Рим.

Жаркие струи воды заставляют нежную кожу Кэролайн плавиться, как податливый воск, тая в дымчатом пару. Звуки воды почти заглушают съедающие мысли. Мысли о возбуждении, которое покусывает каждый миллиметр обнаженной кожи. Боже, думается ей, когда за закрытыми веками из темноты собственного сознания выплывает образ Клауса, припудренный шикарностью атласа; его рубашка, свободно обнимающая тело, блестит на солнце. В черном он слишком превосходен. Две пуговицы небрежно расстёгнуты, оголяя небольшой кусок кожи ниже скульптурной шеи. Девушка трепетно проводит ладонью по области ключиц. Неосознанно. Мысли затягивают в тяжелый омут. Конечно, она постаралась обезопасить себя — выбрала два разных номера, разведенных по противоположным углам большого коридора отеля «Hassler Roma» и, очевидно, наврала Клаусу: «О, был ажиотаж, остальные номера заняты». Он почуял наглую ложь в секунду, но культурно смолчал и после забавно наблюдал за Кэролайн, когда ближе к позднему вечеру они заселялись почти в кромешной тишине. Форбс планировала, но не платила — еще один бонус к знакомству с богатым «стариком», который пережил уже несколько веков. Ловушка для сердцеедок, гоняющихся за крупным наследством. Клаус восседает в мягком кресле с высоким чеком (здесь всё чересчур завышено), любуясь изумительным открывавшимся видом. Половина луны игриво сверкает на темном огромном небосводе, очищенном от сомнительных тучных облаков. В руках бокал, наполненный свежей кровью. Сахарная. Итальянская. Он прислушивается, отодвигая бессмысленные разговоры за стеной, музыкальную задорность джаза с улиц и даже стоны страсти на этаже ниже; пытается сыскать единственный необходимый сейчас звук, плетущийся с другого конца — прерывистое дыхание Кэролайн. Вода бьет неистово. Вместе с сердцем. Ее сердцем. Он пригубливает напиток. Задерживается губами на прохладном стекле — задумывается, пытаясь представить «запретную» картину, разыгрываемую поодаль; темные штрихи растекаются на белоснежном холсте в гуляющих мыслях. Он слышит ее частные вздохи, но как же ему хочется вкусить чужие мысли, чтобы сыскать необходимые ответы. Хотя, правда ли он их желает получить? Форбс неожиданно заявилась на порог с коротким тезисом: «Мы едем в путешествие!». — Романтическое? — Дружеское. Да. Друзья так и делают. «Дружеский» поступок знатно шокирует и удивляет; вопросы жужжащим роем окутывают разум Клауса. И сейчас их сила обостряется. С каждым жадным глотком. Взглядом. И воспоминанием этого проклятого яркого платья. Его рук на талии, когда они на пару секунд окунались в танец под ритмику бродячих музыкантов. Рим — страна эмоций. Здесь неприлично их прятать. Мужчина плавился от упоительного аромата духов с апельсиновой ноткой; позволял себе иногда быть корыстным, неутолимым, скользя прикосновениями по обнаженным частям тела, приобнимая в посыле «когда я здесь бывал в прошлый раз…». Шутливо благодарил солнце за его особенную алчность. Но все же осторожничал — вечное ощущение моментального исчезновения зудело под венами. Она же упорхнет. Даже секунда не пройдет. И в этом особенный соблазн, играющий на нотах известного произведения «Красавица и чудовище». Мужчина осушает бокал. Звонко ставит его на стеклянную поверхность низкого столика, подрисовывая всем движениям повышенную резкость; встает с места, чуть мечется взглядом. Его слух улавливает девушку — она продолжает принимать водные процедуры. Спонтанность — одно из частых изысков поступков Клауса, поэтому сейчас он намеренно вышагивает к номеру Форбс — 707. Цифры упрямо смотрят на него, играясь бликами. Пальцы застревают в воздухе в миллиметре от двери. Мужчина решает заскочить за вином — будет хотя бы «повод». На первом этаже, в баре, отхватывает дорогую бутылку вина, честно платит картой, валяющейся в кармане брюк и возвращается, полный решимости. Ему осталось немного. Эта мысль никак не выползает. Теперь его грядущее вторжение не будет казаться таким наглым. Он стучит в дверь. Затем снова. Затем усиленно. Тишина. Только звуки воды. Что он ей скажет, когда она откроет дверь? Ничего. Просто поцелует ее. Но Кэролайн абсолютно не реагирует. Клаус легко толкает дверь — открыто. Плюс дорогих отелей — нескрипящие двери. Находка для маньяка. Но Клаус, который часто обогащался данным званием, прикидывает: Форбс же прекрасно слышит его. Чего же… Молчание — знак согласия? Мужчина проходит вперед, осторожно прикрывает двери, проскальзывая специальным ключом-картой по сенсору, горящему рядом; заходит глубже, ставит бутылку вина на обеденный стол, бросая мимолетный взгляд на дамскую сумочку. Волнение щиплет внутри — не нравится. У Клауса было столько женщин, и каждую он, право, любил по-своему. И в разных местах. Легче сказать, где не… Неважно. Но сейчас, может, воздействие приближающейся кончины оголяет провода чувственности, отчего давно потерянные, забытые, пропитые, поверженные, разбитые чувства кружат голову, опьяненную приближающим смрадным дыханием. Он словно пластилин в нежных руках Форбс. Хотя и раньше он не пересекал ее личные границы — никакого внушения; в прошлом, конечно, таком далеком, импульсивность выходила страстными укусами или едкими пререканиями, но после hot hybrid sex, свидетелями которого ненароком стали чуть ли не поваленные деревья, осталась эйфория услышанного, открытого, вырванного и искреннего желания — лакомый кусочек правды: что-то в сердце некогда недосягаемой Мисс Мистик Фоллс запылало. И как же чертовски было приятно получить её под соусом тотального признания. Истинное удовольствие охоты. — Если ты никогда не вернешься... — Обещаю. Даже не прошел век, как история изменила свое направление. — Встретимся на родительском собрании. Клаус ухмыляется собственным мыслям. Кажется, он снова погряз в прошлом, чуть потеряв счет времени, но удивительно, что Кэролайн продолжает прятаться в ванной. За дверью с тонкой прорезью из сумрачного стекла проглядывается оголенный силуэт. Мужчина подходит ближе. Касается нагретой ручки двери. Теплота лихорадит кожу. Слов в голове нет, едких замечаний — тоже; игривые заигрывания отошли от работы, желая укутаться в теплые сновидения. Майклсон сосредоточен лишь на том, как там, за преградой, которую несложно разрушить, звучит учащенное дыхание. И… Стоны?