А как дружите вы?

Удивительная история произошла с ребятами, стоило однажды лету подкрасться к Токио, вмиг наполнив его тёплым лучами, ясным небом, ярко-зелёными улицами и неимоверно давящей духотой. Казалось, что весь город по щелчку какого-то злого колдуна засунули в пакет и оставили на солнце, забыв о нём на три месяца. Поэтому, несмотря на прелести летних дней, всё предвкушение от каникул испарилось, как вода в луже под пристальным взглядом жгучего светила. Огромные бетонные здания совершенно не спасали: нагревшись, они перешли на вражескую сторону и стали огромными аккумуляторами, питаясь солнечной энергией и предательски заряжая всё население лютой ненавистью к дневной жаре. В моду вошло состояние неприкасаемости, когда люди, как ошпаренные, прыгали друг от друга, извивались в толпе, лишь бы не коснуться потной плоти. Ребята спасались от прямых лучей и горячего асфальта под тенью огромного раскидистого дерева, занимая одну треть стоявшей там лавочки. Приклеившись друг к другу, чувствуя мокрые плечи футболок, они сжались, словно срослись воедино. Баджи отвёл голову в сторону, измученно глядя на осветлённую сторону скамейки. Блаженное пустое место. Капля сорвалось с его лба и плюхнулась на потрескавшуюся краску, тут же с шипением исчезнув из этого мира. Адское пепелище. — Может, пойдём домой к Чифую? — вдруг предложил Кадзутора, уставший уже обмахиваться кепариком. На самом деле, безумно бесполезное занятие, исходя из условия, что воздух, в избытке накопивший в себе тепло, не мог выдать и капли прохлады, зато с глицериновой плотностью заползать в лёгкие стало его любимым извращённым пристрастием за последнюю неделю, как выяснило человечество. — Отец дома — не выйдет. — Ладно, следующее предложение: пойдёмте к Баджи. — Мама дома — не получится. — Тогда к Майки или Такемучи. — Далеко. Кадзутора возмущённо привстал, оглянувшись на растёкшихся в две лужи друзей. Открыл было рот, чтобы опалить их великим негодованием, но вдруг в него, словно выстрелом, проникла усталость, мысли под ультрафиолетовыми волнами снова размякли, и он, махнув рукой, плюхнуля обратно меж ребятами, вызывая с двух сторон недовольное мычание. — А, может, на пляж? — последним выпадом надежды плавящегося сознания вышло предложение. — А может, — на выдохе откликнулся справа Баджи, скинув со лба чёрную прядь, выпавшую из пучка, который фонтанчиком извергался на макушке. Кадзутора нездорово завидовал такой возможности противостоять жаре. — Может, — эхом вторилось справа от ещё одного обладателя пучка. — Отлично, так пойдёмте быстрее, иначе меня придётся скоро соскабливать с этой скамейки! Кадзутора воодушевлённо вскочил, полный надежд поскорее остудиться. Но ребята словно и не торопились, полностью отдаваясь на растерзание душному полудню, вслушиваясь в томную тишину. Будто слились с плотным воздухом, ставшим уже столь же ощущаемым и мягким как их же кожа. – Я сейчас в каждого, кто не соизволит поднять свою ленивую задницу, буду бросать песок, – пошла в ход первая угроза. – Тут нет песка – сплошь асфальт, – парировали. – Камнями. – Которых тут нет? – и снова счёт в борьбе вели пучконосцы. – Я понять не могу: вы что, сомневаетесь в моих способностях? Вы думаете, я не возьму палку, чтобы вас... Чифую хитро улыбнулся, легко махнув рукой, словно тем самым стремясь показать, как ничтожен вознёсший себя в Бога полубог. – Звучит так, будто ты сомневаешься в наших способностях. Кадзутора тут же петушком подпрыгнул к появившемуся оппоненту, с превеликим удовольствием отвечая на давление с другой стороны – всё по законам физики. – А что, наша крошечка хочет что-то сказать? Бам! Столкновение двух лбов. Баджи измученно застонал: как же достали эти двое постоянно собачиться. – Ну хватит, встаю я, встаю.              

***

На пляж пришлось катить, поэтому по-быстрому была проведена операция по вывозу байков из-под наблюдательного пункта родителей. Тёплый ветер бил в лицо, но то всё же было лучше, чем совсем ничего. Уже по пути туда просыпалось шаловливое желание остановить время, чтобы подольше насладиться моментом полной свободы и совершенной формы беззаботности. Место было заполнено людьми, что также искали спасение от изнуряющего лета в холодных морских водах. По сравнению с тёмным маревом, жадно занимающим всё пространство до горизонта, пляж казался хранилищем заброшенных шезлонгов и зонтов, и только голодные чайки важно рыскали в вещах посетителей, унося с собой всё, что ни приглянулось глупому птичьему взору. Ребята не стали отставать от остальных, и, побросав вещи, ринулись в море навстречу крутым волнам. Прохлада вдарила в голову: сначала подняла эмоции внутри до пика, да так, что мурашки заходили по спине, затем всё резко полетело вниз, как на американских горках, и успокоилось, оставляя после себя лишь блаженную нёгу. Это был один из тех самых моментов, когда вся реальность вокруг становилась второстепенной важности, и лишь то, что сейчас и только сейчас имело наивысшую степень приоритетности перед всем остальным. Они смеялись и плескались, прыгали и смущали людей вокруг, но это было для них неважным, наслаждение временем сняло с них все запреты. Вот один из таких порывов и породил в дальнейшем нечто новое, засевшее единым страхом и нежностью, слабостью и силой в троих разом. На Кадзутору внезапно снизошло сверху нечто невообразимое. Неизвестно, было ли это милостью или злой шуткой купидонов, но случиться то случилось. Такое же спонтанное желание поволокло однажды и в дом семейства Мацуно. Это "нечто" настолько неоднозначный и шаловливый двигатель в его жизни, что без него она бы казалась скучной. Так вот, дело было в том, что неожиданный порыв яркой радости и прилив нежности, смешавшиеся друг в друге быстрее, чем во время нехитрого процесса диффузии молекулы газов при температуре выше Солнца, вдарили в голову Кадзуторе, и тот, без капли стеснения, притянул случайно стоящего рядом Чифую, смачно и красиво чмокнув прямо в губы. Первые секунды казались мёдом, а следующие ставили в ступор. Мацуно так и плюхнулся в воду. Казалось, шок поймала даже сама тишина. Поражённый до самой глубины души, парень вынырнул на воздух, молча побрёл к берегу, а там упал на песок, словно подбитый зверь, накрыл лицо футболкой и замер... – Ты же говорил, что это всё больше символически. Двое стояли над неподвижным телом, тупо глядя сверху, как дети на дохлую рыбу, выброшенную волнами на песочный берег. – Ну, поцелуй, значит, тоже символический. Ты думаешь, рядом был бы ты, не поцеловал бы? – Меня? – Да. – А что, поцеловал бы? – Не знаю. Всё вышло, ну, как-то слишком спонтанно. Баджи многозначно глянул на Кадзутору, но вместо тысячи упрёков сказал лишь следующее: – Можно я чисто символически спонтанно тебе врежу? Пусть слова многого не значили, но искры в глазах говорили за хозяина. Они всматривались друг в друга так, словно уже катались по песку, поднимая пыль. – То есть, ты не мог меня просто спросить? – вдруг подал голос оживший труп. – Будем честны, ты бы не дался, – ответ не заставил себя ждать. Кадзутора довольно быстро отреагировал, отчего-то совершенно не смутившись того, как спокойно Чифую влился в перепалку, колышущуюся на грани реального и ментального пространств, – да и в твоих мангах это выглядит...как бы выразиться? Романтично? Чифую привстал с песка. Мелкие камушки тут же посыпались с него, его мокрое тело понесло за собой груды песчинок, став чуть ли не второй кожей. Парень недовольно свёл брови к переносице: такое себе удовольствие. Ребята ждали. Сейчас начнётся. Мацуно уже и руку занёс – точно что-то будет, как минимум, в Кадзутору оплеуха полетит, а, как максимум, Армагеддон. Последний смиренно зажмурился, но рука, что должна была стать хлыстом, в момент грубо схватила за щёку, резко потащила вперёд, и губы столкнулись с чужими. Настолько всё было быстро и агрессивно, что Кадзутора даже ничего не понял, но, глянув на ошеломлённое, залитое краской лицо Баджи и ладонь, накрывавшую губы, понял, что пропустил не только ему предназначенный поцелуй. – Ками, теперь я точно пидр, – Чифую же в свою очередь снова бухнулся на песок, накрывшись всеми вещами, которые смог сгрести рядом. Красные, как раки, парни переглянулись и, тут же смутившись ещё больше, отвернулись. Но факт остаётся фактом. Ни один не мог не признать, что ему это понравилось.