Четыре

… это те узы, что год от года

только прочнее, раз нет развода.

И. Бродский «Памяти Т.Б.»

Прошлое — мертво,

его можно забыть…

С. Кинг «Кладбище домашних

животных»

***

В Ротков Лэйн вернулась с небольшой дорожной сумкой, собранной впопыхах: она боялась, что Донован передумает. Но за дни ожидания возвращения Бориса так и не удосужилась её разобрать: лишь вытаскивала требуемые вещи. Теперь вместе с осознанием, что ей придëтся задержаться в охотничьем домике надолго, пришла необходимость пересмотреть привезённое с собой. Недолго думая, Лэйн попросту вывернула всё содержимое сумки на пол своей комнаты. Сам факт того, что теперь у неё вновь, как много-много лет назад, есть собственная спальня, ощущался нереалистично, но бесконечно приятно. Пара свитеров, брюки, множество носков, у части из которых нет пар, нижнее белье, термокомплект, блокнот, куча ручек — с колпачками и без, что-то из косметических принадлежностей, два куска мыла, набор иголок, бутыль обеззараживающей жидкости, пакет с таблетками, походный слегка затупившийся нож, платок… Лэйн, как в забытьи, провела ладонью по ткани. Колючее яркое-красное творение неизвестной ткачихи, что явно пыталась подражать павловопосадским мастерам. Минут пять понадобилось Лэйн, чтобы вспомнить, откуда у неё эта вещь. «Как я могла забыть… Это подарок Дмитрия, ну, как подарок… Я его украла, а генерал разрешил оставить. Вроде, и не так давно всë было, но кажется сном…». По ткани расплылась капля воды, потом ещё одна и ещё. Запоздало, до Лэйн дошло: то были её слёзы. «Ты ведь жив, да? Просто уехал, Борис не стал бы мне врать, нет, нет, ему незачем. Ты уехал, вернулся в Оксфорд, забрав с собой «Книгу Апокалипсиса», и забыл непутëвую меня. Наверняка, вы найдете ещё одного криптографа, на мне свет клином не сошёлся… А моё место здесь, с Борисом, подле него… Так было предначертано… Нет, я это выбрала. Это моё проклятье, моё благословение». Плач постепенно перерастал в истерику. «Я знаю, Дмитрий, ты жив, жив. То было просто сном, мороком, наваждением. И Борис не погибал. Мëртвые не встают из своих могил, не ходят по земле как ни в чём не бывало… Вернее, ходят, конечно, я сама это видела, но от людей в них мало что есть. А Борис — человек, у него тëплое тело, ясный ум, твёрдый взгляд… Я же однажды потеряла три года своей жизни, вот и сейчас просто сознание помутилось, напутало, выдало кошмар за явь». Лэйн медленно раскачивалась, сидя на полу, прижав к груди мокрый от слез нелепо-цветастый платок. И вдруг: «Анна, Анна, ты никогда меня не простишь, да я и сама не прощу, не смогу, не смогу…. Я обрекла его на смерть, сама её возжелала… Убила его, убила, убила». Истерический плач перерос в стон и затих. Лэйн уснула прямо на полу посреди разбросанных вещей.

***

Лэйн не снились кошмары, ни в одну из ночей, хотя, засыпая, она ждала их. Ей вообще, окончательно и бесповоротно, перестали сниться сны — хоть какие-нибудь. Наверное, это было благом. Над Лэйн не возвышалась грозная тень Дмитрия — ни днëм, ни ночью. Не являлся его призрак, что смотрел с немым укором. Из Оксфорда не было никаких вестей. Будто этого самого Оксфорда, как и всего остального мира, и не существовало вовсе. У Бориса не горели красным или мëртвенным светом глаза, не появлялись когти, крылья, хвост и подобная им дрянь. На его теле не возникали шрамы и следы разложения. Он не проводил ночами кровавых ритуалов в подвале дома. Он был всё тем же Борисом, что Лэйн встретила некогда в лесу. В один из первых совместных дней в охотничьем домике Борис как бы невзначай сказал: — Я понимаю, насколько мало и плохо мы знаем друг друга. Но этот дом теперь и твой. Без каких бы то ни было обязательств с твоей стороны. Я никогда ничего не потребую… У тебя есть всё время мира, чтобы понять и решить, кем ты хочешь быть для меня, и я приму любой твой ответ. Говорю об этом прямо, да, наверное, это не очень по-джентльменски, но не хочу недомолвок. Около месяца Лэйн держалась, присматриваясь к Борису, то приближаясь, то отдаляясь, как кошка к своему новому хозяину, что подобрал её и пригрел у камина. А потом всё как-то естественно перетекло в очень близкие отношения. К обоюдному удовольствию. Борис до трепетности нежен с Лэйн, до пылкости страстен. Но иногда ей казалось, что всё происходящее — худшая из пыток. Лэйн чувствовала и знала: что-то не так, и всё вокруг — самая настоящая чертовщина. Но кроме ощущения на грани уверенности у неё не было ни единого подтверждения этому. Так жить было очень тревожно, ведь если найти причину страха, червоточину, то возможно размотать весь клубок страхов и успокоиться. А так… Впору было усомниться в своём душевном здоровье, хотя на адекватность Лэйн махнула рукой, ещё когда задумала воскресить Бориса… или когда ей это примерещилось.

***

Шло время. И однажды Лэйн поняла. Ни один светильник не горел, лишь в камине дотлевали угли, бросая слабые всполохи на предметы вокруг. В комнате стояли уже привычные сумерки. Она лежала перед ним на тахте. Абсолютно нагая телом. Абсолютно раскрытая душой. Сквозь пелену возбуждения пробивалось волнение. Он был полностью одет. Его взгляд — нечитаем, и дело было не в отсутствии ясного освещения: так может смотреть учёный на результат своего эксперимента или зоолог на диковинную зверушку. Холодно-изучающе, но с каким-то потаённым тягучим наслаждением. Лэйн была не способна понять, что скрывалось за синевой его странного взгляда. Невыносимо. Она поёжилась, закрыла глаза, приподнялась на локтях в спонтанно возникшем намерении сбежать, спрятаться от этого чужого ей Бориса. — Лэйн?.. Морок спал внезапно, как и возник. Всё точно так же, как и было секунду назад, но только взгляд Бориса совершенно иной — в нём уже привычная ей теплота и волнение, смешанное с недоумением, что явно пришло на место поволоке возбуждения. — Лэйн, я сделал что-то не так? Она быстро пришла в себя, но тягучее чувство тревоги осталось. Вновь откинулась на спину. «Неужели я уснула?» — Кажется, я немного… задремала. И мне привиделся кошмар, — она переплела их пальцы, ища поддержку. Легкое ответное пожатие. Тепло его руки. Борис в наигранном оскорблении изогнул бровь: — Знаешь ли, Лэйн, ты для меня первая во многих смыслах… И в этом теперь тоже: ни одна женщина ещё не засыпала во время секса со мной. — Наверное, ты просто слишком плохо стараешься сегодня, — с нарочитым вызовом, хотя она хотела, чтобы голос звучал скорее скучающе, чем так — почти надрывно. Лэйн не собиралась думать, сколько у Бориса было женщин. Да в плане секса — ей весьма плевать, а вот, скольких из них он любил, сколькими был искренне увлечён… Ещё меньше ей хотелось рефлексировать на тему привидевшегося. Тем более сейчас. — Но, если ты не в настроении, я могу и сама, — Лэйн жизненно необходимо переключиться, и чем раньше, тем лучше. Она отдернула руку, коснулась большим пальцем губ, слегка лизнула его, провела влажную дорожку по шее, кончиками пальцев прошлась по ключицам… — Тише, тише, Лэйн, — Борис остановил ласку, поймав и уложив её руку вдоль тела. — Я знаю, что тебе нужно. Лучше, чем ты сама, — и снова эта довольная полуулыбка. Да, Борису шло быть таким, чертовски шло. И Лэйн бы соврала, не признай этого. Но как же он её периодически раздражал: своей уверенностью в себе, своим всезнайством, долей самовлюбленности, снобизма… Правда ни одно из этих качеств никогда не было направлено против неё. Это льстило. Но все равно раздражало. Лэйн проглотила едкий ответ: любопытство и желание получить удовольствие было гораздо сильнее жажды бросить колкостью. И то обожание, что сквозило во взгляде Бориса… — Тебе понравится. — Докажи, — совсем смолчать она не могла. Борис невесомо поцеловал Лэйн в губы, но отстранился, не дав углубить поцелуй. Коснулся её коленей, погладил и побудил согнуть ноги, слегка их разведя. Лэйн послушалась. Он мягко дотронулся до щеки, словно благодаря за покорность, вторую ладонь положил на её живот, нежно оглаживая, словно успокаивая. Лэйн едва не замурчала от того, насколько у Бориса приятно-тёплые руки. От живота немного щекотным прикосновением поднялся к левой груди, приласкал её, нарочно избегая касаний к соску. Провел кончиками пальцев по ареоле, по ложбинке между грудей, вниз. И обратно — к другой груди. Борис пристально смотрел, но не на лицо Лэйн, а за рукой. С лёгкой улыбкой. Повторил все вновь. И вновь. Обнажённая Лэйн, пытавшаяся лежать смирно на спине, но уже с трудом контролирующая дыхание. Полностью одетый Борис, стоявший на коленях рядом с тахтой, словно какой-то жрец перед алтарём. С яркими глазами, в которых плескалось обещание удовольствия. Прохладный воздух, тёплая дразнящая рука. Практически бесконечно повторяющаяся ласка. Так мало и так много. — Как думаешь, — прошептал Борис, не прерывая своего занятия. — Если я очень постараюсь, ты смогла бы кончить только от ласк груди? Лэйн попыталась осознать вопрос. И ответить, а не начать умолять о большем: — Это невозможно, — последнее «о» больше напоминало стон, поэтому что в этот момент Борис наконец коснулся соска, резко зажал его между пальцами, слегка оттянул и отпустил. Невесомо огладил пальцем. — Поспорю с твоим утверждением, — и абсолютно пакостно улыбнулся. Раздражение подхлестнуло и без того неслабое возбуждение. «Да, давай поговорим про твоих шлюх, которые кончали от одного твоего голоса. Если ты продолжишь свои игры, я уложу тебя на лопатки, оседлаю и трахну. Хотя бы попробую это сделать». Видимо, эта по-детски ревнивая мысль отразилась на лице Лэйн, которая таки собралась её озвучить. Но не успела, громко охнув. Борис неожиданно сильно ущипнул её за сосок, а потом накрыл грудь большой тёплой ладонью. Сжал, успокаивая болезненное ощущение, быстро ставшее удовольствием. И снова ущипнул. Перешёл ко второй груди. Повторил. Едва способная соображать Лэйн почувствовала прикосновение пальцев к губам и сквозь шум бешено стучащего сердца с трудом различила почти приказ: — Оближи. Она разомкнула губы, чужие пальцы надавили на язык, мешая исполнить сказанное, а затем совершили несколько поступательных движений, задевая его корень. Лэйн в отместку их прикусила. И ту же дернулась от резкого шлепка по влажному лону. Вскрик с набитым ртом прозвучал приглушенно. — Оближи, а не укуси. Ещё раз. В этот раз Лэйн покорна и старательна. Влажные пальцы у чувствительной груди, а после — поток прохладного воздуха — Борис наклонился и подул — ощущались слишком остро. Лэйн застонала, выгнулась, лишь бы стать ближе, но Борис прервал ласку. Впору было заскулить. Лэйн, которая уже не могла терпеть, впилась ногтями в широкую спину Бориса, хотела притянуть того к себе, но, когда он не дал этого сделать, приподнялась сама. Жадно поцеловала, осоловело вылизывая его рот. И всё же заскулила, когда он прижал ладонь к клитору, проникая пальцами внутрь. Она тëрлась о подставленную руку, не смущаясь ни своей страсти, ни влажных пошлых звуков. Потянулась к члену в желании сжать его хотя бы сквозь ткань брюк, но была остановлена очередным шлепком. «Сука», — сфомулировалось в голове единственное чёткое слово. Пару минут, часов или вечность спустя — Лэйн абсолютно потерялась во времени — Борис, так и не дав кончить, резко отстранился и перевернул её, поставив на четвереньки. Она услышала шелест ткани и низкое, хриплое, от чего вздрогнула всем телом: — Что ж… В следующий раз. Хотела обернуться, но Борис не позволил, вдавив лицом в тахту и тут же войдя в неё. Сразу до конца. Начал двигаться, не давая возможности привыкнуть. Боль от резкого растяжения мешалась с наслаждением. До черноты перед глазами… Лэйн изогнулась, укусила угол не пойми откуда упавшей у самого лица подушки, но всë равно не смогла сдержать крик. Тело прошибло почти невыносимым удовольствием. Крик перешёл в стон и затих. И именно в эту секунду, максимального расслабления и абсолютной тишины, пришло осознание. Яркое, пугающее. Неуместное. От Бориса не пахло. Совершенно ничем. Нет, конечно, его одежда, его вещи несли на себе следы окружающих запахов, но у каждого человека есть свой естественный, и это столь привычно, что люди не всегда обращают на это внимание, отмечая чисто машинально. А у Бориса его не было. «Больше не было», — прошептало что-то внутри. А раньше, она ведь четко помнила, от Бориса пахло хвоей, мускусом и чем-то сладковато-горьким — до апокалипсиса она предположила бы, что у него такие духи, но после ни о каких духах уже и речи не было. Не то чтобы Лэйн принюхивалась, стоя порой слишком близко к нему… Ладно, принюхивалась. «Даже после секса, ничего, совершенно ничего. Он будто и не потеет вовсе. Разве что…». Лэйн осознала это и тут же оттолкнула от себя столь нелепую в тот миг мысль, но все же уловила её конец: «… разве что иногда, если сильно постараться, то можно различить едва-едва уловимый запах промерзшей земли. Земли, Лэйн». Но Лэйн сконцентрировалась исключительно на ощущении покалывания, эхо которого ещё расходилось по ступням: немного болезненно, но приятно. Будто зная об этом, Борис легонько поглаживал её ноги. Может, Лэйн ему когда-то и говорила, что после оргазма у неё порой слегка немеют ступни. Она не помнила. А мысль… «Я подумаю об этом потом, обязательно подумаю. Это же важно. Наверное, важно». Только вот это «потом» так никогда и не наступало. Похоже, в какой-то момент, пусть и не до конца осознанно, Лэйн выбрала отмахиваться от всего, что могло заставить её усомниться в выборе — быть с Борисом. И память, покорная служанка, смилостивившись над своей хозяйкой, стала ещё стремительнее стирать всё, что могло пошатнуть душевное равновесие. Всё, что могло помешать быть здесь и сейчас. Жизни надо было отдать должное: она подкидывала немало приятных моментов. Даже вечно стоявший на улице мороз всё больше и больше нравился Лэйн.

***

Щëки Бориса были раскрасневшимися от колючего мороза, на губах играла крайне довольная улыбка, а в глазах таилась хитреца. Он торопливо подошëл к Лэйн. Если бы она уже не любила его, то полюбила бы в эту самую секунду. Лишь когда он присел рядом и взял её руку в свою, она заметила, что в другой он держал небольшую коробочку. — Что в коробке? — без всяких вступлений, порой Лэйн была абсолютно по-детски нетерпелива. — Подарок, — в голосе Бориса слышалась гордость. «Наверное, сделал какое-нибудь украшение», — Лэйн неосознанно прикоснулась к колье, что не снимала практически никогда. Борис, заметив этот жест, с улыбкой покачал головой. — Ну? — Раньше ты была терпеливее. — Раньше мне на всë было плевать. Ладно, почти… Сейчас я другая, поэтому показывай, — Лэйн попыталась дотянутся до коробки самостоятельно, но попытки были тщетны. Борис выглядел неприлично довольным. Насладившись беспомощностью Лэйн, он жестом заправского фокусника открыл перед ней коробочку. — Это, — Лэйн порылась в памяти в поисках слова, — земляника? Утвердительный кивок вместо ответа. — Ягоды… — в голосе перемешаны радость и недоверие. Лэйн с трудом пыталась вспомнить, когда в последний раз их видела. Сглотнула слюну. — Боже, Лэйн, клянусь, ты смотришь на них с большим вожделением, чем на меня. — Извини уж, я давно их не пробовала, а вот тебя… — А вот меня что, родная? Но игривый настрой сбила мысль: — Но, Борис, как? Откуда? — До всех радостей апокалипсиса в Роткове было множество теплиц, где выращивалось практически всë, что можно вырастить. Это тоже идея моего деда, — Борис хмыкнул. — Помимо мистики он очень увлекался агрономией, что рождало миллионы шуток со стороны моего отца. Ну, и вот. Я инициировал восстановление одной из них. Не буду вдаваться в технические подробности, но, вроде, проект удачен. — Вот это да. Но… Так… Ты решил начать выращивать землянку вместо чего-то… — Действительно нужного? Я, конечно, тот ещё барин, но не настолько, — он делано виновато развел руками. — Земляники всего пара кустиков, у одной из жительниц, что участвует в уходе за растениями, нашлись семена. Я хотел сделать тебе сюрприз, поэтому ничего не говорил. — Это потрясающе. — Подожди, ты еще не попробовала. Хотелось одновременно и растянуть мгновение, и как можно быстрее положить ягоды в рот. Лэйн собралась уже что-то сказать, как вдруг её оглушило мыслью. Непрошеной, неуместной. «Теплица… Сколько времени могло занять её восстановление? Земляника… Мало того, что успел вырасти куст, так ещë и сформировались ягоды. Когда отряд был в Роткове ни о каких теплицах не было и речи. Может, конечно, мы просто про них не знали, но… Но сколько я уже здесь?» И тут девушка поняла, что совершенно не помнила, как вновь оказалась в Роткове. Она помнила, как она с отрядом впопыхах уезжала из города, хоть и не могла восстановить причин к этому. Но то, что было после отъезда, подернуто непроглядной пеленой. «Почему, почему я только сейчас об этом задумалась?» Лэйн съежилась как от боли. — Лэйн, что-то не так? — Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз ела землянику. Борис ей, конечно, не поверил. «Завтра, послезавтра… Я подумаю об этом когда угодно, только не сейчас». Она усердно отгоняла от себя мысли, что пытались своими противными щупальцами сжать сердце. Выдохнула. Куда важнее их сейчас то, что Борис взял первую ягодку и поднес к её губам. Она намеренно вместе с земляникой слегка прихватила кончики его пальцев. Насладилась тем, как от этого простого игривого жеста зрачки Бориса чуть расширились. Лэйн неторопливо жевала, смакуя. Ягоды кислили на языке и несмотря на их яркий цвет явно не доспели, но они казались ей самыми вкусными из тех, что она ела в жизни. И проглотив их, внезапно хихикнула. — Прости, глупая ассоциация в голову пришла. — Но, судя по всему, смешная? — Да… Ну, наверное, да. — Расскажи. Лэйн задумалась, повторила её про себя. — Знаешь, она больше не кажется мне смешной. — Я испортил все веселье? — Нет, просто… Ягоды, что ты принес, такие мелкие, но ярко-красные. Отчего-то подумалось, что они похожи на зернышки граната. Лэйн говорила слегка заторможено, пробирая слова. Борис её не торопил. — Знаешь же миф про Персефону? Она проглотила несколько зернышек граната и осталась с супругом в аду. Ротков ощущается так странно, словно он застыл в каком-то, ну, я не знаю, междумирье или вообще в иной реальности, чем весь остальной мир. И ты… — И я? Похож на Аида? — Борис приподнял бровь. Смотрелось это так забавно, что Лэйн не смогла сдержать смешок. — Пф, нет. Но тоже будто принадлежишь какому-то иному миру. И пытаешься сделать меня частью его. — Тебе нечего бояться. Во-первых, я никогда тебе не наврежу, — Лэйн одними губами произнесла тихое «верю», а он продолжил. — Во-вторых, Лэйн, в мифе зернышек было семь. Да, в каких-то источниках упоминается про три, но в любом случае, не четыре. — Это самый мощный аргумент из возможных. Знаешь, даже если мы мертвы и царствуем в аду, ледяном его центре, меня все устраивает. И думаю, мне пойдет корона. Борис нахмурился и покачал головой. — Разве нет? — Пожалуй, твой организм очень отвык от ягод. Крайне странно ты на них реагируешь. Больше не принесу. — Но я хочу ещë, — Лэйн состроила обиженный вид, за что Борис легонько щелкнул её по носу. — Как ребячливо. — Что, слишком стар я для такого жеста? Лэйн подумала, какая же у него красивая улыбка. — Нет, ты еще вполне ничего. Под тихий смех Бориса Лэйн села к нему на колени. В притворной задумчивости провела пальцем по груди. — Всë же нечестно, что тебе не досталось земляники. — И что же ты предлагаешь? — Борис, конечно, отлично понимал ход мыслей Лэйн, но такая игра была ему по душе. — Догадайся, — она встретилась с ним взглядом и изобразила самое невинное выражение лица из возможных. Борис смеялся и целовал, целовал, целовал Лэйн. В такие моменты все тяжёлые мысли куда-то улетучивались, и она была готова поклясться, что являлась самым счастливым человеком на всей планете. Но к сожалению, они не могли длиться вечно. Как и снегопад.

***

Иногда жители Роткова имели счастье наблюдать ставшее крайне редким явление: солнце, выглянувшее из-за туч. Робко, кратко. В такие дни радоваться бы, но сейчас Лэйн даже не обратила внимание на выглянувшее солнце. Она нарезала по спальне круги, занятая мучительным размышлением, где она могла забыть «Книгу Апокалипсиса». Борис, с тоской и тревогой смотревший на неё, пытался донести до её сознания простую вещь: они оставили еë в поместье, в городе. Лэйн не могла ему поверить. Она ощущала ложь. И шла на новый круг. На кровати валялся нелепо-цветастый платок, найденный Лэйн в самом углу шкафа под стопкой одежды. Удивление: кто мог его подарить, ведь уж точно не Борис, отличавшийся тонким вкусом, быстро сменилось непониманием, зачем она его когда-то спрятала, а потом и беспричинной тревогой. Следом возник и вопрос о книге… — Нет никаких причин для волнения, Лэйн. Завтра поедем в город, и ты убедишься во всем. — Почему не сегодня? — Ты же видела, — Борис спокоен и рассудителен. — На нашем единственном снегоходе в город поехал Иван. Вернëтся к вечеру. «Я могла бы дойти…», но пробормотала что-то вроде «угу» и едва не налетела на прикроватную тумбочку, пораженная внезапно вставшим перед ней вопросом. «Почему… почему собственно эта книга важна для меня?» Не на шутку встревоженный Борис поймал Лэйн за руку, приобнял за плечи. — Борис, я… — «Кажется, больна». — Задам очень странный вопрос. Эта книга… Почему я её переводила? Хватка на плечах стала чуть сильнее, точно Борис старался удержать Лэйн в реальности. — Родная, до всех катаклизмов тебе дали это задание, когда ты ещё работала на базе. Подробностей не знаю, да ты и не рассказывала никогда. — Да, да, — воспоминания расплывались. — Но после… После того, как база ушла под землю, ты решила, что твой долг — закончить перевод. — Отряд… Это как-то связано с отрядом. — Отряд был, — прозвучало безапелляционно. — Совсем небольшой. Приезжал проверить, как движется твоя работа. Ещё что-то искал на развалинах базы. И вернулся восвояси. Лэйн прошептала «да», уткнувшись Борису в грудь. Прошептала, но в ушах звенел выстрел, руки ощущали жёсткую шероховатость каната… Она помнила серые колючие глаза, полные боли и неверия. А на следующий день был снегопад, такой, что из окна охотничьего домика было не разглядеть стоящий рядом сарай. В Ротков Лэйн попала лишь пару дней спустя. Уже напрочь забыв о «Книге». И об отряде. И о платке, что Борис подхватил с её кровати и унёс. Ротков ощущался странно. Он будто бы застыл в своём собственном измерении, в своём собственном сне. Оторванный от всего остального мира. Нет-нет и закрадывалось сомнение, существует ли что-то, кроме этого города да бескрайне-глухих лесов вокруг. Даже последствия апокалипсиса пусть и ощущались, но не слишком ярко. Жители, не без вклада Бориса, порой чересчур деятельного теперь, весьма резко перестроили свою жизнь на новый лад. Даже удивительно, насколько резко… Или Лэйн это просто казалось. Лучший способ заглушить тревогу — занять себя чем-то. Лэйн взяла это правило на вооружение. Даже периодически помогала в теплицах, чем вызвало добродушное удивление у Бориса и комментарий из серии: «Ты и правда собираешься работать руками?». Лэйн собиралась. Трудившиеся в теплицах жители сначала косились на неё — не то недоверчиво, не то просто удивляясь — а потом привыкли. А в один из вечеров Лэйн заняла себя разборами библиотеки. Ею двигало любопытство, но в этот раз не столько в отношении старинных книг, сколько снимков членов семьи Романовых. Они хранились в одном из отсеков огромного деревянного шкафа в старых пыльных альбомах, вернее — валялись там в полном хаосе. Об этом она узнала случайно: как-то попросила Бориса дать ей книгу с историей Роткова и, пока он лазил за нею на верхнюю полку, обратила внимание на фотографии за стеклом шкафа, что стоял словно особняком от книжных стеллажей. К нему примыкала лишь высокая этажерка, снизу доверху заставленная книгами в темных с тускло-золотым тиснением переплетах. Лэйн подошла, присмотрелась: снимки лежали неровными стопками, будто сброшенные второпях, вперемешку с какими-то документами, а в самой глубине и на полках повыше виднелись корешки, как она предположила, альбомов. Подобный хаос удивил девушку, считавшую Бориса если и не педантом, то точно аккуратистом. Борис, вернувшись с книгой и угадав немой вопрос Лэйн, охотно пояснил: его отец как-то ездил в Петербург, где до бегства деда от культа проживали многие поколения Романовых, и смог тайно вывезти часть семейных реликвий и архива. Раньше все альбомы хранились в поместье, но после того, как-то было отдано отряду, спешно собраны и перенесены в библиотеку охотничьего домика. Разобрать их было как-то недосуг, да и Борис не рвался погружаться в воспоминания, которые могут быть ими навеяны. Дополнительная боль — не самое лучшее, что можно испытать. Между тем, снимков — самого разного качества и размера — было много. Один из предков Бориса увлекался фотографированием, на самой заре его появления, купил за баснословную сумму аппарат для съемки и кучу приспособлений к нему. И старался запечатлеть всех окружающих, даже если они пытались быть против. Его сын тоже унаследовал страсть к камере, но предпочитал создавать в основном пейзажи. Заметив непритворный интерес Лэйн, Борис был совершенно не против, чтобы она поразглядывала фотографии, а заодно, может, помогла бы придумать для них более достойный вариант хранения. Следующим же вечером, находясь в доме в гордом одиночестве, Лэйн поднялась в библиотеку. Распахнув створку шкафа, она решила начать со стопки явно самых старых фотографий — они хранились не в альбомах и не лежали отдельно, а были заботливо завернуты в хрусткую бумагу и перевязаны бечёвкой. Время бежало незаметно. С портретов на Лэйн взирали люди, принадлежавшие прошлым эпохам. «Все как на подбор … породистые. Всë же Борис слукавил, когда сказал, что его один или пару раз пра- дед фотографировал всех, кого видел: он явно был избирателен, предпочитая людей своего круга». На лицах некоторых была навек запечатлена тень испуга — они явно были непривычны к вспышкам камеры, а, может, дело в суеверии, на других — лишь надменность, что никаким страхом не выесть. Пара снимков выцвела до такой степени, что даже силуэты на них были еле различимы. Их Лэйн отложила в сторону: спросит потом у Бориса, стоит ли вообще такие хранить. Выглядело так, будто фотографировались призраки. Лэйн поднялась, разминая затёкшие от долгого сидения ноги и прошла в сторону шкафа за новой порцией фотографий. Она уже присмотрела самый толстый альбом — если её не подводила в этот раз память, Борис говорил, что в нëм — снимки природы и сельской жизни начала прошлого века, сделанные его прадедом. Нужная ей полка оказалась расположена выше, чем она рассчитывала, но идти за лестницей было слишком лень. Лэйн, встав на носочки, силилась кончиками пальцев подцепить корешок альбома. Удача была почти на её стороне, но в последний момент Лэйн качнуло немного в сторону, она оступилась и… Приземления на пол удалось избежать: она ухватилась за стеллаж, а вот удара по голове упавшей откуда-то сверху книгой — нет. Потирая ушибленный лоб, Лэйн наклонилась поднять книгу, что теперь открытая валялась на полу. И вздрогнула, поймав дежавю. Дыхание перехватило. Медленно она опустилась на корточки, стараясь вспомнить… В ту самую минуту поймать воспоминание казалось бесконечно важным, словно от этого могла зависеть чья-то жизнь. Страх медленно просачивался сквозь кожу. Лэйн казалось: ещё немного и она упадет в обморок. Пытаясь удержать уплывающее сознание, она невольно зацепилась взглядом за строки открытого разворота:

«… это те узы, что год от года

только прочнее, раз нет развода.

Слышишь, опять Персефоны голос?

Тонкий в руках ее вьется волос

жизни твоей, рассеченный Паркой.

То Персефона поет над прялкой

песню о верности вечной мужу;

только напев и плывет наружу…»

Обморок больше не грозил Лэйн, но страх заполнил всё внутри. Ещё немного и подстёгиваемый необъяснимым ужасом организм даст ей возможность вспомнить… Надо было лишь чуть-чуть потерпеть… Она попыталась удержать призрачное воспоминание, уже почти увидела библиотеку — но не ту, в которой находилась, и… Лэйн буквально подпрыгнула от резкого скрипа открывшейся двери. Словно застигнутый на месте преступления вор, торопливо подхватила книгу, подскочила и повернулась в сторону звука. — Мое появление настолько внезапно или просто вид грозен? — Борис начал шутливым тоном, но, заметив неподдельный ужас, ещë не угасший в глазах Лэйн, быстро переменился. — Лэйн, что-то произошло? Она попыталась совладать с голосом и почти с гордостью отметила отсутствие в нем дрожи: — Ты неожиданно вошел, — и даже попыталась пошутить. — А на меня тут книга напала. — И какая же посмела так с тобой поступить? Лэйн протянула ему томик. — Пыталась достать альбом, а она на меня свалилась. — Надеюсь, ты несильно ударилась? — Борис взял книгу под мышку, руками нежно обхватил щеки Лэйн и поцеловал сначала в лоб, потом — в губы. — Уже всё прошло, — она улыбнулась. На душе стало легче, щупальца страха перестали сжимать сердце. Будто у Бориса был дар исцеления — но не тела, а души. Борис переключил своё внимание на книгу, открыл форзац. Слегка нахмурился, но быстро расслабил лицо. — Забавно, что упала именно она. Это была любимая книга моего отца. Кажется, он знал половину стихов Бродского наизусть, если не больше. Мне так говорили, — слабая улыбка. Лэйн показалось, что Борис хотел добавить еще что-то, но предпочел промолчать. — И? — Лэйн всегда была любопытной. — И? — Борис скопировал интонацию Лэйн. — Ты явно хотел рассказать какую-то историю про отца. — Да, но она невеселая, а ты и так не в самом радужном расположении духа. Не хочу делать хуже. Поэтому… Но Лэйн не дослушала. — Дороги назад нет, Борис, я уже заинтригована, — она села на кресло у стеллажей, готовая внимать. — Сам виноват. — Это какой-то запрещенный прием, родная. И получил в ответ пожатие плечами. — Хорошо. Просто вспомнилось, что, — Борис чуть нахмурил брови и посмотрел в сторону окна. — По молодости мой отец, якобы, до помешательства полюбил одну девушку и, не спросив совета родителей, сделал ей предложение. Она была не то служкой при монастыре, не то горничной в гостинице — не вспомню уже, — поймав удивленный взгляд Лэйн, пояснил. — Да, в Роткове была гостиница. И весьма неплохая — но не в этом суть. Мой дед был категорически против подобного брака. В нем до конца жило осознание, что кровь и воспитание крайне важны… Ну, ты понимаешь, о чем я, — Борис снял с пальца фамильный перстень и принялся вертеть его. — Эта девушка скоропостижно скончалась, а причины остались неизвестными: не то ее убили, не то она покончила с собой, не то это был несчастный случай. Просто однажды на одном из озëр рыбаки нашли еë тело, запутавшееся в прибрежных водорослях. Было расследование, но представь, как оно проводилось много лет назад да еще и в такой глухомани. По каким-то одним им ведомым причинам священнослужители настаивали, что то было самоубийство… И в общем, на том и порешили. Как следствие, ее запретили хоронить на кладбище. Отец был безутешен. Дед, вроде как, даже всерьез опасался за его психическое здоровье. Но обошлось. Подробности мне неизвестны. Лэйн крайне неуютно, но не из жалости к отцу Бориса и неизвестной девушке. Она предчувствовала, что это ещë не вся история. И перстень… Перстень, с которым Борис не расставался и которым сейчас поигрывал, вдруг представился Лэйн чем-то крайне важным. Для неё. — Отец сам организовал похороны. Её могила — недалеко от кладбища, и на ней он распорядился поставить огромный памятник. Кажется, это самое большое надгробие во всех окрестностях — и память, и этакая издевка над священнослужителями, — Борис грустно усмехнулся. — И ещё он заказал выбить на нëм строчки одного из стихотворений Бродского. — Какие? — произнесла Лэйн немеющими губами. Еë резко бросило в озноб. — Тебе холодно? Лэйн, пойдем вниз, там разожжен камин. — Какие? — повторила Лэйн глухо. Борис, отложив сборник, опустился перед Лэйн на колени, заключил еë маленькие ладони в свои. — У тебя совсем ледяные руки, родная. — Какие строчки, Борис? — слова выталкивались из горла с трудом, будто его чем-то сдавило. — Не помню точно. Неужели это так важно? Сердце, без видимой на то причины, заколотилось у Лэйн в груди, дыхание стало неровным. «Ничего же не происходит… Нужно успокоиться, нужно просто дышать». — Да, да, важно, — наверное, еë слова звучали почти безумно, хоть и очень тихо. — Я могу постараться на днях дойти до еë могилы. Если, конечно, от нее что-то осталось, — Борис обеспокоенно рассматривал Лэйн, коснулся ее лба, словно проверяя температуру, погладил скулу. — Хотя, наверное, если я просмотрю сборник стихов, смогу вспомнить нужное, как только наткнусь на него. — Спасибо. «Ты даже не спросишь, почему мне так нужно это треклятое стихотворение?» — Прости, я и подумать не мог, что история так тебя взволнует. Пойдем в зал, ты совсем окоченела, — Борис помог Лэйн встать и повел прочь из библиотеки. На самом пороге задумчиво, будто сам себе, проговорил: — В нем точно было что-то про невесту и не то сравнение свадьбы и смерти, не то ещё что-то в этом духе. На удивление, Лэйн не почувствовала ни шока, ни нового приступа страха. Лишь замерла едва выйдя из библиотеки. В ту секунда она — точно мяч, из которого мгновенно выкачали весь воздух. Но его остатков хватило произнести, невпопад: — Я… Борис, я не помню дня своего рождения. В смысле даты, — признание вырвалось неожиданно легко. — Даже месяца… Лэйн поняла это пару дней назад, но боролась со страхом и всё ещё питала надежду, что это потерянное воспоминание вернётся: как могло быть иначе. Но внезапно — случайно ли или то было спровоцировано дежавю — пустоту внутри заполнило до ужаса простым осознанием: нет. И сейчас ей так нужна была поддержка. «Мои перепады настроения и проблемы с памятью говорят о чем-то, ну очень нехорошем… Не откажешься ли ты от меня, Борис, когда осознаешь, насколько я не в себе? Прошу…» Кажется, в её глазах заблестели слёзы. Борис ничего не ответил. Не пытался утешить пустыми словами, не выражал столь же бесполезное сочувствие, не обещал, что скоро всë непременно наладится. Не показывал своего волнения. Лишь подхватил Лэйн на руки и понёс в зал, ближе к ярко горящему камину. Знай она его чуть хуже, не обратила был внимание, что он прижимает её к себе слишком крепко, будто пытаясь поделиться частью своей силы. «Ты и правда не волнуешься? Борис… Ты что-то знаешь?» Покой вернулся к Лэйн, стоило ей прильнуть к Борису, ощутить его тепло, вслушаться в размеренный стук его сердца. Объятия этого мужчины имели практически магическое воздействие: она чувствовала себя в безопасности, она чувствовала себя так правильно. Она была дома. Борис опустился в кресло у камина, не выпуская Лэйн. И принялся слегка покачивать её на руках, мурлыча какую-то смутно знакомую мелодию. Оказалось, что у него напрочь отсутствовал музыкальный слух, но это ни капли не раздражало. Лэйн уютно умостилась на его коленях, спрятав лицо в изгиб шеи. Мужчина перестал напевать. Какое-то время они оба молчали, слушая лишь потрескивание дров да тиканье часов над камином. Борис, не мигая, смотрел на огонь. Потом, словно стряхнув наваждение, проговорил с задумчивой усмешкой: — В детские годы я был уверен, что лучшие люди рождаются на самом излете лета или с первыми осенними днями. Даже придумал для это обоснование, мол, уже не жарко, но ещё и не холодно, солнце тёплое, и подходит самое благодатное время — сбора урожая. Но причина, конечно же, была иной. Лэйн слегка разморило от жара камина и близости, поэтому она не сразу смогла произнести вдумчивое «ммм». — Я почти не знал своего деда, как и родителей, впрочем, — тон Бориса спокоен. — Но восторженные оды Любы о нём не могли не возыметь эффекта на детскую психику. А он родился первого сентября. Но время шло, и… В общем, про рождение лучших людей я больше так не думаю, но осень всë равно люблю всем сердцем. Надеюсь, когда-нибудь она наступит. — Было бы хорошо. Как и весна с летом, — Лэйн скрыла зевок в груди Бориса, сонно потерлась носом о его шею. И услышала тихий смех. — Кажется, кто-то успокоился. И этого кого-то пора укладывать в кровать. — Мне и тут хорошо. — Верю, но всë же настаиваю. — Ладно. Борис поднялся со своей хрупкой ношей и направился в спальню. Лэйн вновь не столько услышала, сколько почувствовала его смешок: — Забыл закончить мысль, надо же. Осень я люблю, но ближе всего мне зима, пусть сейчас она и чересчур затянулась. И мне отчего-то кажется, что я могу назвать день твоего рождения. Ты родилась в самый снежный и самый светлый праздник, в Рождество. Лэйн даже нашла в себе силы приоткрыть один глаз: — Похоже, ты меня плохо знаешь. — Похоже, ты о себе плохо думаешь, родная. Не то что б Лэйн так уж хотела спорить: — Рождество так Рождество. Но однажды я вспомню настоящую дату. И наверняка это окажется что-то типа Хэллоуина. — Глупышка. Рождество. И не 7 января, а 24 декабря. В ответ Борис был удостоен едва слышного вопросительного «хм». — Чтобы ты могла получить два подарка: отдельно на день рождения и на Рождество, в России его отмечают в январе. «Подарки — это хорошо. Да и какая теперь, практически после конца света, разница, кто и когда родился. Главное — мы живы», — подумала Лэйн удивительно ясно для своего состояния. Её опустили на кровать, и уже практически сквозь сон она промычала своё согласие. А зима всë продолжалась и продолжалась.

***

Лэйн даже удивлена, как охотничий домик да и все вокруг ещё не погребло под снежными заносами. Вряд ли только благодаря усилиям Бориса, который практически ежедневно посвящал героические пару часов освобождению дорожек вокруг. Ей казалось, ему нравился процесс, не зря же он отказывался от помощи её — допустим, это действительно смешно — и приходящих из города работников. Лэйн рассуждала об этом, пока лепила снеговика. Эта весьма ребячливая выходка крайне её забавляла: «Заодно и снег уберу». Она методично катала шары, представляя лицо Бориса, когда она покажет ему своё творение. Даже принялась напевать что-то себе под нос, любуясь белым на белом: своими новыми варежками на фоне снега. От создания произведения искусства её отвлекла внезапная находка прямо у левой ноги: едва припорошенная небольшая блестящая пластина. Видимо, до этого она лежала под сугробом и была освобождена стараниями Лэйн. Девушка наклонилась, чтобы рассмотреть предмет. Пара мгновений ушла на то, чтобы справиться с замешательством: на ладони лежал слегка покорёженный армейский жетон на порванной цепочке. Военных в округе не было, но он выглядел смутно знакомым. Она повертела находку. Определить, сколько она пролежала под сугробом представлялось невозможным. Во всяком случае, на глаз. На одной из сторон, помимо иных данных, было выбито «Павел» — имя ровным счётом ни о чем не говорившее. Как и всё остальное. Но тем не менее жетон вызвал странное ощущение. Лэйн за последнее время изрядно устала от призраков воспоминаний, скачков настроения и инородных мыслей: всё это ни к чему не вело, лишь вносило сумятицу в жизнь, поэтому медленно, но верно она училась игнорировать их. Лэйн глубоко вздохнула и… вскрикнула от боли. Она неосознанно, но с силой сжала жетон, острая грань которого впилась в кожу. С ладони сорвались и окрасили снег алым несколько капель крови. Лэйн как заворожённая глядела на испачканный кровью кусочек металла. «Моя ли это кровь… Словно… Я ведь знаю, чей это жетон, он… Он...» — Лэйн, с вами все в порядке? Я слышал крик… Мысль была утеряна. К горлу подступило раздражение по отношению к откуда ни возьмись появившемуся мужчине. «Иван, кажется, так тебя зовут? Так вот… Какого хрена ты здесь, Иван?» Но сделав над собой усилие, сформулировала иначе: — Всё в порядке, не стоит беспокоиться, Иван. — Вы уверены? Я могу чем-то помочь? — он явно заметил кровь на снегу, но не знал, как реагировать. «Да, оставить меня в покое». — Абсолютно. Я всего лишь слегка поранилась. Вскрикнула от неожиданности. Повисла тишина. Мужчина немного потоптался в задумчивости и удалился, буркнув под нос: — Хорошо, я тогда пойду, там ещё с крышей сарая работ невпроворот, чёртов снег. Лишь когда его силуэт скрылся из виду, Лэйн вздохнула с облегчением и собралась было вернуться к изучению жетона. Но вдруг поняла, что уже вечерело, что ветер стал злее, что замерзли ладони и ступни — именно так она объяснила себе спешное возвращение в охотничий домик. А не тем, что на самом деле внезапно остро ощутила чьё-то присутствие рядом с собой. Кого-то неживого, пугающего… Так остро, что захотелось бежать. Нет, то явно было не отродье и не заражённый. Нечто иное. Лэйн никогда не была трусихой, но этот мороз чужого взгляда пробирал до костей, пока она торопливо шла по дорожке. В домике жарко от ярко растопленного камина. Скинув шубку прямо на кресло, Лэйн приблизилась к огню: и согреться, и рассмотреть тускло мерцающий в неверном свете жетон. Она крутила его и так и этак, но ничего нового не смогла обнаружить. Со вздохом повернулась и едва не заорала от неожиданности: успел вернуться Борис. Вошёл абсолютно бесшумно и, склонив голову, с интересом смотрел на Лэйн. — Снова тебя пугаю, прости. — Как же тихо ты ходишь… Борис никак не прокомментировал. Из-за пляшущих по комнате теней на мгновение Лэйн показалось, что половина его лица обезображена шрамами. Стоило проморгаться, и видение исчезло. — Что это? — лёгким кивком он указал на предмет, лежавший в ладони. — Похоже, жетон. Вроде, подобные носят военные. — Где ты его нашла? «Допрос?» — вспыхнуло, но быстро потухло раздражение. «Это же Борис…». — Недалеко от сарая. Лежал под снегом. В голове оглушающе раздалось чужое, чуждое: «Нет, нет, не отдавай, не отдавай, не…». Лэйн непроизвольно сжала ладонь, вновь почувствовав, как в неё впился острый угол, покачнулась. Скривилась. Было неприятно, но не страшно. Фраза повторялась, повторялась, повторялась. Становилась тише, но не замолкала. «Когда же эти странности со мной прекратятся, клянусь, я больше не могу так». Борис, будто и не замечая перемены в Лэйн, спокойно проговорил: — Это, наверняка, потерял Тихон. Я спрошу, как увижу его. У Лэйн не было никаких оснований сомневаться в словах Бориса, но голос в голове никак не хотел угомониться. — Тут написано другое имя. Павел. — Если правильно помню, так звали его брата. Он был военным. Погиб пару лет назад, — и немного помолчав, добавил: — Весьма нелепо погиб. Зачем нужно было дополнение, Лэйн неясно. Как и то, почему от него сердце пропустило удар. Голос в голове звучал уже еле слышно. — Если Тихон подтвердит, что вещь его, я отдам. Борис с извиняющейся улыбкой протянул руку за жетоном. Лэйн колебалась, сама не понимая причин этого. — Лэйн, прошу. Зачем он тебе, родная? «Родная…» Как-то абсолютно безвольно Лэйн разжала ладонь. — Ты поранилась. — Всего лишь царапина, пройдет, — ответ почти шёпотом. Борис убрал находку во внутренний карман своего зимнего пальто. Тут же достал платок и обмотал его вокруг ладони Лэйн. Странный голос в голове тотчас смолк. Стало тихо. Приятно тихо. Вдох полной грудью. На душе у Лэйн без причин такая лёгкость, что захотелось счастливо рассмеяться. Словно вместе с жетоном она отдала нечто, тяготившее её — последнее, что лежало не осознанным грузом на сердце. Выдох. И снова вдох — кажется, самый сладкий в жизни. Лэйн по-детски счастливо заулыбалась. — Знаешь, а я слепила огромного снеговика. Хочешь посмотреть? Да, уже темнеет, но его сложно не разглядеть. Борис засмеялся и вдруг подхватил Лэйн на руки. Прижал к груди. И щекотно прошептал на ухо: — Конечно, хочу. Указывай дорогу. Быть может, Лэйн что-то напутала и неверно провела обряд. Откуда же ей, девочке, далекой от магии, было знать законы, созданные даже не богами, а чем-то высшим, предвечным, и непостижимые человеческим разумом. Быть может, она неверно сформулировала своё желание, когда надрывно шептала его только что вернувшемуся Борису. Не зря же мудрые люди говорят: бойтесь своих желаний и опасайтесь неточных фраз. Быть может, все прошло так, как должно было… Не столь это всё и важно теперь, ведь Лэйн не помнит ни про своё предназначение, ни про «Книгу», ни про отряд, ни про смерть Бориса, ни про судьбу Дмитрия, ни про проведенный обряд… Прошлого словно нет. В жизни Лэйн — лишь настоящее и четыре константы: Борис, Ротков, снег и она. Застывшие в своем собственном мире. Быть может, Лэйн счастлива?