустанно терзало меня. Джо не появлялся уже целую вечность. С ним я чувствовал свой разум целостным. Без него – разбитым. О сердце и говорить нечего, там – буря и чумной ураган. Без Джо не было меня самого, просто отражение, отзвук, тень. Он имел способность обнажать во мне все лучшее и собирать по осколкам красивые мысли. Казалось бы, абсурд. Игра. Хаос. Но хаос давал зарождение новым идеям, как рассеявшая свое тело новая звезда становилась красивым отблеском во тьме глубокого космоса. Это было… очаровательно. Сейчас я скучал. Все время, особенно ничего не делая. Картины писались легко сквозь осень, поэтому, ощутив сытость от осознания вновь обретенных возможностей, мне захотелось погрузиться в пелену статичности. В октябре я начал морской пейзаж с изумрудной береговой линией, после изобразил кровавый сад, полный роз, в сердце Бруклина и закончил трилогию изображенной на холсте зеленой рекой. Когда я писал эти картины, мое сердце будто бы говорило со мной. Все шло довольно плавно, и я не особенно задумывался о том, как нанести штрих. Кисть пела в моих руках, пальцы двигались плавно и наконец, я завершил процесс, решив пока что не томить мысли грустью. — Под кипарисами в сиреневом саду… Мои губы вдруг шелохнулись. Я приоткрыл глаза, над собой угасающий, томный свет. Мой спутник вдруг шелохнулся и приподнял тонкую бровь, оставляя бутылку вина на ближайшем резном столике. — Простите? Я усмехнулся, прислонившись плечом к стене, обтянутой бархатным полотном обоев. — Ничего особенного. Просто старая шутка. Ноа помедлил, с задумчивым видом покручивая бокал в руках. — Что вы имеете ввиду? — Отгадайте. — О, Кларк. Я вновь усмехнулся, покачав головой. Забавно шутить с тем, кто тебя понимает, но Ноа не имел представления, о чем я веду разговор. От того становилось грустно. Джо понял бы, о чем речь. Он слышал это тысячу раз. Клубы стали неотъемлемой частью моей жизни после того, как я ушел от отца. Я услышал эти строки про кипарисы в совершенно очаровательном месте от одного джазмена, в клубе «Тысяча Солнц». Удосужившись нахлебаться дешевого спирта вперемешку с текилой, которые разделил со мой кокетливый ухажер, мне захотелось снова выпить. Из бара, к сожалению, выгнали нас двоих. Алкоголь закончился, а я продолжал требовать и желать еще. Идиот, каких поискать, но опьянение стерло мое понимание того, что значит «чистый рассудок». В тот момент я мог думать лишь о том, как подняться на пик удовольствия и станцевать что-нибудь с тем, кого я забуду на следующее утро. Все это случилось еще до того, как я открыл для себя двери бара на восьмой авеню. Тогда я вел себя развратно. Я имею ввиду, развратнее, чем сейчас. Дико и неудержимо. Все мои ночи были одним сплошным праздником, который начинается с восходом луны и угасает в блевотно-бессознательной дреме под утро. И так по кругу, как на виниле в проигрывателе. Снова, снова и снова. Больше алкоголя, больше женщин и мужчин, больше разврата и удовольствий. Итак, вечер распалялся. Нас с моим другом, который только что закончил делать мне превосходный минет в туалете бара, вышвырнули на улицу. Рьяное желание продолжать еще неспокойно кипело в моей крови, поэтому я лишь рассмеялся и потянул своего спутника в другой бар сквозь сплошную. К несчастью, по пути его накрыл приступ жутчайшей рвоты. Сперма в желудке смешалась с водкой, такое мало кто может выдержать, и мой драгоценный друг удалился за угол. Не дождавшись, мне пришлось продолжать веселиться одному. В одиночестве тоже не скучно, но я пробыл там всего лишь мгновение. После, мое сознание вдруг прояснилось с такой быстротой и внезапностью, словно меня резко бросили в ледяное озеро. Джаз клуб млел в затяжной темноте, укрывая зацелованных дам и юношей, которые элегантно сидели за столиками в свете свечей. Некоторые курили, другие же наслаждались коктейлями, закинув ногу на ногу. Лавандовый дым летал повсюду тихо и томно, обволакивая все вокруг дымкой загадочности. Все казалось сном. Таким манящим, отчего я мгновенно позабыл о том, что за моей спиной находиться дверь в реальность. Невольно подняв две руки выше, я провел ладонями по волосам, зачесав темные пряди назад. Выглядеть солидно у меня, наверное, получилось. По крайней мере об этом говорили снисходительные взгляды девиц, играющих с оливковыми шпажками. Хитрые, словно кошки, они сверкали глазами, не смущаясь играть поодаль своих мужчин. Я лишь слабо кивнул им и медленно проскользнул вглубь, пытаясь держаться ровно. Оглядывал каждый столик с соблазнительно-гладкой улыбкой, прежде чем замереть. На сцене показался мужчина ангельски-очаровательный. Золотоволосый, как солнечный луч. Изящный, статный. Одним взглядом он сумел тотчас сковать слушателей, заткнув им ненасытные рты. Облаченный в белоснежный шелк, мужчина выглядел гордым, словно греческий лев, убитый копьем Адриана на дикой охоте. Он властно оглядел присутствующих, а затем сделал первый шаг в льющийся с потолка свет, опираясь на металлическую трость. Эта деталь притянула мое внимание, но не казалась неправильной или из ряда вон выходящей. Мужчина двигался ровно, размеренно сквозь золотой блеск, который стекал по его белоснежной ткани, как жидкое золото. Стук ровной трости отбивался от досок сцены ритмично с играющим саксофоном. Я на миг присмотрелся, как нежно этот мужчина присел на высокий стул и только тогда уловил, почему тот держался своего железного спутника. У него не было ноги. Отсечена чуть выше колена, позже он сам мне рассказывал, когда мы курили за баром на промозглых ступенях спустя несколько дней от начала знакомства. Его ухажер в тот миг тоже присоединился, накинув на плечи золотоволосому джазмену куртку. Хорошие ребята, совсем не строптивые. Таких по пальцам пересчитать здесь, в пропахшем похотью Бруклине. Но в тот миг похоть стала второстепенной. Мои глаза блуждали по сцене и… кажется, я уже говорил, что первая встреча с Джо у нас случилась после моей неудачной игры в гольф в Бруклинском парке? Так вот, это не совсем верно. Мы встретились прямо там, в «Тысяче Солнц». Любуясь золотым мальчиком, я вдруг уловил на себе чей-то холодный взгляд. Ревнивый, сердитый и злостный. Полицейский, сидевший поодаль сцены пялился на меня так, словно я уже совершил какое-то ужасное преступление. Какая глупость. Мне было невдомек, почему он так вспыхнул. Я был полностью чист этим вечером. Разве что, отравил своего полуночного друга своей вязкой спермой, так что тот заблевал пол района, но в этом по большей части его вина. В остальном все шло гладко. Однако, до меня вскоре быстро дошло, что сержант Бэкс (как он представился позже, когда в клубе мне случайно подправили личико) сердечно связан с той золотоволосой пташкой, которая пела на сцене под аккомпанемент звона бокалов. Вроде бы, это было солидным местом, поэтому я поспешил вежливо кивнуть сержанту, пытаясь развеять его горячие домыслы на то, что я запал на джазмена. Тот, кажется, успокоился и ответил мне тем же. Добавил к своему жесту лишь плотно сжатые зубы и стиснутый бокал вина, который покачнулся в его руке. Но я был не при делах. Никаких видов на певца тогда не имел, да и стал бы? Я, может быть, и был сволочью и тем еще идиотом, но никогда не стремился разрушать союзы, в которых искрилось счастье. Этот мальчик то и дело кидал со сцены влюбленные взгляды на полицейского. Улыбался ему и напевал что-то особенно мягкое, когда их взгляды пересекались. Мне казалось, это самое прекрасное место и лучшего просто не найти. Как это обычно бывает, неожиданные обстоятельства приводят нас туда, где ты всегда мечтал оказаться, а после все забывается и желание пытает разум попыткой прожить этот миг снова. Так произошло и сейчас. Продолжая двигаться вдоль столов и вдыхая лиловый туман, я вновь замер. Именно тогда случилась наша первая встреча с Джо. Стоит ли говорить, насколько я был тогда пьян? Просто по-скотски. Не удержи меня мелодия золотистого голоса джазмена, мое тело уже бы блевало и таяло, но каким-то образом в тот день мое сознание чувствовало себя в разы лучше, чем бывает после обычных разгульных пьянок. Во тьме, под пологом бархатной алой шторы, Джо играл на электрогитаре. Клянусь, это был он. Вспоминая тот день сейчас, уверенность лишь укрепляется в моей голове. Это был Джо собственной персоной. Мое вечное опьяняющее очарование. Неуловимый мужчина, настолько красивый, что мог бы затмить собой Аполлона. Именно тогда я понял, что все достояние Греции – просто отблеск его красоты. Но влюбился я не поэтому. Мне понравилась его музыка. Я не смог оторваться. Мне казалось, что алкоголь вытек из моей головы вместе с мыслями, словно мне в висок вонзили острейший штопор, выпуская кровавый фонтан, почти бодлеровский. Отчаянный «La Fontaine de Sang». Голова стала пустой и легкой, как только мужчина запел. Гитара и саксофон мгновенно подхватили вязкий, текучий голос, охватывая чувства пленительной хваткой. Капля искусства в океане беспросветной статичности повлияла на меня лучшим образом. Что-то всколыхнулось внутри, будто волны, несущие охладевшего пьяного странника, обреченного скитаться в океане звезд и иллюзий, за грани моря в пелену космоса. Тогда я даже не жалел, что мой друг (имя которого я уже выбросил из своей головы) не смог увязаться за мной. Его язык годился лишь на то, чтобы превосходно сосать, но был ужасен для разговоров. Хвастливый щеголь, одетый с иголочки, он не вызвал у меня столько интереса, сколько тот гитарист, который околдовывал публику. Совсем скоро я поймал себя на мысли о том, что не хотел его трахнуть. Ни его, ни кого-либо другого в этом джаз клубе. Обычно мне не особо хотелось секса, лишь для забавы, чтобы мельком разбавить голову. Алкоголь, секс. Алкоголь, секс, героин и так далее. В основном желание появлялось просто потому, что к тому располагала ситуация. Где-нибудь в туалете, на перепутанных улицах под дождем или же вовсе, в порно-киоске за стеллажом дисков, где девушки густо кончают в открытые рты актеров. Трахаться в секции с мужчинами мне, отчего-то, не слишком хотелось. Я не мог там сосредоточиться. А других, менее откровенных дисков не попадалось. Но этот красавец, красивый до неприступности, не вызывал подобных намеков в моей голове. Простояв меж столов бессчетно, я слушал и утопал в зачарованном ритме, пока девичья рука внезапно не утянула меня вниз. Не сумев спохватиться, я качнулся и утонул в груди хорошенькой незнакомки, которая цепко схватила меня за плечи. Был ли у нее собственный кавалер? Мне было плевать. Видимо, нет, если та вытворила такое со мной – незнакомцем. Важен был лишь стук теплого сердца под мраморной белизной ее кожи, изгибистое пение саксофона и голос мужчины, схожего с греческим солнцем. Я обмяк. Дыхание срывалось с моих губ рвано и пламенно, пока рука девушки гладила мои спутанные дождем волосы. Не сумев отдалиться от незнакомки, я все же попытался, но она не позволила. Удержала, прижимая к груди, обнаженной угловатым, глубоким вырезом облегающего фигуру платья. Моя совесть кричала о том, что с дамами так не поступают. Не разваливаются безвольным рабом на упругой груди, но меня медленно одолевала усталость, поэтому, было бы грубо отринуть приглашение отдохнуть. — У моего брата талант, вы согласны? — спустя минуту спросила она, одной рукой поглаживая мне волосы. — У вашего брата? — Верно, — она выдохнула лиловый дым из длинной курительной трубки, прежде чем подхватить меня за подбородок нежными пальцами, направляя взгляд к сцене — Вон там, видите? В белом платье, это мой брат. Шелковая гортензия. Белоснежный и золотой. Он был ее братом. Я пару мгновений смотрел на него, так, словно мне открылась великая тайна, а затем улыбнулся. — Он прекрасно поет. Она, витавшая в дыму где-то выше, усмехнулась в ответ. — Все так говорят. — Потому что это чистая правда. Я хмыкнул и аккуратно отлип от ее облачных холмов, чтобы заглянуть в девичьи глаза. Она оказалось красавицей. Удивительно, насколько. На мгновение показалось, будто передо мной сидит дикая фея, заблудившаяся в лесу. Нимфа, сбежавшая в Нью-Йорк с берегов лесного озера. Милая, но игривая, девушка восседала рядом, словно царица из-за которой стоит начать войну. Она держалась гладко, в меру кокетливо, с такой же неукротимой статностью, как ее брат. Фиолетовые глаза искрились умеренным озорством, лисья улыбка цвела на губах. Мой взгляд импульсивно скользнул по ее фигуре, но она не остановила падение моих глаз в пелену ее шалфейного платья на греческий манер. Наверное, поняла, что я всего лишь исследовал без цели пленить. А может быть, просто играла. — Как вас зовут? — Энора. — Прелестное имя. Я Альберт. Я осторожно пожал ее ручку, прижавшись к аметистовой коже губами. В тусклом свете свечей Энора казалась почти иллюзорной. Если все в клубе были такими ревнивыми, как сержант Бэнкс, сидящий за дальним столиком, тогда бы мою голову уже открутили. Однако, девушка, кажется, была там совсем одна. — Красивое место, — немного погодя ответил я, сумев закинуть ногу на ногу, как местные щеголи. — И грязное. Она слабо улыбнулась, потягивая мандариновый мартини. Что-то в ее голосе показалось мне тусклым, как тени, что скрывали людей поодаль. — Как и весь Бруклин. Как по мне, это правда. Единственное, что могло уцелеть здесь чистым. Куда ни глянь, везде смрад и пыль. Даже в блестящих виллах и казино. Взять, например, моего отца. Миллиардер, в обороте крупные суммы, но делает ли это его чистым и непорочным? Ах, если бы. Уважаемый мистер Дэвис уже давно открутил всем ягнятам головы и подал на ужин волков. — Здесь хуже, — девушка вдруг нахмурилась. Темные брови дрогнули, губы сжались в тонкую линию, лишившись игривой улыбки. Я на миг растерялся. — Что вы имеете в виду? Она хранила мрачность еще пару мгновений, прежде чем коротко кивнуть в сторону сцены. — Удобно владеть ртом, в котором сточились зубы. «Владеть». Какое мерзкое слово. Я невольно начал всматриваться в глубину тьмы, которая витала за сценой. Не потребовалось наблюдать долго, чтобы увидеть вылизанного до блеска ублюдка с парой перьев на лысеющей голове. Это гадское нечто крутило на руке золотые часы и поглядывало на забитый до приемлемой тесноты зал. — Владелец? Она мрачно кивнула. — И он… — Может ударить, в основном Ливия. — Ливия? — Моего брата. Я невольно устремил взгляд на мужчину. Тот взмахнул золотом волос, глядя на полицейского с нежностью и заботой, за которой скрывалась нужда в спасении. Песня медленно подходила к концу и я невольно отвлекся на девушку, не заметив, как Джо пропал. Тогда, разумеется, я не знал его имени. Должно быть, он отыграл свое время и улетучился. Потому что когда я снова пытался найти его, на месте зеленоглазого гитариста стояла дама. Тогда мне оставалось лишь надеяться на то, что встреча когда-нибудь состоится и Фортуна будет благосклонна. Бежать за ним я не мог. Хотя бы потому, что бежать бы не получилось, а оставлять девушку в посреди тяжелого разговора мне было не под силу. Пленную девушку, пленницу собственных проблем и неудач, как не сложно было догадаться позднее. Хотелось стать для нее джентльменом среди грязи и мусора. — Место и правда красивое, Альберт. Но мы здесь не по собственной воле, — говорила она, покачивая в руке бокал — Когда Ливий проиграл состояние, наследство нашего старшего брата, мы остались ни с чем. Лишились всего, даже дома. Пришлось уезжать из родной страны и скитаться. Но знаете, мы никогда не будем благодарны этой гадской твари за то, что дал нам работу в этой дыре. Девушка говорила с огненной резкостью, порывистой, словно стрелы Зевса. Сама она казалась Афиной, властной, как золотое копье, но безвольно заточенной в величии Пантеона, который грозился обрушиться, забрав с собой гордую статую. Ее страстная злость лилась с подсвеченных огнем губ, как лавовые реки. Красивая и сильная, Энора подстегнула меня на то, чтобы продолжать разговор. — Ваш брат не выглядит слабым. У него наверняка есть клыки. — К сожалению или к счастью, — на этот раз усмехнулась она, вновь запустив тонкие пальчики в мои волосы — Раньше был слабым и глупым, сейчас сильный и мудрый. Он далеко не так прост. Вот только крылья ему сломали. Хочет взлететь, а не может. Я невольно напрягся, глядя во внутренность сцены. Сколько бесчинств скрывалось за этими шторами? Оставалось только гадать. Когда песня закончилась, я почувствовал горькое послевкусие у себя внутри. В голове. После того, как иллюзия идеала разрушилась, все вокруг стало казаться более естественным в своем несовершенстве. Не то, чтобы раньше я не видел бесчинств содомитов или избегал в них участвовать, но здесь порок и бесчувствие были такими глубокими и удушливыми, как дым от лиловых свечей, который заполнял мои мозги пеплом. Должно быть, людей сюда привлекало удобство. В клубе «все для вас», любые желания и мечты осуществятся, стоит лишь заплатить. Меня эта схема всегда выводила жутчайше, и теперь я мог лишь надеяться, что за шторами сцены нет ряда постелей, куда певицы и музыканты уводят клиентов клуба, удовлетворяя потребности на любой вкус. Энора опустила плечи, будто лиловый тюльпан, сложивший лепестки к вечеру. Вся она была теплой и лунной, как забытое воспоминание. Мне отчего-то захотелось ее обнять, не спуская руки к красивой заднице, что позволяли обычно с легкостью вытворять с ними напудренные кокетки на восьмой авеню. Сами ведь этого хотели. Кто я такой, чтобы отказать? Но здесь, при подпольном блядстве клуба, его жители показались мне самыми разумными сущностями во всем гладко-развязном скоплении лиц и тел. Она, уловив мой задумчивый взгляд, встрепенулась. — Мне нужно идти. Энора произнесла это в спешке, заметив тревожный блик золотых часов. Ее не принизила внезапная обязанность. Она хранила все ту же гордость, но делала это разумно, не стыдясь той участи, в которую ее втянул собственный брат. Что-то в лиловом взгляде сверкнуло, вспенилось, будто волны на Крите. Лавандовая нимфа. Черничная сказка. Она была слишком милой, чтобы я мог обидеть ее грубой рукой. — Вы не желаете уходить, — прошептал я, казалось бы, очевидное. Энора лишь покачала головой. Волосы у нее фиолетовые. Такие же фиолетовые, как глаза. Нежная, будто русалка. — Это не важно, — прошептала она и быстро скрепила нам руки — Вы еще вернетесь, скажите честно? Удивительно, но этой лиловой нимфе не хотелось отказывать. Она одна из немногих, кто не ворковал для достатка, выманивая из мужских рук грязные деньги. Энора казалось хрупкой, правдивой девушкой, которой у меня не нашлось сил и совести сказать «да», означавшее «нет». — Вернусь. Я сдержал обещание. Конечно же, я обещал вернуться туда и себе самому, чтобы встретить зеленоглазого гитариста. Может быть, судьба снова сплетется, кто знает? В тот день мне верилось, что мы обязаны встретиться вновь. И это случилось спустя месяц. Сначала в такси, затем в парке. Затем встречи стали частыми и все дошло до романтично-игристой дружбы. Теперь же, я не знал, где мой Джо пропадал. Если он все еще считал себя моим и не нашел себе какую-нибудь подружку с миловидным личиком. Или вовсе, вернулся в бокс. Стоя у окна в номере отеля, я тяжело вздохнул, наконец отпивая предложенного лунным мальчиком вина. Смешно, даже будучи моим скоротечным любовником, он все еще крутился вокруг и приносил то вино, то виски. Угождал и лелеял. Хотя последнее я не особенно сильно любил. От виски у меня начиналась изжога, и в глотке бушевал ад. — Так что же за кипарисы? — Что? Увлекшись мыслями о джаз-клубе, я не сразу понял, о чем ворковал молоденький археолог. Он уже накинул себе на плечи рубашку и успел натянуть нижнее белье, теперь покачивая тоненькой ножкой в бархате мягкого кресла. — Кипарисы и сиреневый сад. Что это? Я вздохнул и покачал головой. Сейчас мне совсем не хотелось ни кипарисов, ни садов, ни даже объятий солнца в сердце мраморной Греции. Мне хотелось лишь одного – оказаться в Алфее, на берегу полноводной реки и ловить зеленую бабочку, которая летит и петляет вдоль раскаленного воздуха. Выше, выше и выше… — Кларк? Но где эта фея сейчас? Мне оставалось лишь гадать и снова бесконечно надеяться, что я его не придумал. — Кларк, не молчи. Молчать мне редко хотелось больше, чем говорить. Сейчас все будто остыло и напряглось. Мой взгляд нервно забегал по почти законченным ночью полотнам, которые я разбросал здесь, решив дописать в ожидании утра. Утро уже наступило. Стало быть, пора отвлечься и снова искать того, кто был виновником моего вдохновения сотни раз. — Кларк, милый. Ответь. — Сходи в «Тысячу Солнц» и узнаешь, прелесть. Этот клуб все еще работал. Там, между двумя бесприютно грязными зданиями, «Тысяча Солнц» сияла ярче, чем огни всех казино Вегаса. Только вот теперь в клубе многое изменилось. Как я и говорил, я сдержал обещание, данное Эноре, и вскоре вернулся. Только вот, когда пришел туда снова, мерзостного владельца вели под руки полицейские, которых направил сержант Бэнкс. Оказалось, у него дочерта преступлений, которые ему невесть как удавалось маскировать. Может быть, мой отец постарался, кто знает? Прикрывая таких тварей, уважаемый мистер Дэвис имел с прикрытия выгоду. Только это не означало, что он был полностью на их стороне. Дэвис был на стороне денег, а не совести или сочувствия. Да и какое сочувствие можно испытывать к тем, кто ломал жизни, как спички? Мой отец и себя, может быть, ненавидел. Или же вовсе ничего к себе не чувствовал, потому что человека в нем давно уже не осталось. Только лишь оболочка. Мой лунный мальчик растянулся в нагретом обнаженным лобзанием бархате, решив поиграть со мной ножкой. Мазнул рукой по не прикрытому брюками бедру, пока я в какой-то обсессивно-нервической спешке натягивал на себя пиджак. Сегодня мы поменялись ролями, это было забавно, что я уходил первым. — Я наскучил тебе, не так ли? — Ну что ты, Ноа, ты мне очень нравишься. Сладкая ложь, яд со змеиных клыков. Я лил в уши мед на редкость хорошо, только вот Ноа не был глупым, оттого не смел на что-то надеяться. А ег вопросы были ничем иным, как игрой, которая играется между спутниками ночей для вкуса. Мне от этого было спокойнее. Ноа еще найдет себе, с кем поразвлечься. — Куда же ты, Кларк? Я хмыкнул, наскоро застегивая молнию брюк, которые Ноа успел вчера притащить из отельной прачечной. Спасибо ему за это, теперь я выглядел, как Алекс Тернер и наверняка бы понравился какой-нибудь милой Бетти, Милли, Сандре от того, как выглядела моя подтянутая задница в обрамлении темной ткани. Но я хотел, чтобы на меня только Майлз Кейн, оглаживая взглядом изгибы сердца, которое было скрыто намного глубже. — Скоро вернусь, детка. Не обременяя себя излишком ответственности и ненужными подробностями, я не стал целовать Ноа напоследок. Да и он не спешил любезничать. Между нашими телами промелькнуло слабое электричество, которое не могло стать ни ураганом, ни бурей. Все было приятно и определенно, так, что хотелось поскорее завершить сеанс ночного дурмана и протрезвить тело, которое сохранило на себе следы юношеских рук. Нет, мне понравилось. Даже очень. Я всегда предпочитал спать с мужчинами, женщины не могли вызвать во мне столько трепета, сколько мужчина, который посмотрел на меня вскользь, сквозь мириады ускользающих бокалов в темном баре. Но сейчас, не размениваясь на сотни случайных связей, как прежде, я понимал, что мое безбашенное стремление потопить себя в неизвестных телах медленно угасает. Тяга к прежним оргиям сменилась тягой к совершенно иному. Мне желалось лишь одного. И вовсе не тела, а разума. Мне желалось Джо. Но теперь Джо вновь стал для меня не более, чем просто мечтой и я готов был целый день запрыгивать в случайные такси и тормозить машины на центральной городской трассе, если бы только это помогло мне отыскать того самого водителя с сигаретой между зубов и с удивительно красивыми глазами. — Возвращайся скорее… Я буду ждать. — Разумеется, Ноа. Я непременно вернусь. Мы оба знали, что это грубая ложь. Но разве могли мы, пленники игристых мечтаний, поступить друг с другом иначе? Это было красиво. А красивое всегда мимолетно. Выскользнув из отеля, я тотчас попал в снежное безмолвие. Город уже не спал, охваченный серебристо-туманной дымкой. Был, кажется, полдень. Но по ощущениям казалось, словно вечер никогда не наступал и утро никогда не заканчивалось. По улицам, освещенным бликами фар машин, сновали смутные силуэты. Люди и тачки без имен и названий. Кто они такие? Мне было плевать. Я знал, что они – лишь временная декорация того мира, который мы построили с Джо. Лишь тени, отзвуки. А мы – беглецы. Все вокруг – приют для двух идиотов, которые не играли в обещания и условности, но сейчас здесь стало невероятно пусто. Стоя под холодным ветром совершенно один, мне отчего-то стало нехорошо. Все тот же пейзаж, все те же бесконечные здания из стекла и камня уже не казались преодолимым препятствием на пути к удовольствию. За ними не скрывались оливковые сады и статуи, вдали не красовались песчаные дюны, и не было никаких раскидистых ив у ручья. Оттого я ненавидел бесконечно длинную нью-йоркскую зиму, особенно полдень. В отличие от вечера, когда Бруклин зажигался искрами и игривым смехом, полдень был будто бы мигом, где не случается ничего интересного. Все были заняты тем, что зарабатывали на свое существование. Так и сейчас. Мир сжался вокруг, желая задушить меня сталью холода и металла. Стиснул до боли, до беспамятства, оставив на периферии одну единственную мысль. Я вдруг понял, что мне одиноко. Теперь, стоя под порханием снежным бабочек, которые сыпались мне на черные волосы, спутанные сном и руками серебристого архитектора, я вспомнил свою сестру. Она всегда боялась остаться одна. Боялась тишины, неизведанного молчания, которое было настолько неоднозначным, что ей хотелось забиться в угол и спрятаться от неизведанности. Моя малышка Миранда боялась одиночества и тишины, поэтому я купил ей плеер и проводные наушники, записав несколько песен со своим голосом, чтобы она не грустила, когда ей будет слишком страшно. Ее любимый Алекс Тернер, ну конечно же. Мы все его любили, даже несносный Алан. Она боялась бесшумных дней, поэтому я научил ее играть на гитаре и подарил много пластинок, чтобы она могла создавать звучание там, где была пустота. Малышка Миранда была пугливой, поэтому я включал ей фильмы с героями, которые проходили через множество трудностей, оставаясь совсем целыми и телом, и разумом. Данди или же агент Купер – ей это нравилось. Мы строили с ней свой мир, где каждый из нас был героем. Только вот в реальности оказалось слегка сложнее. Для меня героем стал Джо. Нет, не просто героем. Музой. Это было гораздо больше, чем мог предложить картинный герой. Вытаскивая меня из алкогольно-упаднических передряг, укладывая в такси, чтобы отвезти домой, и заботливо перенося тело из тачки в спальню, Джо делал гораздо больше, чем защищал мое бренное тело. Глядя на него мне хотелось непременно создавать сады из пепла и рисовать звездной кисточкой на морском песке. Он заряжал меня чем-то теплым, что растекалось внутри, почти так же, как алкоголь. Только в тысячу раз приятнее. Джо меня околдовывал. Таксист Джо, который знает каждую улочку в городе и играет на гитаре и золотом саксофоне… Мне безумно хотелось встретить его снова. Хотелось больше, чем выпить. Странно, не правда ли? Когда выпивка не заводит движок мыслей, всегда тянет куда-нибудь к людям. Вернее, к одному единственному, который теперь пропал в городских переулках, застланных неизвестностью. Окинув взглядом ту сторону улицы, где я продавал картины, на глаза попался красно-желтый ролл-бар. Там готовили неплохие на вкус хот-доги. За неделю до переезда в «Вино и Жемчуг» такие местечки были для меня спасением от заплетающегося в узел желудка. В отеле, разумеется, был и обеденный зал, и бар. В баре я успевал лишь обедать, пропуская все самое интересное, что случалось там вечерами. Должен признать, в этот бар даже вскользь не тянуло. Иронично до безумия. Я, по всем меркам обсессивный алкоголик, не хотел выпить, добровольно упуская возможность. Что ж, это горькая правда. В последние дни я мотался туда-сюда, замотался настолько, что из меня совершенно выветрился весь алкоголь, а вместе с ним и жуткая жажда. Сплошное безумие для того, кто любил целоваться с бутылкой больше, чем с женщиной. Я пил, но никак не пьянел. Снова, снова и снова. Это было самое худшее, что мог изобразить мой напичканный коктейлями организм. Отторгать и не таять – редкая скукота, но я и не искал себе развлечений. Сейчас ставка была серьезной. Я хотел найти Джо. Снег усилился, лепил теперь по чем зря, попадая в лицо. Я прищурился, пряча руки в карманы, и спешно побрел к «Тысяче Солнц». Может быть, Фортуна снова одарит шуткой, и там окажется Джо, кто знает? Если бы я только мог, я бы объехал весь чертов Нью-Йорк, честное слово. Обыскал бы каждую улочку, каждый бар. Но я плелся в клуб. Туда, где случилась наша первая встреча. Эта часть Бруклина была, вроде как, для богатеньких. Здесь все устраивалось с манерами и со вкусом. Даже, тот пресловутый ролл-бар на углу местной библиотеки. Студенты в туга затянутых галстуках птичками пролетали мимо, хватали свой доллоровый ланч, колу и снова бежали по дороге прогресса, куда-то, где мозг начиняли знаниями. Трудно представить, но в университете я, вроде как, отучился. Я был историком. Два года назад кое-как окончил исторический факультет. Студентом я был, прямо сказать, отвязным. Пары пропускал иногда, лишь потому, что хотел. Отец за мое обучение не платил, да и не стал бы. Он сказал, что я не получу от него и цента. Вернее, получу, если пойду на юриста. Но юристом мне стать не пришлось и я пошел туда, куда звало сердце. А деньги, стало быть, вторичное. История, в целом, мне очень нравилась. Это было увлекательно, читать вековые справки и документы, погружаться в атмосферу тех стран, которые были когда-то роскошными цивилизациями, мысленно наблюдать за тем, как цветущий Антиной нежится в царском ложе Адриана и Гавестон целует Эдуарда Второго у озера с белоснежными лебедями. Я увлекся отношениями мужчин. Это меня отвлекало и наслаждало рассудок. Но я быстро пришел к выводу, что историческая гармония порождает хаос, амбиции убивают осторожность и прогресс следует за регрессом по цепи, не способной разбиться. Мир сейчас изменился в худшую сторону из возможных. Все здесь казалось однозначным и узконаправленным, потакающим и однообразным. Это был купол, в котором не оставалось разворота для мыслей. Предопределенность, жуткая и сокрушительная в своем удобстве. Но, пожалуй, это и без того, понятно. Дискутировать на тему упадничества мне уже надоело, ведь от жалоб и мнений становилось паршиво. Но в те дни, когда я учился, мне было и правда интересно обо всем рассуждать. Потому мне нравились содомиты с восьмой авеню. Они хоть и были затравленными своим героином, все же, отвлекали от мирских условностей. Дионис был их покровителем, де Сад – вечным гением. Правда, больше я с ними не тусовался. Дни кружились передо мной, как снежинки в дешевом снежном шаре, наполненном подобием белых звезд. Иллюзия идентичности. Один за другим, бесконечно. Вот я продаю свою картину миленькому официанту-археологу, следом снимаю неплохой номер в отеле, пью вино и думаю о Джо. Бесконечность страданий порождает тягу к их завершению или же питает воображения, как наркотик, без которого не испытаешь сильнейших чувств. Этот мужчина не смог бы успокоить мое наваждение никаким образом. Может быть, я и правда огромный идиот, который променял Джо на виски. Может быть, стоило его удержать, а не сидеть с сигаретой в зубах на балконе хибарки и не думать, что сейчас он наверняка вернется, потому что день без Джо уже не казался особенным. День без Джо в белом Бруклине казался бесконечностью белого снежного шара. После того поцелуя в баре все мои мысли устремились туда, где была сладость и дисгармония. Хелен и Джо, Джо и Хелен. Я начал сходить с ума. Надев на губы улыбку, как галстук-бабочку, я двинулся сквозь полупустую улицу сквозь толпу студентов. Миленькие девушки в леопардовых шубках щебетали о чем-то вполне невинном, но глаза сияли, как драгоценности, утопившие Содом и Гоморру в пелене рубинов и пепла. Студенты-медики, философы и юристы. Они все смешались между собой, когда я проходил мимо библиотеки. Кто-то дернул меня за край куртки, но не добился ответа. Отвлекаться совсем не хотелось. Я пошел дальше. Руки начали замерзать, покрываясь ледяной немотой. Холод прокрался под кожу, стиснув фаланги будто бы изнутри. Так себе ощущение. Я испытывал противоположное, когда игрался с бутоном какой-нибудь изнеженной леди, заправляя руку в ее кружевные трусики. Это нравилось девушкам. А мне, если честно, не очень. Хотелось поскорее ускользнуть в тепло. В сиреневый сад, под тень кипарисов, о которых когда-то самозабвенно рассказывал Ливий, еще не освобожденный сержантом от оков долга. Туда вели меня ноги и разум. В джаз-клуб, еще не горевший огнями и золотом, но такой желанный даже днем, когда я все быстрее подступал к грани отчаяния. До «Тысячи Солнц» оставалось пройти пару улиц. Я бы с радостью выпил там вина и позабыл о своих тяготах на миг, но мысли лишь прибавлялись и безжалостно множились, окружая мой мозг и трезвое сердце. Вокруг происходило что-то, что сейчас мне было не важно. За спиной угасали голоса пташек-студентов, но вдруг послышался неожиданный скрип колес. Кто-то совершил звучный дрифт прямо перед дверьми роскошного казино, которое разгоралось азартом. «Фортуна». Местечко, что надо. Игривое и благодетельное, как называл его мой отец. Он постарался сделать из пресловутого бара, который был когда-то на месте нового здания, что-то блестящее и яркое. Там на входе всегда стояла пара охранников-бугаев, которые могли запросто свернуть надоедливым посетителям шею. Но уважаемый мистер Дэвис пускал в золотые двери не всех. И о, как бы гадко это не звучало, меня он там ждал. Не потому, что я был его старшим сыном, рожденным первым от его союза с кровной племянницей. Он ждал меня для решения пары дел, на которые я не хотел до сих подписаться. Стать приемником волка, чтобы грызть плоть и кости, такое совсем не по мне. Своя шкура дороже, пусть и пахнет она краской и алкоголем. Это казино – свалка затравленных змей. Пока они поедают друг друга, управленец просто наблюдает за схваткой с бархата алого кресла, поглаживая ремешок часов из новой гадюки. Вылизанный до блеска роллс-ройс тормознул у золоченых дверей. На асфальте остался легкий след пара. Я предельно хорошо помнил эту машину, лаково-черную, неприступную для догадок и сплетен, с тонированными стеклами и серебряной статуэткой «Дух экстаза». Наверное, мистера Дэвиса действительно заводило такое. Остальное ему совсем не по статусу, как он сам не раз упоминал в те дни, когда я еще ошивался в его особняке. Я на миг замер, выжидающе глядя, как один из подручных мужчин услужливо открывает дверь авто. Серебро волос сверкнуло в отблеске гирлянд и желтого света, что пролился вниз по узким плечам, обтянутым кашемиром. Статный и отстраненный. Мой отец заявился сюда не случайно и не просто так наклонился к охраннику, который задумчиво положил руку себе на бедро. Туда, где обычно хранят револьвер для удобного случая. Его удобным случаем и причиной использовать револьвер, наверное, был я. Мне будто слышалось издалека, как он говорит со своим водителем. «Припугни мальчишку, пусть он еще раз подумает». Но думать мне не хотелось. Я поставил в нашем разговоре точку и не многое бы обрел мой отец, подкрепив споры пулями. В его распоряжении пробитые травой мозги Алана. Мой брат мальчик вовсе не глупый и имел вкус на деньги, что не мог не одобрить отец. Мерзость и бред. Низкоградусная статичность. Я поплелся дальше. Впервые, шатаясь здесь в дурмане хмеля и ночи, сложно было понять, что вскоре столкнусь с тем, кто заполнит все мои мысли не хуже самой убойной текилы, что прожигает насквозь. Я был заложником алкоголя и грез, такой же неуловимый поэт, текучий и сладкоречивый. Мне было весело, я был безрассуден. Легкость кружила мне голову, и все казалось простым оттого, что я еще не любил. Алкоголь всегда двигал меня вперед. В моменты, когда я отчаивался, меня вдохновляла зеленая жидкость в стекле алмазной бутылки. Вредоносный абсент, ставший глубоководной рекой. Я впервые попробовал его на восьмой авеню, когда мы с Джо притормозили у бара, чтобы пропустить по бокальчику. Там я выпил, кажется, сразу две бутылки, и опьянел, ввязавшись в драку с первым попавшимся проходимцем на улице. Тогда управляющий, отец несравненной Донны, выдворил меня оттуда при первой возможности, когда ни у меня, ни у Джо не нашлось денег на еще несколько бутылок. Джо, определенно, защитил меня против схватки. Он всегда так поступал. Бил первым, чтобы кулак очередного бугая не налетел на меня и я не размозжил свою голову о ближайшую стену. Джо был заботливым. Когда Донна разбила мне бутылку об голову или когда я валился с ног от угнетающей тело выпивки, он был рядом. Его желтое такси и крепкие руки, чтобы дотащить меня до спальни, всегда помогали. Кажется, я никогда не был у него дома. Он рассказывал пару раз, что никогда не был женат и зачастую водил к себе девочек, чтобы поразвлечься в обветшалой квартирке в итальянском квартале, после выкуривая сразу несколько сигарет. Он рассказывал, что у него на балконе разрослись гелиотропы и гиацинты, заполонившие все пространство, так что толком не протолкнуться. Он рассказывал, что в его квартирке всегда убрано, потому что он часто там не бывает и все остается нетронутым, как и было две… три… пять… десять недель до его приезда. Джо полюбился мне. Он был не похож ни на кого из заблудшего в пепле Бруклина. Так что сейчас я туго осознавал то, что не видел его уже два месяца и, может быть, не увижу еще столько же. Золотая вывеска «Тысяча Солнц» всплыла перед глазами, как Меркурий над греческим морем. Я с трудом разобрал яркость символов, подсвеченных блеклым светом дня. Еще был не разгар момента, когда в клуб стекаются посетители и вряд ли там наливали. Но мне больше некуда было идти. Впервые отчаяние придавило мне горло, как женский каблук, воткнутый острой шпилькой в адамово яблоко. Я заметил себя в чистой, прозрачной глади стекла. Такого отдаленного, дикого, и потерянного. Мы с Джо были слишком похожи. Я не раз убеждался в этом, когда склонял его на свои авантюры, не желая принимать его соглашение за бесчувственное снисхождение по отношению к моим смелым выходкам. Это было не так. Джо тоже было весело гонять взад-вперед по Нью-Йорку, пугая сонных птиц и девиц, которые стояли вдоль дорог, сверкая своими обтянутыми в капрон ножками. Однажды мы ловко окатили таких кошек водой из ближайшей лужи, так, что те потонули в сиянии летних брызг. Мне потом стало стыдно. Обычно девушек я не обижал, а то вышло случайно, оттого и чувствовал я себя неловко. Теперь же никакого веселья не было. Да и дело не в развлечениях. С Джо я будто бы оживал. Он был моей частью, моим вдохновением и без него даже алкоголь не мог вернуть в мою голову способность восхищаться от мира, который без него казался сплошным тусклым полотном. Мне хотелось вновь ощущать. Ощущалась лишь пресная сырость февральского Бруклина, талого от теплых снегов и леденящего от набегающего с севера ветра. Это было настолько удручающе, насколько одиноко в своей статичности. Обычно, зимой я уходил в полный транс, и творить не хотелось. Сознание стопорилось на виски, которое внушало мне, что мир вокруг все еще не так плох, как если бы я ощутил все это, будучи трезвым. Хаос рождает гармонию, гармония рождает хаос и так по спирали. Антиной перерождается в смуглолицего цыгана Рене, который неизбежно ускользает от Камиля, некогда – Адриана. Прошлое возрождается, так происходит всегда. Но я не уверен, что в Бруклине вообще-то что-либо могло быть таким гармоничным, как оливковые рощи Греции или утренний Алфей. Ни Алфея, ни каменных городов... Ничего. Все скрылось в тумане после того, как мы безмолвно попрощались с Джо в кухне моей хибарки. Мне стало грустно. Грустно до неизбежности. До того, что я привалился к стене, чувствуя, как желудок сжимается. Так обычно бывало на отрезке между трезвостью и бессознательным сном, когда я ворочался на заднем сиденье в каком-нибудь захудалом такси, силясь не выблевать из себя остатки здравомыслия прямо на кожаный салон, не дойдя до дома. Теперь же меня мутило еще хуже, нежели от пакетированного вина. Без Джо было сложно. Томленый сумрак зимнего дня тлел, как туман над водой. Я чувствовал себя утопленником, который самостоятельно сиганул в грязную реку, пригвоздив цепями мыслей ко дну. Мысли тяготили теперь не хуже металла, ощущаясь непреодолимыми на извилинах разума и мне было паршиво. Я так и упустил момент, как дошел до джаз-клуба. Тотчас потянул ручку, но с сокрушением обнаружил, что двери закрыты. Запертый бар для алкоголика хуже, чем вытрезвитель. Но я не был алкоголиком. Я был художником. Запутанным, петляющим в золотисто-лиловом сумраке. Готовым расплакаться. Большие окна клуба хранили внутри легкую тьму. Я мог рассмотреть, как внутри подрагивают скатерти от порыва холодного ветра и вялый блик скользит по изгибу золотистого саксофона. Все это было хорошо мне знакомо. Но сейчас стало похоже на ускользающий сон. Где-то за спиной все еще журчал город и гремели далекие голоса, но я все смотрел на стекло и, не выдержав, разозлился, с силой пнув дверь. Печаль ударила меня под дых беспощадно, когда удар гулким эхом разлетелся по ту сторону клуба. Ощущение было такое, будто мне со всего маху зарядили под грудь кувалдой, хотя бил я. Я хотел бы заплакать, но слезы мне были чужды. Я не плакал даже тогда, когда мы прощались с Хелен. Наверное, оттого, что решение было сделано мной весьма трезво. Не плакал, когда понял, что теряю Алана и он уже вырос, отбросив нужду в моем внимании и опеке. Не знаю, что из этого было больнее, да и сравнивать не хотелось. Все, что происходило, безусловно расстраивало меня, но Джо... Он был не похож, ни на Хелен, ни на Алана. И разумеется, был намного лучше, чем чертова Донна. — Кларк? Я не слышал, как дверь клуба открылась. Уловил только блик золотых волос где-то перед лицом, когда джазмен выпорхнул на мороз. — Кларк, что с тобой? Его голос заставил меня встрепенуться, хотя взгляд мой остался таким же вялым, как у окрашенной жарой рыбы. Чувства все метались по кругу, не оставляя меня в спокойствии. Да и как можно? Нужно было радоваться тому, что все кончилось, но если в случае с Хелен я смог смириться, то Джо... Это совсем другое. — Кларк... — Ты не видел Джо? Ливий удивленно посмотрел на меня. На нем была белая шубка, накинутая на плечи наспех. Белоснежный шелк костюма водопадом стекал по телу, а с губ срывался лиловый туман табака. Он выглядел, словно водяная лилия, раскурившая речной туман. Легкий и сумрачный, верленовский цветок в мигающей полутьме клуба. — Нет, Кларк, — он покачал головой, уместив на моем плече тонкую руку. — Этого не может быть. — В последний раз он заходил три месяца назад. — Постой... Что? Я растерянно огляделся. На улицах витал все тот же белый туман, снег порхал по бульварам и скрывал шпили зданий вдали. Дрейфуя каждый вечер в лоне моего юного любовника, распивая с ним вино и шатаясь по Бруклину, я думал, что прошло от силы несколько дней с конца ноября. Мне казалось, что это вовсе не много, потому что надежда на встречу с Джо в скором времени питала разум спокойствием. Уверенность помогала мне смотреть выше той пропасти, которая теперь распахнулась под моими замерзшими напрочь ногами. — Три месяца, Кларк. — О черт... Я в это не верил. Мне не хотелось думать, будто и Джо станет моей трагедией. Зачастую я сам создавал свою драму, бросил милую Хелен и оставил брата без надлежащего опекуна. Кажется, я мог смириться с этим, но драма и Джо не вязались друг с другом в моей прожженной вермутом голове. Безусловно, это могло быть красивым, но я знал, что Джо так не сможет. Он не из тех людей, которые исчезают вконец. Джо не похож на меня, мы слишком разные. Оттого я все еще верил в то, что он должен вернуться. Ливий по другую сторону слабо прищурился, натягивая мех шубки повыше. Став полноправным владельцем клуба, мужчина заметно преобразился. Я был за него рад. — Я пойду. Спасибо, пташка. Если уж Джо не был здесь, значит и ловить мне тут было не чего. Тысяча солн, но ни одного луча не осветилось надеждой, которая могла нас свести. Но ты ведь только пришел, разве можно? Ливий говорил еще что-то, но я лишь сверкнул улыбкой, продолжая идти вперед. На этот раз цели не было. Я просто прогуливался, как заблудшая синяя тень, потерявшая своего двойника. Прогулка была слишком долгой. Настолько, что день медленно сменился вечером. Небо над Бруклином озарилось розовой вспышкой заката и я невольно заметил, как тучи в вышине расступаются, обнажая розовую позолоту ускользающей колесницы. Это было романтично. А может быть, Джо уже и вовсе меня не любит? Трудно играть в любовь, когда в собственной голове вы оба уже стали врагами. Так было с Донной. Разве что только с ней. Она хотела связать меня обязательствами, требовала того и другого. Для нее нужно было изворачиваться, но не поддавался глупым уловкам, забавляясь с ней лишь от скуки. Такие, как она, девушки не в моем вкусе. Я любил женщину только раз, а Донна была всего-навсего моментом, пропитанным нежеланием. Это казалось трудным, сохранить хоть каплю благоразумия в городе, полном разврата. Мне это не удалось. Признаться честно, не всегда и хотелось. Когда вокруг шипит шампанское и звенят дикие стоны, сдержаться было бы даже грубостью в мире разнеженных содомитов. Я любил играть и забавляться, но только не с Джо. С ним даже запуск фейверком на кладбище казался увлекательным, нежели простое распутство. Мне захотелось в бар впервые за долгое время. И в этот раз моя муза не решилась принять отказа.

⟡⟡⟡

Я напился. Я сбросил со стола все свои бездарные натюрморты, уверенный в том, что мои руки смогут изобразить нечто гораздо более сильное и мое сердце прокричит гораздо громче сейчас. И оно кричало. Его крик разрывал мою слабую грудь, не способную вынести такой разрушительный жар, как жар обжигающей драмы. Я представил себя всесильным на жалкие пару минут, взял листок и карандаш. Начал писать что-то влюблённое, горячее и странное, так, как я это чувствовал, но ничего, что мыслилось мне, не отпечаталось на листе. Чувства к нему были слишком неудержимы и многозначны, словно морские волны с цветущими лотосами. Эти чувства менялись и деформировались, а я, беспомощный наблюдатель, бездарный художник, оказался неспособным запечатлеть их в единственной однозначности. Я пробовал снова и снова, но мой белый пергамент ловил лишь неровные мазки моих изможденных рук, и я отбросил карандаш в сторону, с отчаянием опустившись щекой на стол. Моя Любовь была настолько огромна, что простой листок не мог удержать её и заставить расцвести в ограничении ровного прямоугольника. Мне стоило объясниться с ним лично, но мог ли я? В такие моменты казалось, что я прекрасный рыцарь с клеймом последнего труса. Стоило мне подумать о нем, как сердце начинало дрожать от той никчёмной мечты, которую допустил мой изнеженный чувством разум. Бутылка абсента выскользнула из моей вялой хватки и разлилась по листу, затопив собою стол из красного дерева. Зеленые брызги густо затмили листок и размазали строки моих горячих признаний. Синие тели шипели что-то невразумительное за моей спиной, пытались затянуть в неизбежность, но я лишь смотрел, как абсент расплывается на листе зеленой рекой. Ветер напевал что-то тихое и безбрежное. Я чувствовал, как веки тяжелеют с каждым умеренным шепотом диких волн, искрящихся под жемчужным солнцем. И я бы уснул, если бы мой телефон не разрушил эту идиллию, а в трубке не послышалось такое знакомое, безмятежное, прожженное сигаретами: — Как ты, Кларк?