Грехи отцов

Evgeny Grinko — Dusty Room

Причин ненавидеть Клауса у Пятого предостаточно. Начиная с имени, которое даже не имя, а просто порядковый номер, доставшийся в наследие от эксцентричного деда, который по каким-то необъяснимым причинам оставил между четвёркой и шестёркой пропасть. Клаус посчитал это забавным, а на деле поступил ничуть не лучше отца. Впрочем, у славного сумасшедшего семейства всё же имелись имена, а Четвёртый так и не удосужился придумать для сына что-то нормальное. Пятый. Вдох-выдох. Ничего страшного. Кретинская жизнь — кретинское имя. Подумаешь. Пятый чаще, чем полагается ребёнку тринадцати лет, размышляет в подобном ключе. Но, не мудрено — судьба слишком рано сделала его взрослым. Притоны, кабаки разного уровня паршивости, нажратые вусмерть маргиналы, пришибленные экстази и метом наркоши — Пятый познал дно, едва успев родиться. На такой бесценный опыт он разменял своё детство. Неравнозначный обмен, но выбирал не он. Так решил Клаус. Призраки в его голове всегда были важнее: он бился с ними ночами, конвульсивно дрыгаясь под минимал с расширенными зрачками, заливаясь всем бухлом без разбора, трахаясь чёрт пойми с кем и где. Пятый мало что понимал, но всегда чувствовал себя обузой, пятым колесом в хреново едущей по кривой дороге телеге, потому что оставался наедине с самим собой непозволительно часто, когда должен был... Должен был ты, кусок дерьма! Пятому хочется кричать во всю глотку, пинать Клауса, лежащего перед ним в отключке, колотить со всей дури до отбитых почек, но он сдерживает свой справедливый по всем статьям гнев. Прокусывает дрожащую губу до крови, сжимает кулаки до белых острых костяшек и шумно выдыхает. Столько причин ненавидеть, столько обиды и боли за душой, но каждый раз Пятый чувствует облегчение, когда Клаус возвращается домой. Под мухой, разогнанный порошками, укуренный в щи — всех его состояний и не упомнить, — но всегда живой. Он не раз задавался вопросом, как при таком образе жизни папаше удаётся оставаться на плаву в относительном здравии, и годам к двенадцати приходит к выводу, что, пускай Клаус и ведёт войну с потусторонним миром, кладя болт на всё остальное в принципе, призраки же как-то да берегут его. Вряд ли Клаус когда-то задумывался о таком — он только и делает, что сбегает и от пугающих мертвецов, и от самого себя, — но Пятый в их семье выполняет эту работу за двоих, и однажды, чтобы подтвердить свою теорию, отправляется к сэру Реджинальду. Пятый наизусть знает плаксивую историю о том, как Реджи выгнал Клауса с младенцем на руках в дождь и слякоть, но в его глазах дед не такой уж и отъявленный мудак хотя бы по той причине, что в итоге он смог принять его. Элиссон привела шестилетнего Пятого на порог Амбреллы, потому что Клауса никто не мог найти уже пятые сутки кряду, а её ждали на съёмках в другом городе. Их встретил говорящий шимпанзе с грустными человеческими глазами и пропустил внутрь. — Пап, пожалуйста, — сказала Эллисон мужчине с суровым стальным взглядом, который не сводился с Пятого. — Один раз, — сухо ответил он и сделал шаг навстречу. — Пятый, значит? — Да. — Сэр Реджнальд Харгривз. И, к моему сожалению, отец твоего отца. Так Пятый и познакомился с дедом — богатым сумасбродным учёным, которого на дух не переносили почти все приёмные дети. После того случая Клаус вопил сиреной и получил от Эллисон заслуженную оплеуху. Не пускал туда, просил держаться подальше, но Пятый взрослел и все запреты нарушал ровно так же, как и сам Клаус когда-то переходил черту за чертой. Как ни крути, но он сын своего отца. * — Дай прочесть отчёты, — Пятый буравит взглядом сидящего за столом Реджинальда и сдаваться не собирается. — Пожалуйста. — Не имеет, ровным счётом, никакого смысла, — отрезает Реджинальд, протирая монокль, на который и так никогда не оседала пыль. — Номеру Четыре уже ничего не поможет — прими, как данность, мой мальчик. — Это не для него, — на тон тише говорит Пятый, словно открывает страшную тайну. Может, так оно и есть. — Это для меня. Маска вечной непоколебимой отчуждённости на лице сэра Харгривза даёт трещину, и Пятый готов поклясться всем на свете — уж если деду на кого-то и не плевать в этом мире, так точно на него. — Что ты хочешь знать? Я расскажу так. — Почему не хочешь показать документы? Я прекрасно умею читать и сам. — К нашей радости, я приложил к этому руку, — колкостью на колкость откликается он и поджимает губы — признак размышлений гениального мозга. Пятый терпеливо ждёт вердикта. — Хорошо, дам несколько отчётов, но... Мои способы обучения вряд ли покажутся тебе... гуманными. — Не всё ли равно? — удивляется Пятый подобному высказыванию. Вместо ответа Реджинальд усмехается, поднимается на ноги и уходит из кабинета. — Жди здесь. Через десять минут перед Пятым оказываются несколько папок с единственной подписью, от которой неприятно сжимается сердце. «Четвёртый». Обезличенный, как и он сам. Просто порядковый номер. — И всё же, — отвлекает его от горьких мыслей сэр Харгривз, — зачем? Под шрапнелью этого взгляда Пятый ощущает себя в клетке, и чтобы выбраться из неё легче сказать прямо и по существу. — Он должен был сдохнуть давным-давно в подворотне. Или в притоне. Или ещё бог пойми где, но он до сих пор жив. — А, — растекается в странной, такой непривычной улыбке Реджинальд. — Хочешь найти взаимосвязь между силой и тем, что он сделал со своей жизнью. Это я тебе скажу и без отчётов, Пятый. — Но я всё равно их заберу. — Пожалуйста, — он присаживается обратно за стол и складывает руки у подбородка. — У Клауса очень мощный дар и, если бы он взял себя в руки, принял эту сторону, то достиг бы больших успехов. Я хотел лишь одного — чтобы он стал сильным, но, увы, пути наименьшего сопротивления ему оказались ближе. И да, его дар тесно переплетён с жизнью и смертью и, полагаю, то, что в нём сидит, каждый раз спасает его от пропасти. К сожалению, доподлинно мне это неизвестно... Реджинальд резко обрывает речь и отводит взгляд в сторону. Доля секунды, такая мелочь, но Пятого будто пронзает молнией от осознания. — Ты не смог. — Я мог ошибиться, а у меня не было права на ошибку. Честно, горько, наотмашь. — Думаю, он уже сто раз проверил сам, но так ничего и не понял. — Безусловно! — Реджинальд снова собран и твёрд, снова смотрит прямо и с вызовом, но Пятый для своих лет слишком умён и наблюдателен, и правда, что раскрылась только что, навсегда останется с ним. — Твой отец — сплошное недоразумение, и вряд ли когда-то сможет осмыслить хоть что-то здраво и по-взрослому, но я рад, что на это способен ты. — Весь в тебя, — разводит руками Пятый, сводя всё к шутке, а у самого в груди взрываются напалмом бомбы. Не «Четвёртый», а Клаус. — Зайду на следующей неделе, Реджи, — бросает у порога Пятый, размахивая документами на прощание. — Прошу без фамильярностей, юноша! — сурово поправляет его сэр Харгривз и тут же добавляет другим, смягчившимся тоном. — И, Пятый... — Да? — Не показывай ему. Он и без этого помнит. — Договорились, — отвечает Пятый и сбегает на улицу, по которой ещё долго слоняется без дела, прижимая папки с прошлым отца к груди. * Клаус всегда возвращается. Скорее всего, он просто не может умереть в принципе, но каждый раз Пятый чувствует ни с чем не сравнимое облегчение, когда видит его живым, пусть и желая на момент убить горе-папашу собственноручно. Склепы, кладбища, морги и похоронные процессии — гуманно едва ли, но на самое страшное Реджи, чёрт побери, пойти не смог. Реджи не смог, и Пятый понимает почему.