Грехи отцов

Judas Priest — Angel

В дни после скандалов с Пятым Клаус пытается взять себя в руки: пьёт в три раза меньше обычного, наркоте потяжелее предпочитает косячок перед сном. И такая схема кое-как работает, но лишь до определённого момента. Когда Пятый начинает уходить из дома, привычный план летит в Тартарары. Терпеть тени призраков при отсутствии сына рядом выше его сил, и Клаус срывается. Виски исчезает слишком быстро, и его слишком мало, чтобы заглушить голоса духов в своей голове. Нужно что-то посерьёзнее бухла. Он залезает в каждый угол, в каждую щель, но терпит фиаско. Пятый умный, наблюдательный и, чего греха таить, жестокий: выкинуть всё под чистую пусть поступок и правильный, но Клауса этот печальный по всем статьям факт лишь прибивает ещё ближе к земле. — Ну же, пожалуйста, хоть что-нибудь! Видимо, бог всё-таки существует, и мольбы грешных детей иногда доходят до его слуха. Иначе как объяснить то, что вместо заначки на голову Клауса падает семейный альбом с фотографиями, уже успевший покрыться пылью. — Ай! — взвизгивает Клаус от неожиданности и короткой боли в затылке. Потирает место удара, но рука плетью опадает вниз вслед за взглядом: с альбома, раскрывшимся посередине, улыбаются счастливые они — папа и сын. Клаус забывает о заначке, об ушибе, о прошивающих мозги шёпотах мертвецов: всё теряет яркость и какую-либо важность от детской улыбки Пятого, обнимающего его за шею. В тот день сыну исполнилось пять лет. В тот день он был трезв и чист, а потому запомнил его в деталях. Жаль, что Клауса, как и всегда, хватило не надолго. Он опускается на корточки и бережно, едва касаясь, проводит пальцами по фотокарточке. Всё это было так давно, а кажется, будто вчера... От накативших эмоций Клаус шмыгает носом и поднимает заблестевшие глаза к потолку. Между прошлым и настоящим — целая пропасть, которую Клаус упорно рыл собственными руками все эти годы. Теперь Пятый не улыбается, а об объятиях и говорить нечего — сожжёт взглядом за один лишь намёк на подобную дерзость в его сторону. И Клаус молчит, потому что знает — не имеет права требовать ни-че-го, ведь виноват в этом он сам. Винить Реджи во всех грехах в какой-то момент времени становится неактуально: пусть отец и сволочь в последней инстанции, но не он феерически проёбывает первое слово и первые шаги сына. В воспитании своих детей тот упустил самих детей, но их действия никогда не ускользали от его пристального сурового взгляда. Клаус хмыкает от презабавной мысли, что мог бы чему-то да научиться у папаши, если бы хоть иногда выходил из наркотического коматоза, но толку размышлять, когда дело сделано. И чтобы не думать, не рвать себе сердце снова, он тянется за альбомом, начиная листать его с начала. Стена неприятно холодит лопатки лишь момент, а потом становится тепло. И батареи, обогревающие их небольшую, снятую на деньги Эллисон квартирку, тут ни причём. — Сынок, — с печальной улыбкой шепчет Клаус, рассматривая старые фотографии. На этой Пятый ползает по полу с серьёзным видом, будто решает математические задачки в свой год с копейками; на другой — смирно сопит на руках Клауса, который куда больше тянет на старшего брата, чем на отца. А вот и один из любимых снимков — там, где они все вместе. Почти все. — Помню этот день, — слышит Клаус откуда-то сбоку и поднимает взгляд. Бен усмехается в знак перемирия: злиться долго он не умеет, хоть в этот раз и выдержал драматический уход сквозь стену почти на сутки. Клаус старается не задаваться вопросом, на сколько ещё его хватит, и поэтому машет белым флагом в ответ. — Жаль, тебя на ней нет. — Ну, ты же знаешь, что я был, — Бэн указывает на пустующее место рядом с Диего. — Вот здесь. — Да, позировал будто на обложку журнала... Бэн складывает руки у груди и, пропуская реплику мимо ушей, уточняет: — Что за ностальгия? Клаус пожимает плечами и отвечает почти честно: — Искал травку, но нашёл кое-что получше. «Колёса. Я искал ёбаные колёса, братишка». Он снова утыкается в альбом, неспешно перелистывая страницы и надеясь, что Бен сделает ему милость и оставит свои нотации на другой случай. Брат же, будто читая немую просьбу по одному выражению лица, присаживается к нему рядом, плечом к плечу, и со смехом кивает на снимок, где трёхлетний Пятый в костюме волка сидит на руках у Клауса, переодетого в Красную Шапочку. — Идея с Красной Шапочкой была так себе, признай. — Эй, я попрошу! Выглядел я восхитительно! А Пятый покорил на той вечеринке всех. — Ладно, забираю свои слова обратно: хуже идеи, чем повести ребёнка на вечеринку в ночной клуб, всё же не придумать. — Не начинай, — Клаус закатывает глаза. Если сейчас начнётся бесконечное перечисление того, чего делать не стоило, они не закончат этот разговор и к утру. — Не кипятись, — миротворческим тоном говорит Бен, привлекая к себе внимание. Клаус нехотя поворачивается, и приходится столкнуться с братом взглядом, в котором очень хорошо читается неистовое желание вытащить Клауса из задницы. «И как только не надоело». — Ну, выкладывай. — Позвони сыну. Это ведь не сложно. — Это не сложно, но не имеет никакого смысла, Беннерито! Я извинялся, валялся в его ногах, умолял — всё без толку. Он не хочет со мной говорить и не хочет ничего слушать. Бен кивает, но гнуть свою линию продолжает с упорством, которому можно позавидовать. И Клаус завидует — с таким усердием он может искать лишь дурь по углам. — Это и дураку понятно, что не хочет, но если ты не попытаешься наладить ваши отношения сейчас, то ты его потеряешь. Не сегодня, так через год, но точно потеряешь. Пора что-то менять. Клаус резко переворачивает страницу, и на душе становится совсем паршиво: хлопающий в маленькие ладошки и задувающий свечи на торте Пятый разрывает ему сердце в клочья. А добивает же Клауса сам Клаус, только помоложе да посчастливее. Сверкающие счастливые глаза от чистой любви, а не от наркоты —когда он видел себя таким в последний раз? Когда всё пошло под откос и как они оказались там, где находятся сейчас? За вереницей тусовок, в побеге от себя и демонов, следующих по пятам, Клаус растерял так много, что уже слабо верится в исцеляющие разговоры, слёзные извинения и возможность что-то исправить. Смириться и катиться вниз проще, заглушать боль и страх алкоголем и наркотиками легче, чем сталкиваться с реальностью, которую создавал так долго и упорно, не покладая рук. А реальность Клауса такова: теперь Пятому проще и легче ненавидеть его, чем любить, и их маленькая семья рушится, рушится и рушится на его глазах, и как собрать её заново он не имеет ни малейшего понятия. — Клаус. — Что? — раскрасневшиеся глаза Клаус трёт, будто в них попал песок. Влага остаётся на ладонях, HELLO и GOOD BYE смыкаются друг в друга, чтобы скрыть то, что брату видеть не обязательно. Жаль, что он проницательный и знает Клауса, как облупленного, но... Попытаться стоило. — У тебя есть всё время мира, чтобы исправить свои ошибки. Поэтому поднимай свою тощую задницу и звони Пятому. Сей-час. И огрызнуться бы, и сказать что-то острое или ироничное, но у Клауса лишь дрожь по губам и один вопрос: — У меня есть шанс исправить хоть что-то? — Есть, — твёрдым голосом отвечает Бен и, чуть помолчав, решается на ножевое прямо в сердце. — Потому что пока ты в отключке, я — нет. Разве тот, кому плевать, станет укладывать тебя, вдрызг пьяного, на кровать и каждый раз оставлять на столе стакан воды и таблетку обезболивающего? Ты ведь не думал, что это делаю я, правда? Я могу продолжать долго, Клаус... — Но лучше остановись, — GOOD BYE, как предупреждение, чернеет у Бена перед носом. На периферии сознания Клаус улавливает помехи, а значит очень скоро пара-тройка голодранцев с того света начнёт рвать его голову на куски. Нужно успеть связаться с Пятым, пока он ещё в состоянии, пока алкоголь окончательно не выветрился, оставив его на один на один с этим нескончаемым безумием. Клаус уточняет у Бена на всякий случай: — Где Пятый сейчас? — Должен быть у Диего. — Ладно. Клаус оставляет альбом на полу распахнутым для Бена, а сам бредёт к телефону. Номер подвальной каморы Диего, которую тот гордо величает домом, Клаус знает наизусть, вот только желания набирать от этого не прибавляется. — Ладно, — девять цифр, три долгих гудка и голос какого-то старика, гаркающего в трубку «алло». — Алло, алло, — елейным тоном откликается Клаус, — а Диего можно услышать? — Нет его, смылся ещё с утра. — Что ж... Простите, а у него сейчас не гостит мальчик? Это его племянник, на вид лет двенадцать-тринадцать, такой наглый милаха с зелёными глазами и... — Пятый что ль? Кажись здесь. Позвать? — Да. Пожалуйста. Как сквозь вату Клаус слышит удары чьих-то кулаков об грушу, обрывки фраз, где через каждое слово — мат, и заливистый смех. Он прижимает трубку ещё плотнее к уху, и сердце падает в пятки, когда сын отвечает: — Алло. — Привет, сынок. Это... папа. Молчание, глубокий вдох полной грудью. Клаус открывает в себе новую способность — видеть Пятого через расстояние и сквозь пространство, так точно представляется его образ сейчас. Тяжёлый усталый взгляд, раздувающиеся крылья носа, поджатые в тонкую линию губы. Это больно представлять, но ещё больнее знать, что он ни в чём не ошибается. — Ага, я понял и без уточнений. Ты искал Диего? Его нет, когда вернётся — без понятия. — Нет, нет, нет, — тараторит Клаус, сжимая трубку телефона в руках почти до треска. — Я искал тебя. — Мм. Ясно. Снова пауза, которая может обернуться брошенной трубкой, и Клаус делает попытку достучаться. — Как твои дела? — Лучше не бывает. Сарказм — это хорошо. Может он и не в добром расположении духа, но хотя бы не посылает ко всем чертям сразу. И всё ещё продолжает слушать Клауса. — Понимаю, что в бойцовском клубе классно и всё такое, но может... вернёшься домой? — Зачем? — Ну, чтобы жить дома. Как раньше. Впору треснуть себя башкой об стену и закончить их страдания прямо сейчас. Клаус решает, что так и поступит, если его идиотские уговоры окончатся собственной капитуляцией. — Как раньше... — Пятый хмыкает. — Оооочень заманчиво, но я лучше буду жить на улице под мостом, чем вернусь обратно. — Пятый, — Клаус собирает остатки воли в кулак и делает ещё одну попытку пробить эту броню. И плевать, что от слов сына хочется выть. С этим можно и повременить. — Дай мне шанс. Пожалуйста. На другом конце провода слышится приглушённый горький смех, и Клаус бы и рад его слышать, но только за ним — тонны боли, обиды и одно маленькое гордое сердце, которое разбито им и только. — Я ответил на звонок, — сквозь зубы выдавливает из себя Пятый. — Чем тебе не сраный шанс? Клаус прикрывает глаза и шепчет: — Спасибо тебе, сынок. Спасибо. Пятый шумно выдыхает и кладёт трубку. Короткие гудки куда красноречивее слов, но из тех, что сказаны вслух, можно как по хлебным крошкам из сказки, найти дорогу обратно. И Клаус обещает себе, сыну, мертвецам и всему миру, что попытается снова. Скоро алкоголь выветрится из крови, и они придут за ним. Клаус поднимает руку с HELLO и сквозь слёзы вымучивает из себя улыбку. — Бенни, если на ближайшую неделю-другую у тебя нет никаких важных дел, то побудь со мной, ладно? Один... я не справлюсь. И красноречивее любых слов — призрачная ладонь, невесомо сжимающая его плечо.