PAPILIO

Есть что-то, что можно изменить. Но некоторые вещи просто невозможно. Чимин это понял только тогда, когда наконец-то увидел того, кого думал, что потерял. На самом деле, в последние годы он стал думать, что больше никогда не увидит ее. Взорвав несколько филиалов и корпусов Генезиса, он так и не нашел никакой информации о своей сестре. Ему казалось, что та уже мертва. Вряд ли возможно было бы обычному человеку выжить после тех испытаний, которыми подвергался он. Потому что последствия после всего этого были очень плачевными. Долгие месяцы он приходил в себя, собирая чуть ли на мелкие кусочки. Выстраивал свою нервную систему, от которой не осталось живого сознания. Последствия были такими, что он не только лишился части своей силы, но и памяти. Он не помнил ничего, что происходило в том ужасном месте, где свет настолько яркий, что заставляет болезненно прикрыть глаза. Где настолько тихо, что кажется, будто ты мертв. Место с тысячью дверей, не имеющие выхода. Воспоминания стали проявляться во снах. По частям. Потом приходилось просыпаться в ужасе и выстраивать их, собирая хронологию. Некоторые были настолько яркими, что Чимин просыпался в слезах, в поту и дрожью во всем теле. Ему казалось, что он продолжал испытывать все те боли, которые он уже пережил. Ему приходилось переносить это снова. Хотелось просто умереть. Это становилось невыносимо. Нервы сдавали, разрываясь. Сердце болезненно сжималось, причиняя невероятную боль. А слезы обжигали кожу, словно кислотой. Но смерть не пришла. Она никогда не приходила. Хотя, порой, он так отчаянно молил её забрать его. Просыпаясь в холодном поту, с трясущимися руками, в полубреду пытаясь понять, где он — в реальности или снова в прошлом, Чимин чувствовал, как нечто внутри него раз за разом ломается. Он больше не был цельным, не был собой. Лишь тенью от самого себя, человеком, которого когда-то знал. Моменты слабости были самыми страшными. Когда он сидел, прижавшись спиной к ледяной стене, глядя в пустоту, и не мог пошевелиться. Когда его тело отказывалось подчиняться, сердце забивалось так быстро, что он почти слышал его удары в ушах. Когда воздух вдруг становился вязким, а разум снова наполнялся кошмарами. Крики. Звуки ломающихся костей. Ощущение раскалённого металла, прижимающегося к коже. Тонкие иглы, пронизывающие вены. Рвущиеся мышцы. Боль. Чимин зажмуривал глаза, вжимался в стены, закусывал губу до крови, но воспоминания всё равно прорывались сквозь сознание, оставляя его задыхающимся. Иногда он чувствовал её запах. Запах стерильности, смешанный с металлом и кровью. Запах страха. Место, где его снова заставили жить. Сколько раз он задавался вопросом: зачем? Зачем он выжил? Зачем выбрался? Зачем продолжает дышать? Ответа не было. Только холод внутри. Только слёзы, которые он ненавидел. Только боль, от которой не было избавления. Он жил. Но это не была жизнь. Чимин сидел на холодном металлическом полу, привалившись спиной к стене, но не чувствовал этого холода. Он не чувствовал ничего. Только опустошение, будто его внутренности выжгли дотла. Его фиолетовые глаза безжизненно смотрели в одну точку, и он даже не пытался отвести взгляд. Вокруг него кипела жизнь. Голоса его товарищей заполняли тесное пространство корабля, их слова смешивались в сплошной шум. Они оживлённо обсуждали, что делать дальше, спорили, анализировали. Но для Чимина все звуки казались приглушёнными, будто он находился под водой. Он слышал только биение своей крови в ушах, размеренное и тягучее, как капли воды в тишине. Единственный человек, который не оставил его одного, был Юнги. Чимин медленно повернул голову, с трудом сфокусировав взгляд на светлой макушке. Юнги молча сидел рядом, плотно прижимая руки к его раненому плечу, пытаясь остановить кровь. Его ладони уже полностью окрасились в алый цвет. Крови было слишком много. Чимин чувствовал, как слабость охватывает его тело. Веки наливались свинцом, становились тяжелыми, и его сознание начало медленно проваливаться в темноту. Нет. Он не мог позволить себе снова стать слабым. Резким движением он оттолкнул Юнги. Тот удивлённо ахнул, чуть не завалившись назад, но удержался. — Ч-Чимин… — пискнул он, растерянно глядя на него. — Что ты делаешь? — Отставьте меня в покое, — холодно бросил синеволосый, поднимаясь на ноги. Каждый шаг давался ему с трудом, но он не остановился. Ему было всё равно на кровь, стекающую по руке и капающую на металлический пол. Он просто шел вперёд, скрываясь в темных коридорах корабля, оставляя за собой кровавый след. — Я тебе говорю, онни! Они сильнее! — раздражённый голос Сэрон прорезал воздух. Юнги отвёл взгляд от коридора, в котором исчез Чимин, и посмотрел на остальных. Сэрон тяжело дышала, её лицо было искажено болью, но в глазах горел гнев. Намджун старательно обрабатывал её раны, нанесённые в бою с Чон Хосоком. Они с трудом выбрались из Артемиса, волоча на себе раненного Чимина, истощённого Кихуна и саму Сэрон, которая тоже едва держалась на ногах. Юнги всё ещё был в шоке, глядя на Кихуна, который сплёвывал кровь, тяжело дыша после телепортации. Оказывается, перенос нескольких людей одновременно был для него колоссальной нагрузкой. Каждый из них имел свою цену за силу. Суён устало провела рукой по лицу, тяжело вздыхая. Она сидела за консолью управления, нервно постукивая пальцами по металлической панели. — Я это понимаю, Сэрон. Но что ты предлагаешь? Мы не можем просто взять и отказаться от всего. Сэрон стиснула зубы, раздражённо дёрнув плечом, отчего Намджун недовольно цокнул языком и сильнее прижал бинты к её ране. — Чёрт, я не знаю! — вспылила она. — Ты вообще думаешь своей… Ах, да чтоб тебя, Намджун! — зло шикнула девчонка, дёргая руку и отдёргиваясь от него так резко, что казалось, будто сейчас врежет. Намджун, словно ощутив надвигающуюся опасность, тут же рефлекторно сжался и поспешно отступил на шаг назад, подняв руки в примирительном жесте. — Да я ж только… Я просто хотел… — пробормотал он, но замолк, встречаясь с её яростным взглядом. Юнги, стоявший рядом, с лёгкой усмешкой наблюдал за этой сценой, но быстро перешёл к делу: — Я могу исцелить, чтобы раны тебя не беспокоили. Сэрон медленно перевела взгляд на него, на мгновение смягчаясь. Её губы тронула милая улыбка, но тут же она лениво отмахнулась. — Не нужно, Юнги-я. Лучше позаботься о Чимине. Его раны, как всегда, куда серьёзнее, — она повертела головой, оглядываясь в поисках знакомой синеватой макушки, но так и не нашла её. Её брови тут же нахмурились. — Куда он съебался? — Он ушёл, — на выдохе ответил Юнги, направляя взгляд в сторону коридора, в котором скрылся Чимин. Сэрон раздражённо стиснула зубы, сердито выдыхая через нос. — Вот упрямый козёл, — прошипела она, зло дёрнув плечом. — Может, пошёл поплакаться в уголок? — лениво вставил Чонгук, сидя чуть поодаль и с усмешкой наблюдая за ними. Наступила гробовая тишина. Сэрон медленно развернулась в его сторону, её глаза вспыхнули такой яростью, что даже Намджун решил на всякий случай отойти ещё дальше. Юнги только тихо выдохнул, а Суён одарила Чонгука убийственным взглядом. — Ты вообще мозгами шевелишь, прежде чем говорить?! — зло выплюнула девушка. — Ну я просто… — Чонгук невинно поднял руки, будто сдаваясь. — Разряжаю обстановку. — Заткнись, — устало произнёс Кихун. — Да ну вас, не умеете вы шутки ценить, — буркнул Чонгук, закатив глаза. Но никто не обратил на него внимания.

***

Юнги задержался в коридоре, глядя в ту сторону, куда скрылся Чимин. Он прекрасно понимал, что тот не хочет ни с кем говорить. Возможно, ему даже хочется, чтобы его никто не трогал. Но, чёрт возьми, в каком он состоянии? Кровь текла из раны слишком обильно, и если Чимин не собирался заботиться о себе, то кто-то должен был это сделать за него. Юнги вздохнул, прежде чем направиться в сторону санузла. Он чувствовал, как засохшая кровь на его ладонях стягивает кожу. Он даже не сразу понял, что всё ещё держит руки перед собой, будто бы Чимин всё ещё был там, а его пальцы сжимали порванную плоть, стараясь удержать кровь внутри. Глухо чертыхнувшись, он включил воду. Тёплая струя тут же окатила его пальцы, смешиваясь с багровыми разводами на коже. Юнги смотрел, как кровь постепенно уходит, растворяясь в воде, и не мог избавиться от навязчивого ощущения, что это не просто кровь Чимина. Это он сам, его жизнь, его боль, его потери — всё это уходило вместе с водой, оставляя после себя только пустоту. Какого чёрта Чимин всегда так поступает? Почему он раз за разом лезет под удар, не думая о себе? Почему никогда не жалуется? Почему всегда скрывает всё внутри, пока не сломается окончательно? Юнги глубоко вздохнул, встряхивая руками, сбрасывая с себя остатки воды. Он знал, что Чимин, скорее всего, заперся у себя, избегая всех. Но это не повод оставить его одного. С этими мыслями он вышел из санузла и твёрдым шагом направился вперед. Юнги шёл по узкому коридору, в полумраке следуя за еле различимыми пятнами крови на металлическом полу. Они были тёмными, почти чёрными, и казались жутко контрастными на фоне холодного, безжизненного металла корабля. С каждым шагом он чувствовал, как внутри нарастает беспокойство Юнги сглотнул, странное волнение пронеслось по телу, когда он подошел к двери. Он даже не знал, почему. Может, потому что за этой дверью скрывалась та часть Чимина, которую никто не видел. Или потому, что, войдя туда, он пересечёт черту, которую парень никогда не позволял никому переступать. Он глубоко вдохнул, сжал пальцы в кулак и трижды постучал. Тишина. Юнги наклонился ближе, прислушиваясь. — Чимин, открой, — сказал он достаточно громко, но без нажима. — Я знаю, что ты там. Ответа не было. Он постучал ещё раз, чуть сильнее. И снова ничего. Юнги раздражённо выдохнул и протянул руку к панели разблокировки, но, к его удивлению, та даже не загорелась. — «Заблокировано? Нет… Оно просто отключено». Он нахмурился, огляделся, пробежался в мыслях по событиям последних минут. И тут же понял. Суён. Она отключила часть электричества корабля, чтобы направить всю энергию на их побег. Именно поэтому некоторые системы до сих пор не работали. Юнги провёл рукой по лицу, обдумывая, что делать дальше. Он мог вернуться к остальным и попросить их помочь, но знал, что Суён скорее запустит себя в ближайшую звезду, чем потратит энергию на такую, по её мнению, «мелочь». Нет. Он должен справиться сам. Он положил ладонь на холодную поверхность двери и вздохнул. — Знаешь, Чимин… я не уйду, пока ты меня не впустишь. Тишина в ответ. Юнги уже потерял всякую надежду. Он и сам не понимал, зачем так упорно продолжает стоять здесь, перед закрытой дверью, которая, казалось, никогда не откроется. Возможно, часть его всё же надеялась, что Чимин не настолько упрям, что хотя бы выслушает его, если не пустит внутрь. Но ничего не происходило. Он тяжело вздохнул, опуская руку, которой до этого опирался о дверь. Чувство бессилия начало закрадываться внутрь, а вместе с ним — раздражение. Какого хрена, Чимин? Почему он всегда делает всё так сложно? Почему не может просто раз и навсегда перестать вести себя так, будто справится со всем в одиночку? Юнги собирался было развернуться и уйти, но вдруг услышал лёгкий щелчок замка. Он даже не успел осознать, как металлическая дверь перед его носом медленно начала открываться, наполняя воздух напряжением. Чимин стоял в дверном проёме, угрюмый, с убийственным взглядом, направленным прямо на него. Прожигающим, ледяным. Взглядом, от которого у большинства людей подгибались бы колени, но Юнги уже успел привыкнуть. Однако даже он не мог не заметить, как на этот раз в этих глазах было что-то ещё. Не просто злость. Глубже. Темнее. Синие волосы были в беспорядке, слегка мокрые от пота, пряди налипли на лоб. На теле тоже выступили капли влаги — возможно, от жара, от боли, усталости. Он был одет лишь в чёрную, обтягивающую майку, подчёркивающую его рельефный пресс и сильные руки. Бледная кожа контрастировала с тёмной тканью, а от тяжёлого дыхания грудь то и дело поднималась и опускалась. Юнги вдруг почувствовал, как его самого бросило в жар. Чимин всё ещё не сводил с него глаз, а затем, с лёгким раздражением в голосе, выдохнул: — Клянусь Богом, щенок, что ты когда-нибудь об этом пожалеешь. Но всё же посторонился, пропуская его внутрь. Юнги молча вошёл, ощущая на себе этот взгляд, и двери за его спиной закрылись. Внутри было совсем не так, как он себе представлял. Он ожидал увидеть что-то минималистичное, безликое. Вроде капсулы для сна, стола с планшетом и пары функциональных шкафов — ничего. Но вместо этого его встретило неоновое освещение, отбрасывающее мягкий синий свет на стены и потолок. Атмосфера была… странно уютной. Хоть и холодной. И тут его внимание привлекло кое-что ещё. Он резко остановился, осознав, что посреди комнаты стоит не обычная капсула для сна, как у него самого, а самая обычная двухспальная кровать. Юнги даже прищурился, чтобы убедиться, что ему не показалось. Кровать. Большая, с чёрными простынями, слегка взъерошенными, будто Чимин недавно на ней сидел или лежал. Юнги краем глаза посмотрел на него, но тот только хмурился, явно не желая ничего объяснять. Что ж, в любом случае, теперь он знал кое-что новое. Чимин ненавидел капсулы. Либо просто в них не нуждался. Тот сидел на кровати, склонившись вперёд, сжимая в пальцах пропитанную антисептиком марлю. Он грубо прижимал её к ране, почти не морщась, словно тупая, ноющая боль совсем не доставляла ему дискомфорта. На прикроватной тумбе лежала аптечка, открытая и уже слегка испачканная кровью. Юнги внимательно наблюдал за ним, молча, с лёгким прищуром. — Ты сам бы не справился, Чимин, — наконец сказал он, качая головой. Чимин коротко фыркнул, но даже не взглянул в его сторону. Юнги медленно присел рядом, склонился вперёд, изучая порез. Он выглядел ужасающе. Глубокий, неравномерный, с неровными, рваными краями. Лезвие, казалось, прошло сквозь плоть, почти прорезав плечо насквозь. Куски разорванной ткани мышцы свисали внутри, а края выглядели обожжёнными — вероятно, из-за энергии, которой был насыщен меч Вонён. Юнги нахмурился. — Странно, почему кровь не идёт… — пробормотал он, чуть касаясь пальцами кожи рядом с раной. Чимин, наконец, взглянул на него, лениво, почти безразлично. — Я оставил её. Юнги перевёл на него внимательный взгляд. — Как? — Это одна из моих тайных способностей, — Чимин усмехнулся, но взгляд его всё ещё оставался холодным. — Я в состоянии контролировать свою кровь. Юнги удивлённо моргнул, выпрямляясь. — Значит, ты просто… можешь её остановить? — Могу не только остановить, — ухмылка на губах Чимина стала шире. Юнги на секунду замер, внимательно изучая его выражение лица, в ожидании продолжения. Но ничего не изменилось, что говорило о том, что Чимин говорить больше не собирается. Вместо этого Юнги снова посмотрел на рану. — Не думаю, что ты сможешь зашить это сам. — А я и не просил, — спокойно ответил Чимин, потянувшись за иглой. Юнги тяжело вздохнул и перехватил его запястье. — Просто позволь мне исцелить тебя. Чимин резко дёрнул руку, но не слишком сильно — не так, будто хотел вырваться по-настоящему. Просто привычное упрямство. — Не нужно, — бросил он, продолжая рыться в аптечке. — Просто помоги мне наложить швы, если тебе так не терпится помочь. Юнги пристально посмотрел на него, но не убрал руки. — Нет. Я исцелю тебя. Чимин раздражённо фыркнул, но всё равно не встретился с ним взглядом. — Ты знаешь, как это изматывает тебя. — Я справлюсь. — Да ты даже после простого исцеления держишься на ногах через силу! — Чимин рвано выдохнул, словно сдерживал нарастающее раздражение. Юнги чуть сильнее сжал его запястье, но не грубо, скорее мягко, упрямо. — Я сказал, что справлюсь. Чимин замер, сжав челюсть. На какое-то время между ними повисло молчание. Юнги всё ещё держал его за запястье, чувствуя под пальцами напряжённые сухожилия. Чимин не двигался, но и не пытался вырваться. Потом он заметил это. Лёгкое изменение в его голосе. Раньше он говорил холодно, резко, словно каждое слово было вырезано на льдине. Но теперь этого больше не было. Грубые края смягчились, ледяной колкий тон растворился в усталости. — Тебе снова станет плохо. Голос Чимина был тихим, почти приглушённым. Юнги удивлённо моргнул, внимательно всматриваясь в него. Чимин всё ещё не поднимал глаз. Густая синяя чёлка скрывала его взгляд, но Юнги видел, как дрогнули его пальцы, как напряжённо сжались плечи. Он… беспокоится? Юнги вдруг почувствовал тепло, поднимающееся откуда-то из груди. Он немного подался вперёд, всё ещё осторожно держа Чимина за руку. — Не волнуйся, — прошептал он, голос его был мягким, почти успокаивающим. — Со мной всё будет хорошо. Юнги посмотрел на Чимина внимательнее. Его физическое состояние, конечно, оставляло желать лучшего — рана на плече была страшной, кожа бледной, а дыхание тяжёлым. Но что-то подсказывало Юнги, что всё дело даже не в этом. Чимин был измотан. Истощён. Не просто физически, а глубже. Где-то внутри, на самом уровне души. Юнги знал, из-за чего это. Вонён. Её появление перевернуло всё с ног на голову. Каково это — встретить родного человека после стольких лет и осознать, что он хочет тебя убить? Не просто покалечить, не просто наказать за что-то, а именно убить. Стиреть с лица земли, словно ты никогда не существовал. Юнги внимательно следил за их борьбой. Он видел, как горели глаза Вонён, видел безумную ярость, с которой она атаковала своего брата. Это была не просто злость. Это была ненависть, доведённая до точки кипения. И теперь Чимин выглядел как побитый котёнок. Как бы он ни пытался это скрыть, его фиолетовые глаза выдавали его с головой. В них больше не было обычного холодного вызова. Не было насмешки, раздражённого прищура. Только пустота. И печаль. Глубокая, но приглушённая, словно тщательно спрятанная под слоями безразличия. Но Юнги видел. Казалось, никто больше не замечал этого, но он… Он начинал понимать его. Юнги мягко вздохнул и, не говоря больше ни слова, осторожно положил руки на его раненое плечо. Сначала он делал это мягко, почти нежно. Ладони были тёплыми, но с лёгкой дрожью — как будто сам Юнги немного боялся. Но потом… Всё тело пронзило странное чувство. Будто озноб. Холод, пробежавший вдоль позвоночника, смешался с теплом, что шло от самого сердца. Руки Юнги вспыхнули. Ярко-зелёное свечение пронеслось по его пальцам, пробежалось по венам, разгораясь с новой силой. Глаза тоже озарились этим странным светом. А затем… Тьма.

***

Юнги открыл глаза и сразу же ослеп от яркого света. Он зажмурился, ожидая, что глаза привыкнут, но свет не угасал, а наоборот, становился всё более белоснежным, будто пропитывая собой всё пространство вокруг. Он попытался двинуться, и, к его удивлению, ноги коснулись твёрдой поверхности. Он оглянулся. Вокруг была пустота. Белая, бесконечная, без малейших очертаний. Ни стен, ни горизонта, ни потолка — только белый свет. Юнги сглотнул, начиная понимать, что он вовсе не в реальном мире. И тут его взгляд зацепился за нечто, что резко выделялось на фоне этого абсолютного света. Дверь. Обыкновенная деревянная дверь с тёмным покрытием, слегка обшарпанная и потёртая, будто ей было много лет. Её форма казалась неуместной в этом белоснежном вакууме. Она не вписывалась в эту пустоту, но при этом словно была здесь всегда. Юнги подошёл ближе, осторожно касаясь поверхности пальцами. Дерево под его ладонью было шероховатым, слегка влажным. Он провёл пальцами вдоль потрескавшейся краски, замечая тонкие трещины на поверхности. Затем посмотрел на ручку. Обычная латунная, старая, немного расшатанная. Он глубоко вздохнул и, не зная, чего ожидать, потянул за неё. Дверь открылась с тихим скрипом, и тёплый, мягкий свет хлынул ему в лицо. Юнги шагнул внутрь. Первое, что он услышал, — это смех. Чистый, звонкий, детский смех, наполненный искренним счастьем. Ему вторил женский голос — тёплый, мягкий, полный нежности. — Чимин-а, осторожнее. Если упадёшь, снова поранишь колени. — Я не упаду! Я сильный! — раздался тонкий, но уверенный детский голос. Юнги моргнул, его зрение постепенно прояснялось, а перед ним возникла сцена, от которой у него перехватило дыхание. Он стоял в уютной гостиной, залитой ярким светом. На мягком ковре сидела молодая девушка с длинными, шелковистыми волосами цвета вороньего крыла, заплетёнными в небрежную косу. Она была невероятно красивой: тонкие черты лица, высокие скулы, выразительные глаза, которые были наполнены лаской и любовью. Юнги заметил, что у неё был лёгкий румянец на щеках, а губы были тронуты тёплой улыбкой. Рядом с ней прыгал маленький мальчик, не старше четырёх лет. Юнги замер, вглядываясь в ребёнка. Синие волосы, чуть более светлые, чем сейчас, но такие же мягкие на вид и слегка волнистые. Огромные фиолетовые глаза сияли от радости, а щёки были круглыми и розовыми от детского смеха. Малыш был одет в светлый комбинезон, а его босые ножки едва касались ковра, когда он кружился на месте, раскинув ручки в стороны, будто пытался летать. Это был Чимин. Совсем маленький Чимин. Юнги невольно сглотнул, его сердце сжалось от странного, незнакомого ощущения. Он никогда не видел Чимина таким. Беззаботным. Настолько искренне счастливым, что даже воздух вокруг казался наполненным этим детским светом. Рядом с ними стоял высокий мужчина — крепкого телосложения, с тёмными волосами и резкими, но благородными чертами лица. В отличие от Чимина, его глаза были карими, как и у матери, глубокими, будто всматривающимися в самую суть собеседника. Однако в его лице Юнги всё равно видел что-то от Чимина. То же выражение, та же твёрдость во взгляде. «Значит, он похож на отца», — подумал Юнги. Он не мог понять лишь одного. Почему Чимин родился таким? Почему его волосы и глаза приобрели такой цвет? Если оба родителя выглядят, как обычные люди. Неужели Чимин уже получил свои способности в столь раннем возрасте? Но этот вопрос отступил на второй план, когда Юнги снова посмотрел на маленького Чимина. Он беззаботно прыгнул в объятия матери, зарываясь лицом в её грудь. Женщина ласково провела рукой по его волосам, её губы коснулись макушки ребёнка в лёгком поцелуе. — Мама, я люблю тебя, — тихо пробормотал маленький Чимин. — И я тебя люблю, мой малыш, — прошептала она в ответ. Юнги смотрел на них, и что-то внутри него болезненно сжалось. Он чувствовал, что эта идиллия — лишь хрупкий мираж. И он не знал, готов ли увидеть, как она рассыплется.

***

Юнги чувствовал, как пространство вокруг него снова меняется. Белый свет начал тускнеть, размываясь, будто тающий сон. Перед ним появилась новая дверь. Она отличалась от первой. Не старая и потрёпанная, а тяжёлая, массивная, будто скрывающая за собой нечто важное. Дерево на ощупь было холодным, а металлическая ручка чуть влажной. Едва Юнги коснулся её, как с другой стороны донёсся крик. Детский, полный ужаса. Не раздумывая, он рванул дверь на себя и шагнул внутрь. Комната была залита тревожным светом фонарей, пробивающихся через окно. Воздух был густым, пропитанным напряжением, и каждое движение казалось замедленным, будто в кошмаре, из которого нельзя проснуться. Юнги видел хаос. На полу валялись перевёрнутые стулья, бумаги были разбросаны по столу, шкафчики открыты, будто в спешке кто-то искал в них что-то важное. За окном мелькали силуэты, слышались резкие голоса, требующие открыть дверь. Знакомый металлический скрежет… Юнги замер. Он слышал этот звук не раз. Репрессоры. Они были близко. В центре комнаты раздавался всхлипывающий плач. Маленький Чимин, чьи щёки были мокрыми от слёз, дрожал в сильных руках своего отца. Фиолетовые глаза мальчика сверкали от страха и отчаяния. — Мамочка, что происходит…? — всхлипывал он, судорожно вцепившись в ткань отцовской рубашки. Его хрупкое тело содрогалось от рыданий, и Юнги чувствовал, как этот звук отдаётся эхом у него в груди. — Всё хорошо, Чимин-и, — судорожно прошептала женщина, выискивая что-то в шкафу, — всё хорошо… — Боён, не делай этого, — раздался глухой голос мужчины, полный тяжёлого понимания. Когда та развернулась, в её руках оказалось холодное оружие. Юнги замер, широко распахнув глаза. Он узнал этот меч. Длинное лезвие с выгравированными на нём знаками, которые едва заметно мерцали в тусклом свете. Черная рукоять, обтянутая кожей, удобная для крепкого хвата. Лезвие, излучающее слабое синее свечение, будто реагировало на присутствие своего владельца. Это был клинок Чимина. Или, точнее, его матери? — Не переживай, Ханыль, — женщина повернулась к мужу с мягкой, ободряющей улыбкой, будто сейчас не происходило ничего ужасного. Юнги не мог отвести взгляда. Она подняла клинок и без колебаний провела лезвием по своей ладони. Глубокий порез. Капли крови стекали вниз, и в тот же момент воздух в комнате словно сгустился, наполненный невидимой энергией. Сначала волосы девушки начали меняться, приобретая глубокий синий оттенок, будто окрасившись от потока силы. Затем её глаза — насыщенно-фиолетовые, сверкающие, полные искр, будто внутри них плескалось само электричество. Юнги едва дышал. Это было… невероятно. Он никогда не видел ничего подобного. Он знал, что Чимин силён, что его меч необычен, но теперь он видел корень этой силы. Это передалось ему от матери. Она контролировала электричество. И её оружие реагировало только на её кровь. Теперь Юнги понимал, почему волосы Чимина были синими с рождения, а глаза не изменялись в отличие от его матери. Он унаследовал эту силу. — Я справлюсь, — тихо сказала она, сжимая меч сильнее. Она повернулась к мужу, который крепче прижал плачущего Чимина к себе. — А пока позаботься о нашем сыне, хорошо? Я отвлеку их, а вы уезжайте как можно дальше отсюда. — Нет… — Ханыль покачал головой, в его глазах была боль. — Ты не должна… — Ты знаешь, что у нас нет выбора. Мужчина закрыл глаза, его плечи напряглись. В его руках Чимин судорожно сжимался, повторяя одни и те же слова, будто молитву: — Мамочка, нет, мамочка, нет, пожалуйста… Женщина сделала шаг вперёд, дотронулась до лица сына, смахнув слёзы с его щёк. — Я люблю тебя, малыш, — шёпотом сказала она, касаясь губами его лба. — Мое солнышко, мое спасение… Юнги затаил дыхание. Он знал, чем это закончится. Он видел, как она крепче сжала меч, как её пальцы дрожали, но взгляд оставался непоколебимым.

***

Боён действительно была сильной девушкой. Юнги наконец-то понял, в кого Чимин стал таким. Он полностью забрал все боевые навыки и способности своей матери. И стал таким же, как она. Независимым, сильным и невероятным. Их было много. Репрессоры. Военнослужащие правительства. Тяжёлые ботинки, чёрная форма, автоматы наперевес, голоса, полные злобы. Они пришли не просто арестовать её. Они пришли казнить. Юнги понимал, что Боён тоже это знала. Но она не боялась. Она подняла клинок, на лезвии которого всё ещё поблёскивали алые капли её крови, и в следующую секунду пространство вокруг неё словно содрогнулось. Первый удар был молниеносным. Вспышка синего света ослепила всех, и Юнги, даже находясь в стороне, почувствовал, как его волосы зашевелились от разряда в воздухе. Боён двигалась легко, будто танцуя. Она была сильна. Удивительно сильна. Репрессоры не успевали даже среагировать, как она оказывалась за их спинами, её меч оставлял после себя тонкие полосы синего света, разрывая плоть, броню, оружие. Один за другим они падали. Выстрелы звучали, но ни один не достиг цели — её скорость и энергия, бьющая через край, делали её неуловимой. Вокруг валялись тела. Боён стояла среди них, тяжело дыша. Кровь стекала по её мечу, капая на пол. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, на мгновение закрыв глаза. Но Юнги видел. Она знала, что это ещё не конец. Что они придут снова. И что её семья не будет в безопасности, пока она рядом. Она обернулась. Дверь их дома была открыта. Ханыль всё ещё стоял там, его лицо было напряжённым, в глазах застыло понимание. В руках он держал маленького Чимина, который не отрывал от неё взгляда, слёзы всё ещё текли по его щекам. Боён сделала шаг к ним, но тут же остановилась. В глазах её мужа мелькнул немой вопрос, мольба. — Ты не можешь вернуться, — тихо сказал он. Боён улыбнулась. Горько. Будто уже попрощалась. Она подняла меч, осмотрела его. А затем, не раздумывая, вложила оружие в ножны и протянула его вперёд. Ханыль замер. — Ты должен взять его, — твёрдо сказала Боён. — Он больше не принадлежит мне. — Боён… — Если я останусь, они найдут вас. Но ты сможешь скрыться. Позаботься о нём, Ханыль. Позаботься о нашем сыне. Она снова посмотрела на маленького Чимина. Юнги никогда не забудет, как мальчик закусил губу, пытаясь сдержать плач, и как дрожали его крошечные руки, сжимающие рубашку отца. Боён улыбнулась ему. А затем развернулась и исчезла в темноте. Ханыль стоял на пороге, держа в одной руке меч, в другой — их сына. Больше они её не видели.

***

В тот день шел проливной дождь. Дожди в Криптос-сити были редким явлением. Но, кажется, в этот день произошло что-то поистине ужасное. Даже в то время площадь Криптос-сити напоминала живой организм, наполненный кровожадной жаждой зрелища. Люди ждали крови. Только это. Юнги стоял в тени, рядом с высоким мужчиной, который крепко прижимал к себе маленькую фигуру, спрятанную под тяжелым чёрным плащом. Ханыль был неподвижен, словно статуя, но Юнги чувствовал, как внутри него бушевал ураган эмоций. Его пальцы судорожно сжимали ткань плаща, а челюсть была плотно сжата. Он не мог ничего сделать. Только смотреть. И прятать собственного сына. Мальчик не издавал ни звука, но Юнги слышал, как прерывисто он дышал. Как дрожало его крошечное тело, как пальцы впивались в рукав отцовской одежды. Юнги знал, что сейчас Чимин ничего не видел. Ханыль закрыл его капюшоном, спрятав слишком яркие волосы, слишком заметные глаза. Но слышал он всё. Каждый крик, каждый удар цепи о железо, каждый выкрик глашатая, зачитывающего приговор. — Пак Боён, — голос судьи разносился над площадью, словно приговор самой судьбы. — Виновна в государственной измене, пособничестве преступным организациям и нападении на представителей власти. Приговор: публичная казнь через обезглавливание. Толпа взревела. Кто-то захлопал, кто-то выкрикнул нечто радостное. Юнги чувствовал себя в логове зверей, окружённый существами, лишёнными человеческого. Они ждали этого. Они хотели этого. А затем он увидел её. Боён стояла посреди платформы, закованная в цепи. На её лице не было ни страха, ни отчаяния. Только спокойное, странно лёгкое выражение, словно она уже смирилась с этим исходом. Кровь сочилась из ран на её руках, запекшись у висков, но спина оставалась прямой. Даже с закованными запястьями она выглядела величественно. Её глаза искали кого-то в толпе. И Юнги знал, кого. — Мама… — едва слышно выдохнул Чимин под плащом. Юнги не был уверен, обращался ли он к нему или просто умолял Ханыля что-то сделать. Но тот не двигался. Юнги чувствовал, как воздух вокруг будто застыл. Толпа притихла, задержав дыхание перед финальным ударом. И в этот момент, словно по воле высшей силы, Боён повернула голову. Она посмотрела прямо туда, где стоял Ханыль с сыном. Юнги не знал, видела ли она их или просто догадывалась, но в её глазах не было ни капли боли. Только тёплая, мягкая улыбка. — Чимин… — шепнул Ханыль так тихо, что Юнги едва услышал. Он закрыл глаза сына рукой. Боён не шелохнулась. Она подняла голову, вдохнула влажный воздух и закрыла глаза. Дождь стекал по её щекам, смешиваясь с тонкой струйкой крови, что текла из рассечённой губы. Когда смертоносный лазер палача взметнулся в воздух, её губы шевельнулись, но слов Юнги не услышал. Что та хотела произнести? Лазер опустился. Один взмах и голова женщины отделилась от шеи. Кровь хлынула на холодный пол, растекаясь по лужам. Дождь быстро смывал её, но алые разводы всё ещё проступали сквозь воду. Её тело упало беззвучно, но даже в смерти её лицо осталось таким же умиротворённым — без страха, без боли, с той же загадочной, нежной улыбкой. Чимин задрожал сильнее. Он отчетливо слышал каждый звук. Глухой стук чего-то, что упало и скатилось куда-то в сторону. Он буквально слышал, как море крови растекается по поверхности. Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он с силой сжал свои губы так, чтобы не закричать. Металлический привкус ощущается на губах, а в его фиолетовых глаза появилось первое мимолетное сияние. И в этот момент Юнги понял, что этот мальчик больше никогда не будет прежним. Смерть матери оставила огромные шрамы в душе Чимина. Чем дальше Юнги углублялся, тем ужаснее становилось и ему. Как выяснилось, Ханылю вместе с сыном удалось избежать столкновения с репрессорами или военнослужащими. Те направились на другой конец Криптос-сити, в более тихий район. Там жила давняя подруга Боён, которую звали Ким Юнджи. Та с удовольствием приняла Ханыля с его сыном в их дом. Потому что она была в огромном долгу перед Боён и она обещала ей позаботиться о её сыне, если с ней что-нибудь произойдет. Конечно, смертную казнь Боён крутили по всем тв-каналам и это шокировало Юнджи. Она не могла поверить своими глазами, ей не хотелось в это верить, но она всё видела своими глазами по ту сторону телевизионного экрана. Ким Юнджи очень любила Чимина. И тот тоже любил ее. Казалось, Чимин снова обрел любовь, ласку и ощущение, что всё становится действительно хорошо. Спустя год он обрел новую мать, а через несколько месяцев обрел и младшую сестру. — Вонён… — выдохнул удивленно Юнги, смотря на вновь счастливую семью. Ханыль аккуратно держал маленький сверток с новорожденной девочкой. Рядом к нему прижалась счастливая Юнджи, а по другую сторону сидел синеволосый Чимин, который с легкой улыбкой на лице смотрел на младшую сестру. «Отныне я буду защищать тебя, младшая сестренка».

***

Юнги перестал видеть. Только ощущения. Пульсация энергии. Её течение. Что-то тянуло его глубже. Вглубь самого Чимина. Его боли. Его ран. Не тех, что были на теле, а тех, что были внутри. Душевных. Годами накопленных, вросших в сознание, ставших частью его самого. Юнги чувствовал их, ощущал их ноющий зов, их безмолвные крики. Яркая вспышка заставляет плотно прикрыть глаза. В ушах стоит какой-то громкий шум, неразборчивые слова и крики. Это полностью дизориентирует его от всего происходящего, что было ранее. Голова трещит, дикая слабость распространяется по всему телу. Он не чувствует ног и падает. Пока не оказывается в другом пространстве, где свет уже не такой яркий. Где голоса становятся разборчивее и ещё более мрачнее. Это снова повторилось. Казалось, одной жертвы было недостаточно. Одной потери не хватило, чтобы это все прекратилось. Счастье не может длиться вечно. Рано или поздно этому приходит свой конец. И снова Юнги чувствует боль. Ту, что разрывает на куски, больно врезается в самую глубину его собственного сердца. Как будто что-то или кто-то царапает изнутри, пытаясь вырвать его из груди. Пока кровь на зальет всё пространство, обволакивая своим кровавым цветом. Но оно всё ещё продолжает биться, больно отбивая свой ритм, касаясь ребер. Он дышит судорожно, с силой хватаясь за собственную футболку и боясь, что сердце вот-вот готово выпрыгнуть из груди. Он поднимает свой взгляд после громкого детского вскрика. Похожая сцена разворачивается перед его глазами. Кругом погром: мебель перевернута, стекла разбросаны по всему полу, а чьи-то алые пятка окрашиваю некогда белоснежный ковер. Запах гари, пыли и крови смешался в воздухе, образую удушающий комок в горле. — Папа! Папочка! Юнги реагирует на крик маленькой девочки, которую силой схватил один из мужчин в военной форме. Её лицо было залито слезами, черные длинные волосы были взъерошены, а отросшая челка падала ей на глаза. Она в истерике пыталась вырваться, пока мужчина позади неё ещё сильнее не сжал её руки, из-за чего она закричала ещё сильнее. Юнги предположил, что это была Вонён, только здесь ей уже на вид лет семь, если не больше. — Отпустите, сволочи! — кричал мужчина, в попытках вырваться от крепкого захвата военных. — Отец! Что происходит?! Чимина также крепко держал мужчина за руки, не давая тому освободиться. Юнги повернулся к нему. Он был в ужасе. Его фиолетовые глаза расширились, губы подрагивали, он пытался сопротивляться, но цепкие пальцы солдата держали его мертвой хваткой. — Чимин, — голос его отца был жестким, но в нем сквозила неизмеримая любовь. — Слушай меня внимательно. Чимин замер. — Что бы ни случилось, не вини себя. Никогда не вини себя. — Папа… — Помни, что я тебе сказал вчера. Глухие хлопки выстрелов разорвали воздух. Юнги почувствовал, как его собственное сердце пропустило удар. Кровь брызнула на пол, расплескалась, окрасив разбитые осколки стекла в алый цвет. Чимин застыл. Тело мужчины дернулось, а затем рухнуло на холодный, покрытый пылью и кровью пол. Юнги видел, как жизнь покинула его глаза ещё до того, как его лицо окончательно коснулось земли. Чимин, которого всё ещё держал солдат, словно окаменел. Но ненадолго. — Папа… — его голос был еле слышен. Хриплый, срывающийся. Полный неверия. — Папа… Тело мальчика задрожало. — ПАПА! Чимин рванулся, но хватка, сжимающая его запястья, была слишком крепкой. — Заткнись, щенок! — раздался голос одного из солдат, и Юнги увидел, как тот ударил Чимина прикладом ружья в живот. Мальчик дернулся, из его рта сорвался рваный, полный боли выдох. Он согнулся пополам, но не упал. Но это было ещё не все. — Не надо! — крикнула Юнджи, мачеха Чимина, пытаясь вырваться из крепких рук, что удерживали её. — Вы получили, что хотели! Остановитесь! Юнги видел страх в её глазах. Она боялась не за себя. Она боялась за Чимина и Вонён. — Больше у него никого нет, — усмехнулся один из солдат, глядя на мальчишку, который с трудом приходил в себя. — Сделаем из него то, что должны. — Нет… Нет, пожалуйста! Но никто не слушал. — Убейте и её. Чимин в этот момент вскинул голову. Его губы дрожали. Фиолетовые глаза снова наполнились слезами. — Нет… — обессиленно шептал Чимин. — Пожалуйста! Он всего лишь ребенок! Оставьте его! — кричала Юнджи между душераздирающими всхлипами. — Нет!!! Выстрел. Ещё один. Юнги видел всё в замедленном движении. Как из груди женщины брызнула кровь. Как её тело осело на пол, рядом с телом мужа. Как её заплаканные глаза остались широко открытыми. Последнее, что она увидела, — это Чимина. Того, из-за кого всё это и произошло. Юнги видел, как этот момент сломал мальчишку. Как его лицо исказилось от боли. Как его дыхание сбилось, а плечи задрожали. Как что-то внутри него разлетелось на тысячу осколков. Он не кричал. Он не мог. Он лишь кусал губы до крови, а его пальцы сжимались в кулаки так сильно, что ногти впивались в кожу, готовые разорвать ее. Он тонул. В боли. В ненависти. В безысходности. — Нет… — выдохнул Чимин, его тело начало мелко дрожать. Вонён завопила, её истошный крик прорезал воздух, но никто не обращал на это внимания. Юнги не мог дышать. Он стоял посреди этой сцены, но чувствовал, что задыхается. Крик Вонён пронзил его сознание, сотрясая каждую клетку тела. Она кричала так громко, так отчаянно, что казалось, сам воздух дрожал вместе с ней. Но самое страшное было не это. Самое страшное — это был Чимин. Он дергался в руках солдата, срывал голос в хриплых всхлипах, разрывая своё горло. Он пинался, царапался, изо всех сил пытался вырваться — но солдат сжимал его так крепко, что было видно, как побелели костяшки на пальцах. — Папа! Папа!!! — Чимин сорвался на крик. Он пытался дотянуться до тела отца, но мужчина лишь грубо отшвырнул его назад. Чимин упал на пол. На разбитые стекла. Юнги видел, как его босые ноги рассекло вдоль ступней, как острые осколки впились в кожу, как алые капли крови тут же начали стекать по полу. Но Чимин будто не чувствовал этого. Он снова попытался встать, снова рванулся вперед, но его снова схватили, заломив руки за спину. — Отпусти меня! — голос его был полон боли. Он захлебывался в собственных криках, в рыданиях, которые сдерживал изо всех сил. — Отпустите меня! Но никто не отпускал. Крики стихли, но лишь на мгновение. А потом раздался приглушенный, полный ненависти голос: — Ненавижу… Чимин перестал вырываться. Его руки больше не дрожали, он больше не умолял, не кричал. Его взгляд медленно поднялся, и Юнги увидел, как его фиолетовые глаза начали… светиться. — Ненавижу… — повторил он снова. Чимин стиснул зубы. Волосы, его ярко-синие волосы, вдруг взметнулись вверх, словно в воздухе прошел электрический разряд. Ветер, возникший будто из ниоткуда, с силой ударил по комнате, разбросав бумаги, осколки стекла, даже клочья одежды. — Убью… — прошипел Чимин, его губы исказились в болезненной гримасе. — Убью вас… Уничтожу вас всех! Солдаты, что удерживали его, на мгновение замерли. Даже они почувствовали это. Силу, что пробудилась в ребёнке, едва достигший двенадцати лет. — Он опасен! — выкрикнул один из них. — Усмирите его! Но Чимин уже ничего не слышал. В его глазах больше не было боли. Только ненависть. Чистая, разъедающая, жгучая ненависть. Энергия вокруг него стала гуще. Она завибрировала в воздухе, искрилась, словно тысячи невидимых молний. Юнги не мог пошевелиться. Ему казалось, что сейчас, в этот самый момент, Чимин взорвется. Разорвет всё на куски. Сделает что-то ужасное. Но… этого не произошло. Чужие руки вновь сомкнулись на запястьях мальчишки. Слишком сильные. Слишком грубые. — Усмирите его! — Братик! Чимина толкнули на пол. Он рухнул на колени. И в этот момент его сознание помутнело. Глаза медленно потухли, сияние угасло, а тело осело на холодный, усеянный кровью пол. Темнота накрыла его с головой. Чимин больше не двигался. Склоненный перед лужей крови, он напоминал сломанную куклу, которой вырвали все нити управления. Его фиолетовые глаза потускнели, взгляд уставился в пустоту. Юнги чувствовал, как в его собственной груди разгорается гнев. Но он не мог ничего сделать. Он был лишь наблюдателем этой жестокой памяти. — Забирайте их, — раздался холодный голос. Юнги перевел взгляд на мужчину в военной форме, который стоял чуть поодаль. Его лицо было скрыто тенью, но голос звучал безразлично, как будто он отдавал приказ убрать мусор, а не распоряжался судьбой двух детей. — Генезис давно нуждается в свежей крови. Эти двое подойдут идеально. Юнги заметил, как солдаты начали двигаться. Один из них подошел к Вонён, всё ещё судорожно вырывающейся из крепких рук. — НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! — она брыкалась, кусалась, её голос разрывался на хриплые крики, но ее силы было недостаточно. Мужчина лишь раздраженно цокнул языком и с силой ударил девочку по затылку. Тонкое тело обмякло. — Вот и славно, — сказал он, подхватывая её на руки, словно тряпичную куклу. Другой солдат нагнулся к Чимину, который всё ещё оставался в беспамятстве. Он грубо схватил мальчика за волосы, приподнимая его голову, но не получил никакой реакции. — Говорят, он наследник крови, — усмехнулся кто-то из военных. — Даже странно, что он так быстро вырубился. — Ещё вырастет, — равнодушно отозвался другой. — Вскроем его науке, узнаем, на что способен. Юнги сжал кулаки. Ему было страшно. Больно. Отвращение смешивалось с бешеной злостью. Как можно вот так… так просто… распоряжаться чьими-то жизнями? Он смотрел, как двое детей, потерявших всё, были брошены в темноту. И ничего не мог с этим сделать.

***

Юнги ощутил, как воздух вокруг стал вязким, словно густая патока, сковывая его движения. Сердце гулко билось в груди, предчувствуя нечто, к чему его разум пока не был готов. Но он продолжал смотреть вперед — на дверь, которая отличалась от всех предыдущих. Она не выглядела просто старой или обветшавшей. Нет. Она дышала. Будто жила своей мрачной, болезненной жизнью, пропитанной страхом и ужасом, который давно поглотил её владельца. Древесина казалась темной, почти черной, с уродливыми глубокими царапинами, словно кто-то когда-то пытался вырваться наружу, ломая ногти до крови, оставляя на поверхности следы отчаяния. Юнги поднес руку ближе и тут же ощутил странное, липкое тепло, исходящее от двери, будто внутри неё билось сердце. Но что было ещё страшнее — это замки. Их было бесчисленное множество, громоздких, массивных, словно кандалы, которыми сковывают узника, чтобы тот никогда не увидел света. Ржавые цепи опутывали дверь, переплетаясь в хаотичном порядке, создавая иллюзию, будто они живут своей собственной жизнью, пульсируют, шевелятся, издают тихий, едва различимый шепот. Юнги не мог разобрать слов, но этот звук пробирал его до самых костей. В этом месте не было ничего случайного. Эта дверь… Она была создана самим Чимином. Создана, чтобы спрятать что-то настолько ужасное, что даже он сам не хотел этого помнить. Юнги сглотнул, ощущая ком в горле. От этой двери веяло необъяснимым холодом, но не таким, который бывает от ветра или дождя. Это был ледяной страх, проникающий в кости, пронзающий сознание. Страх, который не дает дышать. Страх, который однажды поселился в душе и больше не покидал её. И, несмотря на это, он всё же протянул руку. Его пальцы осторожно коснулись первого замка. Раздался глухой, щёлкающий звук. Цепи дернулись один за другим, замки начали падать, ударяясь о пол глухими металлическими звуками. Юнги ощутил, как сердце застучало сильнее. Последний замок отпал. Цепи сползли, рассыпаясь вокруг него, словно мертвые змеи. Дверь медленно начала открываться, выпуская наружу густую, обволакивающую тьму. Она не была похожа на обычный мрак — в ней словно что-то шевелилось, влекло за собой, приглашало войти, чтобы показать то, что было скрыто. Юнги сделал шаг вперёд. Его тут же поглотила тьма. Но он слышал голоса. Механические, глухие, почти нечеловеческие. Они доносились откуда-то сверху, как будто он оказался в комнате, скрытой за зеркальным стеклом, наблюдая за сценой, до которой не мог дотянуться. «Образец показывает высокий уровень сопротивления, — раздался первый голос, холодный и безэмоциональный. — Агрессивен. Никак не поддается подчинению». «Никак не идет на контакт. Мы теряем время». Юнги почувствовал, как внутри всё сжалось. Они говорили о Чимине. Он не просто оказался в его воспоминаниях. Он слышал то, что сам Чимин, возможно, давно стер из своей памяти. «Подавите его сознание. Воспоминания. Восприятие. Любые связи с прошлым». «Инъекции?» «Да. Мы подберем нужную дозу». Наступила короткая пауза. «Всё дело в той девчонке… Они держатся друг за друга. Это делает их сильнее. Разделите их». Юнги не успел переварить услышанное, как внезапно сквозь темноту прорвался другой голос. Живой. Трепещущий. Испуганный. — Братик! Пожалуйста! Он тут же обернулся. Двое детей. Мальчик и девочка. Чимин и Вонён. Девочку, которая ещё секунду назад держала брата за руку, тянули прочь. Её крошечные пальцы, влажные от слез, судорожно сжимали запястье Чимина, словно если она отпустит, то больше никогда его не увидит. — Не отпускай мою руку, Вонён! — истерически выкрикнул Чимин, изо всех сил цепляясь за неё. Его лицо было перекошено в страхе и боли. Он дергался, изо всех сил стараясь высвободиться из рук белоснежных фигур, что окружали его. Медицинские халаты. Перчатки. Маски, скрывающие лица. — Братик, мне страшно! Пожалуйста, помогите! Помогите! Голос девочки был пронзительным, наполненным отчаянием, от которого Юнги внутри сжался. Это был тот крик, что остается в памяти навсегда. Крик, полный чистого, неразбавленного ужаса, когда мир вокруг рушится, а тебя уносят в неизвестность. Чимин бился как раненный зверь. — Отпустите меня, сволочи! Оставьте нас в покое! Он пытался ударить, пнуть, укусить, но слишком крепкие руки сдерживали его, не давая ни малейшего шанса. Ребенка разрывали. Раздирали на части. Чимин не чувствовал своего тела. Оно словно утонуло в вязком, тяжелом тумане, который сковывал каждую клетку, не позволяя пошевелиться, не давая даже вдохнуть так, как он хотел бы. Он слышал лишь собственное дыхание — медленное, тягучее, похожее на вздох умирающего, и чувствовал, как ледяной металл под ним впивается в кожу, будто заостренные лезвия. Его голова кружилась, а разум плыл, напоминая сломанный механизм, который вот-вот окончательно выйдет из строя. Он попытался пошевелить пальцами. Ничего. Попробовал моргнуть — веки едва подчинились, открывая перед ним размытое изображение потолка, ослепительно белого, стерильного, словно он находился не в лаборатории, а в каком-то чистилище, между жизнью и смертью. Шаги. Голоса. Приглушенные, неразборчивые, глухие, как будто кто-то разговаривал сквозь толстый слой воды. Он слышал их, но не понимал, не различал слов, лишь чувствовал исходящую от них холодную, безразличную уверенность. Кто-то рассуждал о его состоянии, о его теле, о его сознании так, будто он не был человеком, а всего лишь объектом для изучения, набором клеток, сосудов, нервов, подлежащих проверке и корректировке. Он не был человеком. Они забрали у него всё, что делало его живым. Кто-то приблизился. Он почувствовал движение, прохладный воздух, коснувшийся кожи. Затем блеск. Металл. Лезвие. И вот оно — прикосновение. Тонкое, холодное, как поцелуй зимы. А затем… Разрез. Острый, медленный, как будто исследователь, который держал нож, наслаждался процессом, смакуя момент, не торопясь. Кожа разошлась, точно податливая материя, уступая стали, а затем из надреза медленно потекла кровь — густая, алая, почти черная в ярком свете. Капли скользили по запястью, оставляя за собой длинные, неровные дорожки, а затем падали вниз, разбиваясь о металлическую поверхность стола, оставляя там хаотичные алые узоры. Чимин наблюдал за этим с болезненным отрешением. Он знал, что должен чувствовать боль. Должен кричать, должен биться в панике, пытаться вырваться. Но он не чувствовал ничего. Совсем ничего. Его сознание будто проваливалось в пустоту, в бездну, где уже не осталось ни страха, ни гнева, ни даже ненависти. — Этот мальчишка — не просто носитель мутации, — продолжил один из ученых, стоявший ближе всех. Через узкое стекло Юнги видел его профиль: мужчина среднего возраста, в белоснежном комбинезоне с черными вставками, тонкими линиями пересекающими рукава. На виске поблескивала сканирующая линза, передающая данные в миниатюрный монитор, встроенный в очки. — Он полностью впитал в себя генетический код матери. — И даже усилил его, — добавил другой голос, принадлежавший женщине. Она листала голографический планшет, на котором вспыхивали строки данных. — Если Чхве Боён контролировала энергию электро на подсознательном уровне, то у её сына этот процесс ещё более… естественный. Его тело словно само приспосабливается к использованию силы, как если бы он был рождён для этого. — Вы хотите сказать, что он более совершенный мутант? — Именно. Он адаптирован. Смотрите: его нервные импульсы работают на частоте, отличной от обычных людей. Активность головного мозга в моменты эмоциональных всплесков зашкаливает, а сердце выдерживает напряжение, при котором у любого другого человека случился бы разрыв аорты. Юнги замер, затаив дыхание. Голоса, холодные, механистичные, полные профессионального безразличия, пробирали до дрожи. Они говорили о Чимине, как о подопытном животном, как о неудаче природы, как о нежелательном явлении, которое нужно изучить, сломать, подчинить. В какой-то момент взгляд Чимина начал терять фокус. Белый потолок смешался с темнотой, а голоса людей вокруг начали звучать всё тише, отдалённее. Он чувствовал, как его сознание дрожит, рушится, ломается, точно хрупкое стекло, на которое опустили тяжелый молот. Так вот как это — быть мертвым, но продолжать дышать. Шрамы, ссадины, следы от игл, разрывы на коже — они становятся частью него, как неизбежный фон. На фоне этих физических повреждений он не чувствует боли, как раньше. Боль тела со временем перестаёт быть чем-то ярким и мучительным, она становится фоновым шумом, таким же привычным, как дыхание или сердцебиение. В какой-то момент она перестаёт существовать как отдельное ощущение — просто невыразимое состояние, от которого невозможно убежать. Но эта физическая боль — это всего лишь верхушка айсберга. Она не может затмить то, что происходит в его сознании. Мозг разрушается медленно, но верно, и с каждым экспериментом, с каждым мучительным процессом он теряет способность воспринимать реальность, как что-то цельное и связанное. Ранее ясные мысли начинают распадаться, теряются даже основы логики, он забывает, что такое время, что такое память. Мир перестаёт быть его. Он становится лишь частицей механизма, частью исследования, не обладающей собственным мнением, не имеющей силы сопротивляться. Он теряет самую основу своей сущности — желание жить. Именно в этот момент душа Чимина начинает медленно умирать. Мысли о свободе, о жизни за пределами этих стен, о семье, о любви — всё это теряет свой смысл. Его мир сужается до этих стен, этих клеток, этих чисел на бумагах, которые ему навязаны, до пыток и болезней, которые его ежедневно разрушают. Но в конце концов он перестаёт бояться. Он теряет способность испытывать что-то — от безысходности, от усталости, от страха, который стал частью его сущности. Страх и боль сливаются, и наступает момент, когда он уже не чувствует ни того, ни другого, потому что научился жить с этим. Он становится пустым, ничем не обременённым человеком, не ищущим выхода, не желающим ничего. Всё, что когда-то было важно, исчезает, и остаётся только пустота. Даже физические шрамы, оставшиеся от бесконечных экспериментов, уже не беспокоят его. Он привык к ним так же, как привык к боли. Всё смешивается в одно гигантское чувство: абсурдности и беспомощности. Ему уже не нужно исцеление — ему не нужно ничего. Он уже не человек. Он всего лишь тень, которая когда-то им была. Каждый день он просыпается, чтобы снова пережить боль, но уже не ощущает её. Это не то, что можно описать словами, потому что в какой-то момент всё, что остаётся — это просто существование. Лаборатория казалась размытым пятном света, в котором мелькали силуэты людей в белых комбинезонах. Они говорили… о нем. О его крови. Кровь. Они всегда говорили о ней. Иногда он чувствовал, как иглы входили в его вены — не больно, нет… Боль уже давно перестала его трогать. Но каждый укол оставлял в нем странную пустоту, словно часть его забирали с собой. Он слышал, как пробирки заполнялись темной жидкостью, густой и тяжелой, будто она не была частью него, а принадлежала чему-то иному, чуждому. — Неотроны… — Голоса плавали где-то вдалеке, отдаются эхом в его голове. — Его кровь просто фонит ими. Это… невероятно. — Думаешь, это источник? — Без сомнения. Его кровь — это проводник. Сила течет по его венам, как электричество по проводам. При любой ране, при малейшем повреждении ткани активируется реакция: энергия сама стремится наружу. Видишь эти искры? Чимин попробовал пошевелить пальцами, но они будто не существовали. Он пытался уловить суть сказанных слов, но они растворялись, терялись в вязкой тишине его собственного разума. «Они забирают мою кровь… для чего?» — А что с девочкой? Где-то внутри что-то сжалось, но он не понимал, почему. Про кого они говорили? — Ничего. Обычная первая группа. Никаких аномалий. Никаких признаков передачи. — Тогда зачем тратить время на девчонку? — Контрольный образец. Идеально чистый. Сравним динамику, проследим изменения. Паника медленно поднималась из глубин его сознания, растекаясь по венам. Он попытался закричать, но из горла вырвался лишь хрип. Веки снова дрогнули, на мгновение открывшись — перед глазами поплыли тусклые силуэты. Над ним склонились врачи, холодные глаза скрыты линзами мониторов. Металлические инструменты мерцали в свете ламп. Но тело его не слушалось. Только сердце колотилось в груди, тяжело, гулко, будто билось не в нем, а где-то снаружи. Он снова попытался пошевелиться, но силы его покинули. — Пульс падает. — Голос прозвучал откуда-то сверху, будто доносился издалека, сквозь толщу воды. — Вводим стабилизатор. — Доза? — Как обычно. Никаких изменений. Холод коснулся его руки. Что-то тонкое и острое пронзило кожу, заставляя дрожь пробежать по телу. Кровь стала тяжелее, сердце сжалось. Мир померк, утопая в сером мраке, но где-то в глубине осталась одна мысль — колкая, горькая, заполняющая его изнутри: Они забирают меня. Забирают всё.

***

Юнги чувствовал, как его сердце сжимается в груди, когда перед ним открылось новое воспоминание. Всё вокруг стало невыносимо холодным, как будто воздух сам по себе замер в ожидании. Он видел длинный, тускло освещённый коридор, стены которого, казалось, сдавливали пространство, лишая его всякой надежды. И среди этой гнетущей тишины был он — Чимин. Его тело висело в руках работников Генезиса, словно изломанная кукла. Руки, некогда сильные и способные сражаться, бессильно свисали вдоль тела, покрытые сетью шрамов, синяков и следов бесконечных уколов. Кожа стала почти прозрачной, белее снега, с синеватыми прожилками вен, проступающими сквозь её тонкую поверхность. На запястьях темнели глубокие следы от наручников, оставленных слишком тугими металлическими браслетами. Его фиолетовые глаза, некогда горящие непокорным пламенем, теперь тускло мерцали под опущенными веками. Блеск исчез. Жизнь исчезла. Осталась только бездна. Юнги почувствовал, как его собственные ноги ослабли. Это был не тот Чимин, которого он знал. Не тот мальчишка, который когда-то кричал, сражался, рвал горло в отчаянии, цепляясь за последние осколки надежды. Теперь он был пуст. Лишённый чего-то важного, чего-то, что делало его живым. «Готовьте его. Профессор Ким хочет провести финальное тестирование». Голоса врачей прорезали тишину, как лезвия. Юнги едва уловил их, но каждое слово отзывалось в его сознании глухим эхом. Чимина потащили дальше, по длинному коридору. Шаг. Ещё шаг. Юнги видел, как его босые ноги волочатся по холодному полу, оставляя за собой едва заметные следы. Автоматические двери с шипением разъехались в стороны, открывая путь в огромное, стерильное помещение. Стены из гладкого металла, холодные лампы, льющие резкий белый свет, и бесчисленные экраны, на которых пульсировали данные. Операционный стол из матовой стали находился в центре, как алтарь, на который приносили жертвы. Они уложили его на стол. Чимин не сопротивлялся. Не шевельнулся. Его руки безвольно упали по бокам, а голова медленно повернулась в сторону, открывая бледную шею. Юнги хотелось закричать, броситься к нему, потрясти за плечи, заставить очнуться — но он не мог. Всё, что он мог сделать, это смотреть. — Пульс слабый. Подключаем его. Врачи работали быстро, уверенно, их движения были отточены до автоматизма. Они натянули тугой жгут на его левую руку, заставляя вены вздуваться под тонкой кожей, и ввели иглу, подключая к телу капельницу с каким-то мутным раствором. Металлические датчики холодным прикосновением легли на его грудь, фиксируя каждый удар слабого сердца. На мониторе замелькали неровные линии, отслеживающие его жизненные показатели. — Что с ним? — спросил кто-то, склонившись над экраном. — Стабильность низкая. Доза была выше допустимой. Если мы продолжим… — Плевать. Профессор Ким приказал провести тест. Не важно, выживет он или нет. Юнги стоял в тени, немым свидетелем происходящего, чувствуя, как холод сковывает его тело. Автоматические двери с тихим шипением разъехались в стороны, и в помещение ворвались новые фигуры. Они несли что-то. Нет — кого-то. Крик разорвал тишину. — Пусти! Пусти меня! Отпустите! Юнги резко вскинул голову. Это была Вонён. Она билась изо всех сил, извиваясь в руках людей в белых комбинезонах с логотипом «Генезиса» на груди. Индивидуальные браслеты на их запястьях мерцали тусклым светом, подтверждая их доступ к этому аду. Их лица скрывали чёрные маски, а глаза прятались за холодным стеклом сканирующих линз. — Отпустите! Отпусти! — закричала она, разрывая своим криком воздух. Маленькие ручки царапали всё, до чего могли дотянуться, ногти ломались в кровь, но она не прекращала бороться. Два человека в чёрных перчатках швырнули её на металлический стол рядом с братом. Тонкое тело девочки ударилось о сталь с глухим стуком, от которого у Юнги сжалось сердце. Вонён извивалась, пытаясь сползти со стола, но холодные руки уже крепко держали её запястья, привязывая к металлическим кольцам на поверхности. Ремни впились в нежную кожу, оставляя на ней красные полосы. Ноги тоже скрутили, лишая её даже малейшей возможности сопротивляться. Вонён повернула голову в сторону, и её взгляд наткнулся на знакомый силуэт. — Братик… — прошептала она, замерев. Перед ней лежал Чимин. Но это был не тот брат, которого она помнила. Его тело было неподвижным, словно высохшее дерево, из которого вытянули всю жизнь. Лицо стало пугающе бледным, а скулы обострились, придавая чертам болезненную резкость. Его синие волосы потускнели, потеряв прежний живой блеск, а фиолетовые глаза были едва приоткрыты, но в них не было ничего — только пустота. Зрачки расширились настолько, что почти слились с радужкой, превращая его взгляд в нечто мёртвое и жуткое. — Братик! — снова закричала она, дёргая руки, пытаясь вырваться из пут. — Очнись! Пожалуйста! Братик! Но Чимин не реагировал. Он не двигался. Не моргал. Даже дыхание казалось настолько слабым, что его почти невозможно было уловить. — Заткните её. Один из мужчин взял шприц с густой прозрачной жидкостью и подошёл к девочке. Вонён брыкалась, изо всех сил пытаясь увернуться, но пальцы в чёрных перчатках уже сжали её маленькое личико, запрокидывая голову назад. Игла безжалостно вошла в её шею, и через мгновение по телу разлилось ледяное оцепенение. — Н-н… нет… — прошептала она, слёзы потоком стекали по щекам. Её мышцы ослабли, дыхание стало прерывистым, и вскоре она обмякла на столе, лишь глаза продолжали в страхе смотреть на своего брата. — Братик… Но он не смотрел в ответ. — Готовьте к переливанию. Юнги не мог больше это выносить. Он видел, как руки в латексных перчатках бережно берут левую руку Чимина, уже покрытую следами бесчисленных уколов, и затягивают тугой жгут, заставляя вены вздуться под тонкой кожей. Игла скользнула внутрь с пугающей лёгкостью, и на мониторе замерцали показатели его пульса — редкие, неровные, едва различимые. С другого конца стола протянулась трубка, которая вонзилась во внутренний сгиб локтя Вонён. Она дёрнулась, слабо всхлипнув, но уже не могла сопротивляться. Машина тихо загудела, запуская процесс переливания. Юнги не мог отвести глаз от той тонкой алой линии, что медленно перетекала из брата в сестру, соединяя их последней нитью жизни. — Уровень синхронизации… стабильный, — пробормотал один из лаборантов, вглядываясь в экран, где колебались тонкие линии графиков. — Давление нормализуется. Переливание проходит без осложнений. — Неужели сработало? — Второй врач склонился над мониторами, а его губы дрогнули в нервной улыбке. — Уровень неотронов в крови девчонки растёт. — Это невероятно, — прошептала женщина с короткими чёрными волосами, стоявшая рядом. — Мы сделали это. Настоящий прорыв. Юнги чувствовал, как сердце сжимается в тисках ужаса. Он едва мог дышать, словно воздух вдруг стал вязким и тяжёлым, а стены лаборатории начали сдвигаться, медленно, неумолимо, загоняя его в ловушку. Чимин всё также лежал недвижимо. По его бледной руке струилась тонкая линия крови, соединяясь с трубками, что вели к телу его сестры. — Его кровь… — раздался шёпот одного из врачей, полный благоговения. — Ты видишь это? Она светится. — Неотроны… Но внезапно раздался оглушительный взрыв. Пол задрожал, стены содрогнулись, и на головы посыпались осколки стекла и куски бетона. Сирены взвыли, режа слух. Лампы замигали, прежде чем разом погаснуть, оставив лабораторию в зловещем полумраке, освещённом лишь аварийными красными огнями. — Что за чёрт?! — вскрикнул один из врачей, бросаясь к панели управления. — Охрана! Что там происходит?! Раздались крики, выстрелы, ещё один взрыв потряс здание, и в стене разверзлась огромная трещина, осыпая всех пылью и обломками. Юнги упал на колени, закашлявшись, отчаянно пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь плотную завесу дыма. Всё вокруг казалось хаосом — люди в панике метались по лаборатории, приборы искрились, а где-то вдалеке раздавался нарастающий топот. Когда дым начал рассеиваться, он увидел Вонён. Её лицо было залито кровью, мелкие осколки стекла впились в нежную кожу. Она дёргалась на столе, крича от боли и страха, сжав кулачки так сильно, что ногти врезались в ладони. В мгле хаоса и грохоте взрывов что-то дрогнуло в Чимине, пробиваясь сквозь плотный туман боли и забытья. Глухой звон заполнил его голову, тяжёлый, давящий, как будто тысячи колоколов разом ударили по его рассудку. Веки дёрнулись, медленно, с трудом приоткрываясь. Фиолетовые глаза широко распахнулись, зрачки резко сузились от вспышек света, прорезающих клубы дыма. Его взгляд был пустым, затуманенным, словно он не узнавал окружающий мир. Он медленно, почти механически, поднял дрожащую руку и сжал голову, пальцы впились в кожу, пытаясь заглушить оглушительный гул, что пронзал череп, отдаваясь резкой болью в висках. Всё казалось не настоящим. Не было ощущения времени, только вязкая пустота и отдалённые голоса, которые эхом отдавались в его сознании. Внезапно он почувствовал, как что-то сковывает его движение — неприятное натяжение в левой руке. Он опустил взгляд и увидел тонкую трубку, вонзившуюся в его вену. Кровь лениво текла по ней, исчезая в чужих машинах. Что-то внутри всколыхнулось, болезненное и чуждое, словно инстинкт, заставивший его действовать. Чимин не думал. Он просто сжал пальцы на игле и дёрнул её с такой силой, что металл, выскочив из его плоти, оставил за собой рваную рану. Горячая кровь тут же хлынула по коже, каплями стекая на холодный металл стола. Боль пронзила руку, но он не отреагировал, даже не вздрогнул. Ноги подкосились, тело потеряло равновесие, и он рухнул на пол, тяжело ударившись коленями и ладонями о разбросанные осколки стекла. Лезвия впились в кожу, оставляя тонкие алые порезы, но он не чувствовал их. Его пальцы дрожали, слабо цепляясь за холодный пол. Голова тяжело опустилась, подбородок почти касался груди, а дыхание рвалось из пересохших губ короткими, судорожными вдохами. Он медленно поднял лицо, пытаясь сфокусировать взгляд на окружающем хаосе. Всё было как в тумане — мигающие красные огни, разбросанные обломки, приглушённые крики… Но он не слышал их. Вонён едва дышала. Лёгкие сжимались от страха, тело ломило от боли, но она не обращала на это внимания. Через пелену слёз она увидела, как Чимин, её дорогой братик, наконец, очнулся. — Братик! — вскрикнула она, голос дрожал, срывался на хрип. — Братик, это я! Помоги мне! Пожалуйста! Она рванулась вперёд, но крепкие ремни, впившиеся в её запястья и лодыжки, не позволили ей двинуться ни на миллиметр. Она дёрнулась ещё раз, не обращая внимания на то, как кожа на запястьях рвалась в кровь, и закричала громче: — Братик! Но Чимин не слышал. Он двигался медленно, словно его тело больше не принадлежало ему. Его голова дёрнулась в сторону, лицо исказилось от боли, а пальцы дрожали, бессильно цепляясь за воздух. Он тяжело поднялся на ноги, шатаясь и едва удерживая равновесие. Вонён захлёбывалась в слезах, больно моргая покрасневшими от плача глазами. Осколки стекла впивались в её лицо, оставляя алые дорожки на бледной коже, но это было ничто по сравнению с той болью, что разрывала её сердце. — Почему ты не слышишь меня?.. — прошептала она, но тут же закричала вновь, из последних сил, истерически, отчаянно: — Братик, пожалуйста! Посмотри на меня! Он не слышал. Он не видел. Он не реагировал. Его шаги были медленные, нетвёрдые, но он шёл вперёд, словно кто-то невидимый тянул его за невидимые нити. Он даже не повернул головы в её сторону, не бросил ни единого взгляда. Вонён дёрнулась изо всех сил, натянув ремни до предела, отчего те ещё глубже врезались в плоть. Она металась на столе, извивалась, звала его, но всё было тщетно. Он уходил. Уходил, оставляя её одну. Её губы дрожали, а слёзы лились по щекам. — Братик… — сорвалось с её губ едва слышным шёпотом. Она видела его силуэт — знакомая синяя макушка, сгорбленные плечи, шаткая походка. Это был он… И в то же время нет. Чимин молча шагал вперёд, даже не обернувшись. «Пожалуйста… не бросай меня!» Именно в этот момент Юнги понял, за что Вонён его ненавидела. Чимин вышел из разбитой лаборатории, шатаясь, словно призрак, вырвавшийся из заточения. Его босые ноги, измученные, порезанные осколками и обломками, едва касались пола. Холодный воздух ночи обжигал лёгкие, но он почти не чувствовал этого. Всё тело было ватным, движения — медленные, словно он двигался сквозь вязкую тьму. Дождь. Он обрушился на него внезапно, как только он вышел на улицу. Холодные капли больно ударяли по коже, смывая с его лица грязь, кровь и пот. Чимин поднял голову вверх, зажмурившись от потока воды, и раскрыл рот, ловя капли пересохшими губами. Жажда прожигала горло, но ледяная влага лишь немного облегчала это чувство. Юнги наблюдал за ним издалека, его сердце бешено колотилось в груди. Он боялся дышать, боялся, что любое неверное движение нарушит этот зыбкий баланс между спасением и гибелью. Он не мог поверить своим глазам — Чимин действительно выбрался. Господь Бог, если он и существовал, точно вмешался в этот момент, подарив мальчику шанс на спасение. И всё же… Что-то было не так. Чимин двигался как загнанный зверь, ведомый лишь инстинктом, который приказывал ему бежать, пока ещё есть шанс. Его глаза, потускневшие, фиолетовые, безжизненные, смотрели в пустоту. Юнги сжал кулаки, сдерживая дрожь. Неужели он до сих пор под действием препаратов? Неужели они настолько глубоко проникли в его сознание, что он ничего не осознавал и не слышал? Или, может быть, это было что-то другое — защитный механизм, сработавший в последний момент, чтобы спасти его измученное тело?

Шаг. Ещё один. И вдруг Чимин пошатнулся. Его ноги подкосились, и он рухнул на мокрый асфальт, не издав ни звука. Лежал неподвижно, раскинув руки в стороны, позволяя дождю стекать по его побледневшему лицу, словно природа сама пыталась смыть с него всю ту боль, что довелось пережить. Юнги стоял, сжавшись в комок, боясь пошевелиться. Он наблюдал за этим сжимаясь от страха и боли, понимая, что даже спасение не стало облегчением. Оно лишь открыло новую пропасть, в которую Чимин уже успел шагнуть.

***

Мир вокруг Юнги вновь начал меняться. Всё закружилось в густом тумане, и он почувствовал, как его сознание уносится куда-то далеко, в глубины чужой памяти. Перед его глазами снова возник Чимин — но не тот обессиленный мальчишка, который едва сумел выбраться из лап «Генезиса», а другой. Такой же потерянный, но уже стоящий на ногах, бредущий по бесконечным улицам Криптос-сити. Дождь всё так же лил, как в тот день, когда он сбежал. Асфальт блестел под мутным светом неоновых вывесок, отражая синие блики с его волос. Тусклый свет не мог согреть его измождённое тело, которое всё ещё сотрясалось от слабости. Чимин брёл вперёд, шатаясь, словно пьяный, опираясь рукой о холодные стены тесных переулков. Он не знал, куда идёт. Идти было некуда. Ноги двигались сами по себе, будто пытались убежать от чего-то неведомого, но память упорно держала его на месте, словно невидимые оковы стягивали его разум. Ему было холодно. И больно. Голова раскалывалась от отголосков чего-то тёмного, мерзкого, запутавшегося в сознании. Он помнил, как его волокли по длинным коридорам. Как впивались в кожу иглы. Как холодные пальцы сжимали его руки, удерживая на металлическом столе. Ему казалось, что иглы всё ещё торчат в его венах, и он раз за разом сдёргивал руку, пытаясь избавиться от этого ощущения. Но самое страшное было даже не это. Воспоминания — смутные, размытые — всплывали медленно, как будто кто-то вытаскивал их из темноты по кусочкам. Он снова слышал крики. Чей-то тонкий, надрывный голос. Девочка. Она звала его… Нет, она кричала ему что-то важное. Но что? Он зажмурился, стиснув зубы, и прижался спиной к стене. Он широко распахнул глаза, дыхание сбилось. Да, она была там. Вспышки боли пронзили сознание, и перед глазами промелькнули её лицо, испуганные глаза, полные слёз. Её голос, умоляющий, кричащий. Она звала его. Она просила о помощи. А он… он оставил её. Свою сестру, которую поклялся защищать. — Нет… — прошептал Чимин, срываясь на хрип. Он обхватил голову руками, стиснув пальцы в волосах. — Нет, нет, нет! Чимин упал на колени прямо в грязную лужу, не замечая, как ледяная вода пропитывает его одежду. Он колотил кулаками по земле, задыхаясь от собственной ненависти. — Я оставил её… Я бросил её там! Как я мог? Чёрт… Чёрт! Он кричал, срываясь в хрип, и Юнги казалось, что вместе с этим криком разрывается само пространство вокруг них. Боль, гнев, отчаяние — всё смешалось в его голосе, словно буря, которая разрывает его изнутри. Юнги хотел закричать вместе с ним. Хотел броситься к нему, схватить за плечи и сказать, что это не его вина. Что он не мог поступить иначе. Но он не мог. Он был лишь наблюдателем. И это рвало его на части.

***

Дом стоял в тишине. Даже дождь за окнами перестал барабанить по крыше, уступив место густой, давящей тишине, которая окутала Чимина с головы до ног, как старый, протёртый саван. Воздух внутри был спёртым, будто время остановилось в тот день, когда он покинул это место. Когда он сделал шаг внутрь, половицы жалобно скрипнули под ногой, и Юнги почувствовал, как у него по спине пробежал холодок. Комнаты были пусты — не осталось ни мебели, ни личных вещей, словно кто-то намеренно стер всё, что могло бы напомнить о прежней жизни. И всё же хаос, царивший внутри, не исчез. Разбросанные по полу обломки, царапины на стенах, осколки стекла под ногами… Всё напоминало о том ужасном дне, когда его жизнь перевернулась. Чимин медленно шёл по коридору, кончиками пальцев касаясь облупившихся стен. Он остановился в гостиной. Здесь когда-то собиралась их семья. Здесь они смеялись. А потом… Его взгляд упал на ковёр. Тот самый, который когда-то был белоснежным. Теперь он был грязно-серым, испещрённым старыми, чёрными пятнами, похожими на засохшую кровь. Чимин замер. За день до своей кончины его отец просил заглянуть под ковер. Что именно имел ввиду его отец, Чимин не знал. До этого момента. Он опустился на колени, пальцы дрожали, когда он медленно откинул край ковра. Его сердце глухо стучало в ушах, а дыхание перехватило от странного предчувствия. И вдруг он увидел её. Маленькую, почти незаметную дверцу в полу. Юнги с изумлением смотрел на это, чувствуя, как по его коже пробежали мурашки. Тайник. Как он мог оставаться скрытым все эти годы? Что так отчаянно прятал его отец? Чимин потянулся к замку, но тот легко поддался. Словно всё это время кто-то ждал, что именно он однажды придёт сюда. Дверца скрипнула, открываясь, и из темноты на него посмотрело нечто холодное и металлическое. Меч. Длинное, изящное лезвие с гладкой, зеркальной поверхностью, которая даже спустя столько лет осталась безупречно чистой. Рукоять, обмотанная тёмной тканью, лежала так, будто ждала его прикосновения. Чимин осторожно вытянул меч из укрытия, ощущая его тяжесть в руках. Он знал этот меч. Видел его однажды, когда был ещё ребёнком. Это было оружие его матери. Воспоминания нахлынули внезапно. Он снова увидел её лицо — строгое, но тёплое, с мягкой улыбкой, полной любви. Чимин медленно провёл пальцем по лезвию, неосознанно. Острая боль вспыхнула в кончике, и капля крови упала на холодный металл. В тот же миг меч начал светиться. Фиолетовый свет пробежал по его длине, зажигаясь в рунах, вырезанных на лезвии. Внутри него что-то сдвинулось. Поток силы хлынул в его тело, заставляя сердце колотиться, а дыхание сбиться. Глаза вспыхнули ярким фиолетовым светом, отражаясь в зеркальной поверхности клинка. Это было прекрасно. И это было пугающе. Он чувствовал, как сила растекается по его венам, наполняя каждую клеточку тела. Его дыхание перехватило, а пальцы сжались на рукояти так сильно, что костяшки побелели. Теперь он знал. Он знал, зачем он здесь. Он был готов. — Этот мир… Этот гнилой, прогнивший мир, что пытался сломить меня... Его глаза вспыхнули ещё ярче, отражая свет от лезвия. Он сделал шаг вперёд, и каждый его шаг эхом разносился по пустому дому. — Я заставлю всех, кто причинил мне боль, молить о пощаде. — Его голос дрогнул, но не от слабости — от ненависти, которая переполняла каждое слово. — Генезис… они думают, что победили. Они думают, что сломили меня. Он поднял меч над головой, словно провозглашая свою судьбу самому небу. Фиолетовые искры пробежали по его руке, по коже, по венам. — Но они не понимают, что пробудили во мне. — Он сжал рукоять так сильно, что ногти впились в ладонь. — Я разрушу их. Один за другим. Я выжгу их до основания. Он опустил меч. — Этот мир запомнит моё имя. И склонится передо мной на коленях. Юнги замер. Его сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на этого пятнадцатилетнего мальчишку и не мог поверить своим глазам. Перед ним стоял не ребёнок, а тот самый Пак Чимин, которого он знал. Самый сильный. Самый опасный. Он видел его глаза — ледяные, бездонные. Глаза человека, который уже сделал свой выбор. И внезапно всё оборвалось. Яркий свет окутал его, заставив зажмуриться. Пустота снова поглотила его, и он остался один — с бешено стучащим сердцем и эхом чужих слов, которые не переставали звенеть у него в голове. Юнги стоял в глухой пустоте, чувствуя, как тишина давит на него со всех сторон. Сердце стучало глухо. Он медленно оглядывался, но не видел ничего — ни дверей, ни выхода, ни даже намёка на путь вперёд. Только он, пустота и… боль. Его грудь сдавило так, словно кто-то сжал её ледяной рукой. Всё, что он видел в воспоминаниях Чимина, словно впиталось в его собственную душу. Он чувствовал, как холод одиночества разъедает его изнутри, как беспомощность давит на плечи, превращая каждое движение в подвиг. Чимин потерял всё. И Юнги теперь понимал его жестокость. Его недоверие. Его желание больше никогда не казаться слабым. Вдруг в этой тишине послышался едва уловимый звук. Всхлип. Юнги вздрогнул и обернулся. Среди яркой пустоты он заметил маленький силуэт, который сидел, сжавшись в комок, и дрожал. Ребёнок прижал колени к груди, обхватив их тонкими руками, и тихо плакал. Юнги сразу понял, кто это. — Чимин… Мальчик выглядел совсем крохотным. Таким, каким он был в четыре года. Когда впервые потерял дорогого ему человека. Его плечики вздрагивали от сдерживаемых рыданий, а слабые всхлипы разносились по пустоте, будто эхо разбитой души. Юнги медленно двинулся вперёд. Его шаги не издавали звука, но с каждым шагом тяжесть в груди становилась всё сильнее. Боль этого ребёнка была невыносима. Он хотел её забрать. Хотел, чтобы Чимин больше никогда не чувствовал себя таким одиноким. Он опустился на колени рядом с ним. На мгновение замер, не решаясь прикоснуться, но затем осторожно протянул руки и накрыл мальчика своими объятиями. Его руки крепко, но бережно обняли хрупкие детские плечи, и Юнги прижался лбом к его синим, мягким волосам. — Всё хорошо… — прошептал он. — Ты больше не один. Мальчик вздрогнул, словно впервые ощутив тепло чьих-то рук. Юнги ещё крепче прижал его к себе, желая передать через это объятие всю свою нежность, всю свою поддержку. — Позволь мне забрать всю эту боль, — прошептал он, зарываясь пальцами в синие пряди. — Тебе больше не нужно справляться с этим в одиночку. Он чувствовал, как детское тельце перестаёт дрожать. Мальчик замер в его объятиях, а затем, медленно, почти неуверенно, сжал в кулачке ткань его одежды, словно цепляясь за последнюю надежду. И вдруг всхлипы стихли. Юнги затаил дыхание. Сердце стучало оглушительно. Он не знал, что произошло, но в этот момент он понял: он больше никогда не оставит его одного. Слёзы, которые он так долго держал в себе, наконец прорвались. Они текли медленно, одна за другой, горячие, но не обжигающие, а доставляющие облегчение. Он не сдерживал их. Пусть текут. Пусть унесут с собой всю боль, всё напряжение, всю тяжесть, что копилась в его сердце. Лёгкая улыбка тронула его губы. Такая тихая, почти незаметная, но полная искреннего счастья. Он не пытался сдержать это чувство. Просто позволил себе насладиться этим моментом. Каждый вздох теперь был лёгким. Каждое биение сердца отзывалось теплом. Юнги впервые за долгое время почувствовал свободу. Он закрыл глаза, позволяя тишине окутать их. Всё было хорошо. Всё наконец-то было хорошо. И теперь он знал, что больше не отпустит. И пусть весь мир рухнет, он будет рядом. Всегда.