В тишине

Человеческая память работает так странно: казалось бы, самое счастливое событие в жизни, а ты помнишь его обрывками, смазанными образами, помнишь даже скорее сам факт эмоций, что были и радость, и восторг, и удовольствие. Много чего было, а потом кто-то со смехом вспоминает, как тот самый гость из-за пятого стола читал тост, едва стоя на ногах у микрофона, а ты с удивлением понимаешь, что… не помнишь. Может, в туалет отходил? А в ответ, мол, ты чего, ты же буквально рядом с ним сидел. А иные дни ты почему-то запоминаешь до каких-то буквально абсурдных подробностей. Какой-нибудь самый обычный, вот прям рутинный, но спроси о нем, а ты расскажешь даже то, что ел и в какое время, на каком рукаве у тебя было пятно от соуса, какая пятка у тебя зачесалась. У Тэхёна тоже есть такой день. Его он почему-то всегда помнит до тех самых абсолютно абсурдных подробностей. Помнит, что утром сетовал на пятно на пальто — от кофе, оно противно размазалось прям на груди, а времени отстирывать его совсем не было. Спешил потому что. Только пятно на груди — последнее, о чем надо было переживать. Еще Тэхён помнит, что облака тогда на небе были совсем причудливые, как маленькие-маленькие волны, почти прозрачные. Помнит, что под ногами шуршали кленовые листья, сухие и смятые. Помнит холодное ограждение набережной и свои пальцы на ней. Те дрожали. Помнит выжженные кончики волос Чонгука, три серьги в ухе, обычные кольца. Он их обычно на удачу надевал. Его черное пальто казалось траурным, а взгляд совсем никак не удавалось поймать. День, который Тэхён, как бы сильно ни хотел, не может стереть из памяти. Возможно, это просто его наказание за какой-то ужасный грех, о котором Тэхён ни сном, ни духом. Тяжкий грех, оттого он до слез помнит, как противно забирался ветер под ворот пальто, как он щекотал выскользнувшие из ладони пальцы. Чонгук их сам тогда отпустил. Помнит, как прятал потом эти пальцы в карманах, позже — сжимал ими ледяное ограждение. Оно нужно, чтобы в реку не свалиться, та тогда была темная, волнующаяся, зазывающая. Ни кораблика. — Давай расстанемся. Обычная фраза. Два слова. Что на них нужно отвечать? Глупая фраза. Слово «давай» предполагает выбор, это предложение, от которого можно отказаться. «Расстанемся» убивает любую возможность выбирать. Разве можно на него ответить «нет»? Жестокие слова. Зачем предлагать, если изначально не собираешься давать выбор? Это дорога, у которой один единственный путь, просто способ скинуть с себя ответственность, чтобы потом говорить «это было обоюдное решение». Что не я его бросил, сказал не «хочу расстаться», а «давай». И такое же скупое «давай» прозвучало в ответ. Всегда ли это ответное «давай» действительно сказано по доброй воле? — Почему? Тяжело описать словами, что происходит в это мгновение в душе. Это «почему?» — классический ответ. Попытка оттянуть неизбежное. Отодвинуть жестокое «давай». Более жестоко лишь то, что Тэхён помнит каждую секунду того дня, будто прожил его только вчера. Помнит взгляд Чонгука — он многое сказал — еще до двух страшных слов. Тэхён не знал, что услышит, но в глазах Чонгука увидел. Что-то страшное увидел, оттого и кровь отлила от головы раньше, чем в нее прилетел контрольный выстрел. — Я больше не люблю тебя. Тэхён бы хотел никогда не слышать эти слова. Хотел бы закрыть уши за миг до того, как они сорвались с губ Чонгука, зажать их и крепко зажмуриться. Не слышать. Не запоминать. Они спустя года звучат все так же отчетливо, словно Тэхён тогда на этой набережной и остался. — Я не верю тебе. Потому что Тэхён все еще помнит. Глаза, говорят, никогда не лгут, и, наверное, поэтому Чонгук свой прятал, потому что знал, что у него — честный. Стаканчик отражал кофейную муть в его радужке и остывал на холодном ветру в крепко сжавших его пальцах. Хуже всего, наверное, это молчание. Тэхён и его помнит: это ужасное молчание, шелестом листьев откинувшее их друг от друга на километры. — Не молчи. Свой голос Тэхён тоже помнит: сорвавшийся, пустой. Он тогда сливался с шуршанием сухого клена под ногами, и хочется зажать руками себе уши ладонями еще сильнее и закричать, чтобы этой тишины не слышать. Не слышать, как громко молчит Чонгук, разглядывая кофейную гущу в своем стаканчике. Молчание — хуже всех слов, что он мог тогда сказать. — Не поступай так со мной. Тогда прозвучало много просьб — и все от Тэхёна. Он каждую помнит. Помнит, как срывался и дрожал голос, как бурно метался в волосах ветер. Помнит спину Чонгука и его острую линию понурившихся плеч. Шаги отдавались звоном в ушах, шумела река, в груди было пусто. Чонгук тогда оставил Тэхёна на набережной, и тот спустя шесть лет все еще на ней. Бывают такие места, в которые возвращаться просто не хочется, но ноги все равно раз за разом приводят именно туда. Приводят к продрогшей дорожке, засыпанной листьями даже спустя года, к разводам осени на ледяной ряби воды, под хмурое небо, ветром беснующееся над головой. Спустя шесть лет на набережной все та же тишина, скупое молчание, но такое громкое, что у Тэхёна шумит в ушах. Ладонь все еще бережно хранит шелест выскользнувших из нее пальцев, пальто — пятно от кофе, взгляд — колыхающиеся на ветру выжженные пряди волос. — Я тебя как-то обидел? Чонгук. Кто виноват? Возможно, все дело в том, что Тэхён просто так и не узнал ответ на ключевой вопрос. Что он сделал не так? Что должно произойти, чтобы прошли чувства? В какой момент их отношения заболели этой страшной болезнью? — Не молчи. Скажи мне. В тот момент горло уже сдавливает спазмами, а взгляд Чонгука все еще в стаканчике. Это тоже некий ответ, позиция, умный ход. Все действуют по-разному: кто-то захлебывается желчью, вываливая все, что скопилось в душе, кто-то извиняется, находит тысячу причин, а кто-то молчит. Ждет, наверное. Чего ждет? Когда Тэхён разозлится и уйдет первым? Когда скажет свое обреченное «давай»? Чонгук тогда его так и не дождался, раньше ушел. Тэхёну даже спустя года кажется, что просто убежал. От Тэхёна убежал. Кто виноват? Слышать его слова лучше, чем тишину. Тэхёну всегда нравилось его слушать, вслушиваться, именно слышать. Это не многим дано, а Тэхён Чонгука действительно всегда слышал. А в тот день, наверное, просто оглох. Молчание Чонгука тогда было слишком громким, чтобы поверить хотя бы одному его слову. Забавно то, что после этого дня в памяти лишь смазанные образы. Бессонные ночи сливаются в одну, хрустят под ногами банки от энергетиков, плачет пепел с сигарет, размываясь вместе с дождем по бетонному ограждению. Тэхён себя ими со всех сторон оградил, а душу оставил на той набережной. На всю жизнь запер. Сливаются в один большой длинный гудок тысячи звонков: в телефон, в дверь. Чонгук ему нигде не ответил. Чонгук действительно просто сбежал. Тэхён, стоя спустя шесть лет на проклятой набережной, понимает, что тоже тогда сбежал. Телом сбежал: билеты, самолеты, страна свободы и возможностей, а душа все там же. Ей о свободе даже не мечтать. Бывают такие события в жизни, что разделяют ее на до и после. У Тэхёна вот она разделилась на до и больше нет. Жизни нет. Ничего дальше нет, пустое ничего, приправленное возможностями, новыми знакомствами, билетами, самолетами. Тэхён все свои возможности просрал, все выкинул, и те разлетелись ворохом листьев, что теперь грустно мечутся под ногами. Спустя шесть лет здесь все так же тихо, холодно и бездушно. Кто виноват? Тогда этот вопрос Тэхён выдавливал из себя совсем без слез. Их, на удивление, не было. Только какое-то дикое, бесконечное и тихое отчаяние. У Тэхёна вся жизнь теперь с таким эффектом. Все самое страшное происходит в тишине, а она пугает его больше всего на свете. Страшно, когда молчит любимый человек. Страшно, когда эта тишина между вами становится пропастью. Страшно осознавать, что, что бы Тэхён ни говорил, жизнь все-таки продолжается. Что он как будто даже не имеет права так долго страдать, что вообще не имеет права страдать, что так тысячи людей расходятся и никто не умирает. Живи, Тэхён, и забудь ты уже эту глупую набережную. Вот в такие моменты хочется заорать. Нарушить эту жуткую тишину, наброситься на нее с кулаками и выбить уже ответы. Кто виноват? Самый главный. Почему? Как мягкая альтернатива. Как жить дальше? Самый пафосный. В любви такие речи часто звучат, а Чонгук таких никогда не говорил. Только если совсем скромное тихое и классические из трех слов. А Тэхён теперь пафосно вопрошает, как ему жить дальше. Глупый вопрос — живет же как-то, все это время жил. И снова хочется закричать. — Я не верю тебе. Наверное, Тэхён смог бы принять любую причину, кроме такой абсолютно идиотской. Сухой смешок срывается с губ. Чонгук даже расставание их нормально не продумал. Больше не любит? Что за бред? И все равно больно так, будто действительно правда. Страшно думать, что это и была правда. — Я тебя больше не люблю. По выстрелу на каждое слово прямо в грудь. У Тэхёна туда вся кровь прилила, вот он и остался лежать простреленный на этой набережной. Есть тысячи причин, почему люди могут расстаться, но Тэхён бы все-таки не поверил бы ни единой. По глупости бы не поверил. По глупости своего влюбленного сердца бы не поверил. Возможно, Чонгук это понимал, оттого и сбежал, да? У него спустя шесть лет все такая же абсолютно дурацкая прическа, кошмар парикмахера: выжженные кончики прядей, разлетающиеся на ветру. Еще у него новое пальто и три кольца в ухе на счастье. Будто его тоже на эту набережную назад во времени швырнуло. Тэхён моргает. Наверное, это мираж. Или просто его наказание. Чем-то же Тэхён Чонгука настолько сильно обидел, что он его оставил вот так: в густом, оглушающем молчании среди сухих листьев на холодном ветру. Этот ветер сейчас, как ровно шесть лет назад, заползает под пальто и сходит мурашками по плечам. Взгляд Чонгука не в стаканчике с кофе — прямой, внимательный. С каким-то безмолвным надломом, рябью пробежавшимся по радужке. Тэхён задыхается в тот момент, когда думает, что видит в Чонгуке себя. Ладони у него теплые или это просто Тэхён настолько продрог. Прикосновение кажется сухим, почти неуловимым, еще мгновение — и растворится, и хочется за ним потянуться, ухватиться ногами, руками и зубами, не отпускать. Не давать снова убежать. А ноги как назло намертво приклеиваются к земле, тело сковывает, даже не шевельнуться. Может, это просто взгляд Чонгука так влияет — он у него широко распахнутый, влажный, с густой черной тоской на дне зрачков. Губы судорожно хватают воздух, к голове приливает кровь, ее там с контрольного выстрела шесть лет назад не было, а сейчас аж ноги подкашиваются. Страшно то, что эту тишину между ними сейчас нарушать страшно. Тогда хотелось, а сейчас от страха, что стоит ее нарушить — и этот мираж растворится, кружится голова. — Что ты здесь делаешь? — у Чонгука хрипит голос. Тэхён с досадой понимает, что он и его не забыл. А ты? Почему ты вернулся? Зачем так смотришь? Чем я тебя обидел? За что? Как мне перестать любить тебя? — Почему? — выбирает самый мягкий вопрос из всех. Он с ним с криком на губах просыпается по ночам. Страшный вопрос. Бросается в эту тишину с головой и пытается разбить ее, врезается в нее с разбега, с таким оглушительном звоном, что даже Чонгук вздрагивает. Сглатывает, когда отстраняется. Когда отворачивается, будто от этого траектория полета его ужасных слов изменится и до Тэхёна уже не долетит. — Потому что любил тебя. В этом предложении тоже страшно все: любовь в контексте прошедшего времени, любовь в контексте расставания. Разве можно расстаться, потому что любил? А как перестать любить Тэхёну? Он чувствует, как к глазам подступают слезы. Догнали наконец-то. Опускает голову, разглядывая потемневшие от влаги трещины на асфальте. Новая деталь в бесконечной игровой локации. Дорога одна, прямая, и всегда приводит в одну точку. Замкнутый круг. Дурацкая набережная. Есть ли с нее вообще выход? Чонгук облокачивается на ограждение, пусто всматриваясь в беснующуюся рябь ледяной реки. Снова молчит. У Тэхёна опускаются плечи. Возможно, эту тишину между ними уже ничем не разбить. А стоило ли вообще на это надеяться? Первый шаг отзывается острой болью в висках, спазмом в горле. Это оно все пытается прорезать голос, прорваться им, удариться о плотные стенки этой жуткой тишины, разорвать ее, докричаться уже до Чонгука. Второй шаг идет рябью перед глазами. Такая есть на темнеющей поверхности воды, в серости облаков, растянувшихся по небу. Жизнь на самом деле есть, просто это Тэхён из раза в раз на эту набережную возвращался. Сам себя там оставлял, а Чонгук давно с нее ушел. Еще шесть лет назад ушел, а сейчас стоит тут, и это просто неисправность системы не более. Просто глупое уведомление, напоминающее о том, что пора бы уже свою жизнь уже продолжить. Третий вырывается хриплым вдохом из груди, а Чонгук остается за спиной. Навсегда все-таки там остается, потому что глупо пытаться починить то, что давно сломано. Потому что глупо задавать вопросы, на которые давать ответы никто не хочет. Потому что сама эта встреча — не более чем случайность, которая обрушилась Тэхёну на голову напоминанием: все закончилось шесть лет назад. Отпусти уже. Как же хочется обнять это «отпусти» и ни за что не отпускать. И Чонгука хочется обнять, но он остается за спиной и хмуро всматривается в ледяную рябь реки. Все, от чего там упорно бежалось целых шесть лет, догоняет на четвертый шаг, и сдержаться уже не получается. Хочется начать кричать, ругаться, прижать к стене и выбить правду, хочется истерить. Хочется делать все то, что не делалось тогда. Хочется вылить уже все, что плотно заталкивалось внутрь и закупоривалось в легких дымом сигарет. Тэхён оборачивается на пятый шаг и шумно тянет воздух носом в своей тишине. Его личная тишина стоит на расстоянии вытянутой руки, давно оторвала уже локти от ограждения, тоже прошла глупых четыре и замерла на пятом. За каждый год по одному, остался последний, и ноги прирастают к земле. Глаза холодит от ветра, и они мерзнут от остывших не пролившихся слез — у Чонгука тоже такие же, а еще губы красные. В тот роковой день они были белее снега, едва раскрывались, выдавая вместо слов шорохи, осенний шелест. У него рука вытянута, едва плеча не успела коснуться, и Тэхён переводит на нее обессиленный взгляд, потом такой же переводит на Чонгука. Ждет. Чего-то ждет, сам не знает чего. Наверное, когда тишина между ними все-таки достигнет своего апогея и лопнет. Так лопается в первую очередь терпение у Чонгука, и он поджимает губы, чуть заламывая брови, когда ладонь свою все-таки опускает. Не на плечо опускает — на локоть, чтобы потянуть за него на себя все в той же звенящей тишине, сделав свой шестой и последний, и этот жест громче всех слов, что он мог сказать. Тэхён теряет выдох, потом находит его у Чонгука в шее. Страшно пошевелиться. Страшно, что это все-таки просто проекция больного сознания. И хочется, чтобы не. Хочется, чтобы это действительно было явью: чтобы Чонгук зарывался пальцами в волосы на затылке, даже как-то судорожно, вымученно пряча лицо в рассыпающихся на ветру прядях, чтобы его ладонь давила между лопаток, сильнее стискивая в объятиях. Прощается? Опасная мысль. Чонгук тоже замирает, прижавшись носом виску, жадно дышит, и на каждый вдох Тэхёна сжимает его руками еще крепче, будто искренне боится, что это не просто вдох, а попытка отстраниться. Он даже и не пытается. Руки обхватывают поперек спины, тоже стискивают. Жадно стискивают, с тем самым диким, бесконечным и тихим отчаянием, а губы распахиваются, дышат. В легких впервые за шесть лет не сигаретный дым, а наконец-то воздух. Чистый воздух, и сердце бьется. Не просто бьется, а колотится, так сильно колотится, что звенит в ушах. Чонгук прижимается губами к виску, крепче сжимает руку в волосах, и Тэхён своей грудью чувствует как судорожно поднимается и опадает грудь напротив. Как сильно стучится в ней сердце. Хочется, чтобы все-таки это пальцы Чонгука оглаживали вспыхнувшие щеки, стирая все же пролившиеся слезы — Тэхён даже не понял, в какой момент — хочется, чтобы эти ладони притягивая к себе ближе, чтобы совсем перемешать дыхание, чтобы не было никаких километров — одни миллиметры. Столько всего хочется, а потом Чонгук разбивает между ними тишину, и в голове разливается кровь от осознания — не проекция. — И все еще люблю. Вот что он говорит спустя шесть лет. Потому что любил и все еще люблю, и ни в одном из этих слов нет ни единой причины, почему им действительно нужно было оказаться в тот день на набережной и замолчать на целых шесть лет. — Потому что больше всего на свете не хотел быть балластом, — продолжает шептать срывающимся голосом. — Хотел, чтобы ты исполнил все свои мечты, чтобы не оглядывался на меня. Чтобы не отказывался из-за меня. От его слов холодеют кончики пальцев. Становится даже до слез смешно в этот момент, но Чонгук смех с Тэхёном не разделяет, только выдыхает и тут же грустно хмурится. Возможно, хмурится потому, что понимает, что это ни черта не от смеха слезы. И что задыхается Тэхён тоже совсем не от смеха. Что ни черта смешного на самом деле в этой ситуации нет. — У меня только одна мечта была, — Тэхён шумно тянет воздух носом, сокрушенно качая головой, — состариться с тобой. И ты меня ее лишил, когда решил, что все остальное важнее, чем ты. Хочется откровенно послать его в это мгновение, но Тэхён не настолько идиот, чтобы свою отравленную мечту, когда она вновь замаячила на горизонте, отправлять пинком в ад. Чонгук, наверное, тоже страдал. У них же одна тишина на двоих была, и не просто так на стыке этих двух слов прячется антоним слову рай. Его нет в нежном «вдвоем», только лишь мягкое «дом», затерявшееся среди букв, но и его, и этого «вдвоем» Чонгук их своими руками лишил, а Тэхён не псих и идти против себя и своих чувств не будет. Возможно, это одно из проявлений эгоизма, кто знает. Этот эгоизм проявляется и в сжатых на плечах пальцах, когда Тэхён вскидывает мокрый взгляд, смаргивает слезы — пусть развеваются на ветру. Когда выливает на него наконец-то все свое за годы скопившиеся. — Я улетел, как ты и хотел. Как видишь, вернулся. Из-за тебя вернулся. Шесть лет прошло, представляешь, а я все равно вернулся, — даже как-то неверяще об этом рассказывает. — И я бы все отдал, чтобы в тот день ты просто со мной поговорил. Чтобы не принимал такие решения один. Чтобы не… — дрожаще выдыхает, — причинял столько боли. Чонгук придерживает за локти, будто точно знает, чувствует, что колени в этот момент подкашиваются, тоже не выдерживают этого абсурда. Собирает губами слезы с лица, шепчет в него же извинения вперемешку с оправданиями: — Мне было восемнадцать, — железобетонный аргумент. — Я не знал, чего хочу от жизни, даже не был уверен в том, что поступлю в университет, что найду работу, что устроюсь в жизни и смогу быть с тобой на равных, а не висеть балластом у тебя на шее, — делится самыми ужасными страхами, и Тэхён холодеет от осознания, что он обо всем этом не знал. — А еще у меня был ты. И больше всего на свете я хотел, чтобы ты не оставлял все, чего так упорно добивался, ради меня. Чтобы не оставался, — на выдохе. — Но ты бы остался. И ни черта бы об этом не пожалел. — Ты должен был со мной поговорить. Должен был сказать. Это касалось наших отношений, Чонгук. Чонгук улыбается даже как-то жутко. С какой-то рябью идущей по лицу болью, когда сокрушенно признается: — Ты не веришь в отношения на расстоянии. — С тобой я бы и в единорогов поверил, — отчаянное. — Поверил бы, — со смешком, — и остался бы. И сейчас останешься, по взгляду вижу, — горькое. — Я изначально не собирался никуда возвращаться, — Тэхён возмущенно хмурится, — я приехал сюда навсегда. К тебе приехал, — горькое. — После твоих слов, о том, что ты меня не любишь, все равно надеялся, представляешь? — А я себе запрещал, — Чонгук говорит это отстраненно. У него пальцы горячие, и Тэхён смутно ощущает их на своих щеках, мутно видит печальный залом бровей, поджатые и все еще почему-то нецелованные губы. Какая вообще уже разница, что почему и как, если главное, что до сих пор. Оба до сих пор. Не зря Тэхён не верил. Не зря надеялся. Это самое сладкое. — Ты жесток. Только и всего. Потому что и правда жесток. Потому что решил все за них, потому что сказал те ужасные слова, потому что оставил. Тэхён все бы в жизни пережил, а это нет. Однажды его просто нашли бы разбившимся на дне рекой разлившейся между ними на этой самой набережной тишины. — Прости, — целует уголок губ, — прости за те слова, — второй уголок губ. Тэхён цепляется пальцами за запястья Чонгука. Голова кружится, — если бы я только мог, я бы никогда их не произносил. Если бы… такое глупое «если бы». Любимая фраза жизни. Она точно была бы лучше, если бы… И у каждого это «если бы» свое, а Чонгука вот такое. Глупое, юное и безрассудное. — Прости, что молчал, что не рассказал тебе обо всем, что меня тревожило, прости, что просто бросил тебя и исчез. Сбежал. Мне было страшно. Мне так жаль. Конечно страшно. Тэхёну тоже было. Это просто возраст такой, когда многим страшно и всем по разным причинам. Ему тоже было страшно, а потом стало страшно вдвойне, потому что другая страна, новые возможности и никакого желания этими возможностями воспользоваться. — Просто поцелуй меня уже, — вымученное, — и больше не убегай. Я всю жизнь готов тебя ждать, если потребуется, — а это сокровенное, — но ты все равно больше не убегай. Не от меня. И не молчи. Никогда больше не молчи так, — голос срывается. — Не буду, — обещанием. И на набережной снова разливается тишина. Мягкая тишина, нежная. У этой тишины совсем теплые ладони и обветренные по осени губы. Еще у нее сбитое дыхание, мурашки касаний по коже, мягкий шелест листвы под ногами и щекочущие кожу пряди волос. У Чонгука на голове все еще страшный сон парикмахера, а у Тэхёна пятно на старом, завалявшимся в шкафу пальто. Так и не отстирал. У обоих груз сожалений о сказанном и несказанном за спиной, но они оба его просто сбрасывают в реку, а друг друга наконец-то целуют. На этой самой набережной целуют. Проклятая набережная. На ней теряются души, разбиваются сердца и иссякает любовь. На ней под молчанием хоронится все самое важное, истина — простая, до слез простая. Тэхён познает ее спустя шесть лет. И на вопрос кто виноват? Дает самый смехотворный ответ из всех возможных. Любовь. Она, оказывается, больше всех на свете любит скрывать истину.