Из пустоты и пепла

Отыскать Кощея в этот раз оказывается легче, чем в прошлый. Он будто и не прячется, то ли осознав настойчивость своего преследователя, то ли устав от постоянных игр в кошки-мышки, которые все равно заканчиваются смертью, его или Антона. — Рано или поздно ты сможешь, — говорит государыня Марья Моревна в последний раз, когда Антон, только-только вернувшийся с того света, трясущимися руками ощупывает лицо — новое, гладкое, без щетины и шрамов. — А пока — пытайся, богатырь. У него не получится скрывать свою смерть вечно. У Кощея, может, и не получится, хочется съязвить Антону, а вот он уже подошел к своему пределу. Антон молчит, глядя вслед уходящей статной фигуре — Марья Моревна каждый раз присутствует во время ритуала, чтобы узнать новости из первых рук. Мысли после смерти путаются, однако Антон искренне старается не упустить ни детали. У его путешествий в поисках Кощея обычно два итога: либо вести о том, где в очередной раз прячется некромант, либо подходящий к концу срок, отведенный на жизнь его оболочке. Хорошо, если Антон успевает встретить Кощея или даже сразиться с ним, но чаще всего он нелепо умирает, так ничего и не отыскав. Сказка про сундук, зайца, утку и яйцо давно на слуху у народа, но оттого ее никто не воспринимает всерьез: ни один маг не станет так подставляться. А Кощей не только сильный, но и достаточно умный, чтобы понимать, сколь опасно показывать уязвимость в мире, где каждый желает обрести такое же могущество. Однажды Марье Моревне уже удалось заточить его в двенадцать цепей, и только случайная удача в лице доброго, но наивного Ивана-царевича помогла ему выбраться. Второй раз может не повезти. Зеркало бесстрастно отражает новую оболочку: кажется, раньше он уже так выглядел. Короткий ежик выбеленных волос, настороженное лицо, тревожные светлые глаза. Антон пытается улыбнуться, но тут же отводит взгляд — зачем ему. Шрама поперек пустой глазницы, к которому он успел привыкнуть, у этого тела нет, за что Антон благодарен: два глаза все-таки лучше одного. Да и вид у прошлого воплощения был отталкивающий, постоянно приходилось упираться в людское недоверие. Сейчас лицо приятное и простое, это ему на руку. Привыкать к облику все равно не следует. Антон уже и не помнит, как выглядел в самом начале, до поисков Кощеевой смерти. Он давно перестал считать попытки: все его жизни, и прошлые, и настоящая, состояли сплошь из расспросов и долгих дней пути, неизменно заканчивающихся небытием и вкусом пепла. И все начинается заново: ритуал на пепелище, мертвая вода, живая вода, больно бьющееся сердце, поиски, расспросы, долгие дни пути. — Будь я на твоем месте, — в одно из прошлых воплощений говорит Дима, глядя, как Дуб тяжело ворочается в золотых цепях, вздыхая и охая от бессилия. — Будь я на твоем месте, давно бы нашел способ выкрасть у нее свою душу и сбежал. — И стал бы вторым Кощеем? — отзывается Антон, хмурясь на толстые морщинистые ветви, со смиренной тоской звенящие цепями. — Сомневаюсь, что ты стал бы некромантом, — хмыкает Дима и отворачивается от жутковатого зрелища. Иногда Антону кажется, что Дима прав. Не зря ему доверили сторожить Дуб и весь архив Лукоморья, хотя называться Ученым Котом он не спешит — только отмахивается. — Не начинай, а? — устало вздыхает он. — Хочешь, я тебя буду богатырем величать, приятно будет? Слыша от государыни такое обращение, Антон всякий раз испытывает смутное раздражение пополам с необъяснимой тревогой, и предпочитает избегать ситуаций, когда его можно было бы так назвать. Он глядит на Диму с укором, и тот пристыженно поджимает губы. — Ты бы спросил, почему всякий раз отправляют именно тебя, да еще в одиночку, — с напором произносит тот в их последнюю встречу, ловко карабкаясь по звенящим золотым цепям наверх, в зеленую подрагивающую крону. — Как будто у нее не сохранилось душ других вояк, ага. Дали бы уже тебе… — Упокоиться с миром? — иронично заканчивает за него Антон, запрокинув голову. — Так и сказал бы, что я тебе наскучил. Солнце слепит глаза, ветер приносит с моря запах водорослей и свободы. С другой стороны необъятного ствола доносится русалочье пение — у Кати хорошее настроение, голос нежный, звонкий, чистый, одно удовольствие слушать. Надо бы в следующий раз, если не умрет, не забыть привезти подарок — хоть у кого-то сохранится о нем добрая память, если на него вдруг пожалеют новую оболочку и живую воду. Рано или поздно неудачи Антона перевесят приносимую им пользу, и его перестанут возвращать. Не то чтобы это плохо. Антону становится невмоготу бежать по кругу и не иметь возможности выйти из него. Однако закончить он тоже пока не готов. Жить хорошо, даже если единственная его цель — извести самого сильного колдуна их времени, а шансы на успех при этом удручающе малы. — Типун тебе на язык, — сдавленно шипит из листвы Дима. — Антоха, ну какое «упокоиться с миром»? Согласись, что тебя используют и при этом не особо-то щадят. — А зачем меня щадить? — удивляется Антон. — Я же все равно вернусь. — Это не значит, что тебе не больно, — отрезает Дима после недолгой, но выразительной паузы. Сверху падает что-то маленькое и круглое — Антон быстро подставляет руку, ловко поймав перепутанный клубок ниток. В самой сердцевине он мерно светится красным. — Надо же, какая древность, — восхищается он, разглядывая фонящий магией артефакт. — А зачем мне?.. — Да вспомнил, что у меня в сундуке валяется, — отзывается Дима, с сосредоточенным лицом спускаясь на землю. Отмахнувшись от попытавшейся выколоть глаза ветки, он спрыгивает на примятую траву у корней Дуба и ласково похлопывает ладонью по растрескавшейся коре. — Давно хотел тебе отдать, да все забывал. Мало ли, вдруг сгодится. — Жалко, — сомневается Антон. — Он же пропадет, когда меня снова не станет. — Значит, такая у него судьба, — с неожиданной злостью говорит Дима. — Бери и не спорь. Клубочек действительно пригождается: когда Антон в своих поисках добирается до морского берега и садится прямо на черный песок, он выкатывается из кармана и деловито скачет в ближайшие кусты, оставив за собой толстую красную нитку. В той стороне располагалась деревенька, и Антон там уже был — прошел насквозь несколько десятков дворов, недружелюбно глядящих на улицу запертыми ставнями. Здесь, недалеко от острова Буяна, люди не такие открытые и улыбчивые, и ищущего приключений путника воспринимают как досадную неприятность. В чем-то Антон их понимает — мало кому соседство с землями некроманта будет приносить радость. И все же заговоренный клубок смело ныряет в переплетение веток орешника, туда, где скрывается едва заметная тропка. Уставший, но заинтригованный Антон тяжело поднимается на ноги, отряхивает штаны и плетется следом. Он уже знает, что близок к цели: что-то зовет его на Буян, обещая окончание очередного путешествия. Продираться сквозь кусты приходится недолго: совсем скоро он выбирается на уже знакомую деревенскую улицу, а светящаяся в темноте нить тянется к харчевне, возле которой и ждет клубок, весь в листьях и мелком мусоре. Подобрав его и отряхнув, Антон шагает внутрь. В чем-то древний артефакт прав: как говорили когда-то давно, утро вечера мудренее. Нет смысла рваться на остров прямо сейчас, когда закат уже отгорел. Ни одна вошедшая в летописи битва не начинается ночью. Да и Антон слишком устал, ему нужно отдохнуть. Обстановка в корчме небогатая: выскобленные деревянные столы, мерцающие колдовские фонари над ними, роспись на стенах, все как обычно — жар-птицы, золотые петушки, молочные реки с кисельными берегами. Ничего общего с богатым, раздольным и щедрым Лукоморьем, где заливные луга соседствуют с белокаменными городами, в которых дома пронзают крышами небо и светятся приветливыми огнями. Возле окна ужинает шумная компания, не обращающая на вошедшего никакого внимания, зато корчмарь, увидев Антона, тут же начинает суетиться. — Мне бы комнату, — вывалив на стол горсть серебра, устало просит Антон. Ни на что особо не надеясь, спрашивает про остров Буян и Кощея и получает неожиданное подтверждение, что цель совсем близко. — Зашел на днях — и свет разом погас, холодом потянуло, — понизив голос, хрипит корчмарь. — Здесь — и сам Кощей! Антон внимательно слушает, стараясь не пропустить ни слова. — А глаза — как у дохлой рыбы, — продолжает шептать корчмарь, уставившись с застывшим лицом в одну точку. — Взгляд страшный. Как зенки свои на меня поставил — все, думаю. Помирать мне. О том, какой у Кощея взгляд, Антон знает и так: виделись. И всякий раз глаза были одни и те же — светло-голубые, сосредоточенные и печальные, какая там дохлая рыба. Даже бился с ним словно нехотя. Или скорее Антон об него убивался, надеясь вместе с собой унести хотя бы одну из оболочек некроманта. Кто знает, вдруг у него их не так-то и много? А свою не жалко, все равно пропадет. — Дальше что? — разлепив сухие губы, ровно уточняет Антон. Корчмарь принимается переставлять с места на место пузатые бутыли с мутным и не вызывающим доверия содержимым. Антон с опаской следит за трясущимися руками. — Спросил: места есть? Я уж, грешным делом, думал отказать, да только страшно стало, — помедлив, признается он. — Как тут откажешь. Дал ему ключ. Он молча серебра оставил и пошел наверх. С тех пор эту комнату пустой держим. — Можно в ней переночевать? Расчет оказывается правильным: стоит зайти в спальню, которую занимал Кощей, как Антона тут же обволакивает мертвенным холодом. Антон ложится на кровать, закусывая губу оттого, как начинают ныть уставшие ноги, и вытягивается с тяжелым вздохом. Волшебный светильник мягко очерчивает скудную обстановку, отбрасывая на стены ломаные страшные тени. За закрытыми ставнями воют собаки и стрекочут сверчки, издали слышен рокот набегающих на песчаный берег волн. Антон не просто близок к цели, он в одном шаге от нее: Кощей невесть зачем раскидывает подсказки о своем местонахождении, словно желает быть найденным. Такое отношение и злит, и восхищает — настолько он уверен в себе и своих силах, что позволяет идущему по следу Антону приблизиться вплотную. Чужая холодная магия обволакивает и дышит в лицо. В сон Антон проваливается быстро, слыша в стрекоте ночных насекомых далекий зов, который вел его всю дорогу. На следующий день он отправляется на остров Буян. Среди бушующих злых волн почти не различить маленький пятачок безжизненной земли, из которой обличающим перстом грозит небу гладкий, словно отполированный черный камень. Механические крылья, любовно названные Антоном Сивкой и Буркой, позволяют плавно пойти на снижение. Когда ноги касаются сухой утоптанной земли, Антона накрывает странным чувством, что он здесь не впервые: переменчивый пейзаж отдается внутри неуместной тоской и тянущей болью. Он ведет плечами, и крылья с низким гулом складываются за спиной, а после и вовсе растворяются в воздухе, готовые раскрыться в любой момент. На первый взгляд на Буяне ничего нет — даже дуба, на котором, если верить молве, должен висеть сундук со смертью Кощея. Только высокий черный камень стоит незыблемой громадой, и что-то подсказывает, что именно ради него Антон и проделал весь этот путь. Он подходит ближе и кладет ладонь на гладкую, в светлых прожилках, поверхность, и та пульсирует теплом, словно живая. Антон не любит, когда его называют богатырем — в нем нет огромной физической силы и нечеловеческой выносливости. Все, что он имеет, — это развитую тренировками ловкость и внутреннее чутье. Марья Моревна утверждает, что Антону это и не нужно, а колдунов у них не жалуют, и это звучит странно, ведь она сама — могущественная ведьма. Антон нащупывает заточенную в кольцах силу, тянется к ней и собирает на кончиках пальцев. По камню змеится длинная трещина. Антон хмурится, прижимает к нему обе руки, и тот начинает дрожать. Холодный злой ветер треплет волосы и крадет дыхание, волны с оглушительным рокотом беснуются вокруг, а трещина ползет и ползет, расходясь широкой сетью, и в конце воздух заволакивает пыльным облаком. Когда пыль рассеивается, Антон подходит ближе, силясь рассмотреть, что скрывается среди нагромождения черных камней. Он ожидает увидеть нишу или углубление, возможно, скрытый ход, ведущий к порталу в логово Кощея, или сундук с зайцем — мало ли. Среди камней и пыли обнаруживается стеклянный ящик, и ничем иным, как гробом, он быть не может. Потому что внутри лежит человек со знакомым Антону красивым лицом. — Не убивай меня, добрый молодец, я тебе еще пригожусь, — притворно испуганным тонким голоском говорят из-за спины, и Антон хмыкает, продолжая разглядывать худое бледное лицо покойника. Потом хлопает ладонью по толстому стеклу, смахивает несколько мелких камешков и оборачивается, чтобы увидеть точную копию того, чье тело охранял разрушенный черный обелиск. — Настоящее? — интересуется он. — Первоначальное, — педантично поправляет Кощей, складывая за спиной руки. Он высокий, красивый и спокойный, больше похож на ученого, чем на колдуна, обманувшего Марью Моревну и похитившего ее душу. Встреть его Антон по дороге и не знай, кто это, — сразу бы проникся симпатией. Хотя кого он обманывает. — Каждое тело настоящее, — продолжает Кощей, подходя ближе. — И твое, кстати, тоже. Я рад, что теперь у тебя полный набор глаз, Антон. — Да какая разница, — пожимает плечами тот. — Давно тут стоишь? — С самого начала, — признается Кощей, глядя на него с любопытством. — На Буяне оповещающий контур, стоит появиться постороннему — и открывается портал. — Удобно, — кивает Антон и вновь косится на гроб. — Есть причина, по которой ты позволил мне это увидеть? — Есть, — хмыкает Кощей. — Подожди, нужно сделать кое-что. Антон терпеливо глядит, как худая прямая фигура наклоняется к стеклянному ящику. Проводит по прозрачной крышке незагорелой ладонью, а потом чуткие пальцы пробегают по незаметному боковому шву — и та сдвигается. — Не боишься? — не выдерживает Антон, с любопытством глядя, как Кощей начинает обшаривать одежду своего двойника. — Тебя? — коротко интересуется тот. — Мы слишком давно знакомы. На это ответить нечего, и Антон молча наблюдает за поисками, попутно с болезненным вниманием впитывая детали: непослушную длинную прядь, которую то и дело приходится заправлять за ухо, несколько родинок на щеке, лучики морщин у усталых глаз. Нельзя позволять себя обманывать, но именно это и хочется сделать сильнее всего: забыть, какое опасное чудовище стоит рядом. — Нашел, — удовлетворенно произносит чудовище и показывает Антону серебряное кольцо, от которого не веет ни плохим, ни хорошим. — Знаешь, я долго думал, как решить нашу с тобой проблему, а потом понял, что разгадка всегда была у меня под носом. Он задумчиво подбрасывает на ладони кольцо и зажимает его в кулаке, глядя на Антона снизу вверх — он немного ниже. Серьезный внимательный взгляд, приправленный теплом, вызывает смутное волнение. — У нас с тобой проблема? — хмыкает Антон. — Глупости. С государыней у тебя проблема, и она не решится, пока не вернешь украденное. — Ошибаешься, — ровным тоном возражает Кощей. — Ведь именно тебя она присылает каждый раз в качестве напоминания. Ты помнишь, сколько раз обращался пеплом у меня на глазах? Пока Антон хмурится, переваривая ответ, Кощей закрывает гроб и берет Антона за руку, вкладывая в ладонь кольцо: — Надень-ка. Затея брать что-то у врага глупая, но Антон некстати вспоминает слова Димы о том, что ему бы задуматься, почему из всех душ, находящихся в руках Марьи Моревны, именно его возвращают к жизни раз за разом — и не дают других поручений, кроме как отыскать Кощееву смерть. Тот продолжает держать его за руку, и что-то в этом кажется Антону привычным и знакомым. Кольцо холодное, но не мертвенно-ледяное, как можно было бы ожидать от артефакта, полученного из рук темного колдуна, а приятно-прохладное, словно глоток чистой воды в жаркий полдень. Испещренный незнакомыми символами тонкий ободок лежит в ладони, покалывая силой, и Антон медлит. — Что будет? — уточняет он спокойно. — Ничего ужасного, — обещает Кощей. — Веришь мне? — Нет, — улыбается Антон и надевает кольцо. Его не пронзает молния, но Антон необъяснимым образом вдруг становится целым, будто с каждым перерождением терял себя по кусочку, а сейчас утраченное вернулось на место. Пошатнувшись, он делает неуверенный шаг назад и попадает в руки Кощея — тот аккуратно обнимает его за плечи и заставляет сесть на гроб, придерживая, чтобы Антон не завалился на спину. В глазах двоится: он видит безжизненный Буян и уходящие за горизонт черные волны и одновременно с этим — себя в те годы, когда Кощей еще не был Кощеем, а он не являлся тем, кто искал его смерть. — Тише, тише, мой хороший, — слышит он успокаивающий мягкий голос. — Сейчас голова на место встанет. Вспомнил меня? А себя? Антон закрывает глаза, утыкаясь пылающим лбом в чужое острое плечо. От грубоватой ткани пахнет травами и холодом, но что-то в нем отзывается на это сочетание — должно быть, та часть, что жадно вспоминает, как когда-то звала Кощея Арсением и любовалась отточенными движениями красивых рук, творящих магию. На глаза наворачиваются слезы, и он судорожно втягивает носом воздух, не зная, как справиться с нахлынувшими чувствами. Позорище. К смерти привык, к перерождению привык, а от простых объятий и ласкового слова расплакался. Он не знает, как долго они сидят на стеклянном гробу посреди бушующей черной воды, но когда в голове проясняется, Арсений как ни в чем не бывало хмыкает: — А неплохо они воссоздали твой облик, а? — в его голосе причудливо смешивается одобрение и горечь. — Я чуть не решил, что с ума сошел, когда тебя увидел. Только волосы почему-то седые. Раньше русые были. Помнишь? Антон пробует пошевелиться, но Арсений сильнее сжимает объятия, а потом кладет подбородок ему на макушку и тяжело вздыхает. — Ну что, богатырь, — тянет он тепло. — Биться будем? — Да как-то надоело, — гундосо отзывается Антон, крепко вжатый в его грудь. Спина начинает ныть от неудобной позы. — И какой из меня богатырь. — А ты и не он, — брезгливо соглашается Арсений. — Дать магу такую слабую оболочку! Ты не представляешь... а, впрочем, ты-то представляешь. — Наверное, — тихо вздыхает Антон. — Пусти, я выпрямиться хочу. Его мгновенно освобождают, и Антон отсаживается, разглядывая бывшего врага с таким вниманием, словно никогда раньше не видел. Пока Антону морочили голову, убрав важную часть воспоминаний, он не смотрел на Кощея, как сейчас смотрит на Арсения. Тот беспокойно поджимает губы и хмурится: — Не нравится мне, как ты выглядишь. — Спасибо, — кисло улыбается Антон. — Другого облика не выдали — что родилось на пепелище, то и ношу. — Да я не о том, — отмахивается тот. — Выглядишь очень усталым. — А я правда устал, — признается Антон. — Очень устал. Он не уточняет, но Арсений и не спрашивает. Мало хорошего в том, чтобы оказаться в плену у колдуньи, потерять собственное тело и память, умирать, рассыпаясь в пепел, и рождаться заново. Ветер продолжает трепать волосы и хвататься за одежду, и Антон ежится. Заметив это, Арсений хлопает ладонями по коленям и поднимается. Протягивает руку: — Пойдем-ка домой. — Арсений, — мягко отзывается Антон. — Какое домой. Ты же не думаешь, что что-то и впрямь изменилось. У этого тела есть срок, а моя душа все еще у нее в руках. — А ты — в плену у меня, хотя бы сейчас, — отрезает тот, мгновенно жестко сжав губы. — Или не хочешь со мной?.. В его глазах быстро мелькает страх и печаль — если не знать, куда смотреть, можно и не заметить. Но Антон теперь знает, и потому — замечает. — Я хочу с тобой все, что угодно, — говорит он твердо. — Тогда пойдем, — настаивает Арсений. — Я вижу, ты замерз. И я тоже. — А гроб?.. Они отходят на несколько шагов, и Арсений небрежно машет рукой. Камни, валяющиеся рядом со стеклянным коробом, взвиваются в воздух и опускаются на прежнее место. — На какое-то время этого хватит, — нетерпеливо говорит Арсений. — Антон, пойдем. Я очень сильно хочу обнять тебя там, где меня не будет сносить ветер. Перемещение мгновенное: не успевает Антон напоследок оглядеть неприветливый Буян, как вокруг появляется жарко натопленная комната с камином, в котором весело пляшет крошечный живой огонек. Заметив, что его уединение грубо нарушили, огонек краснеет и превращается в маленького сердитого человечка. — А если я тут голый? — возмущенно интересуется он, сложив перед собой крепкие руки. — Арс, совесть-то имей! — Привет, Сережа, — улыбается Антон, протягивая ладонь. Огненный дух вздрагивает и мгновенно гаснет, а после недоверчиво выбирается из камина, увеличивается до обычного человеческого размера и шагает вперед, оставляя за собой черные от сажи следы. — Антон, — констатирует он непонятным голосом — то ли рад, то ли наоборот. Задуматься Антон не успевает, потому что Сережа врезается в него, крепко обняв обеими руками. — Антоха! — Ну вот, и кто тут говорил про совесть, — улыбается Арсений. Сережа отстраняется, сияя снизу вверх глазами, и по-доброму тычет кулак под ребра: — Вспомнил, паразит! Неужели эта тварь тебя отпустила? А как же?.. — Хватит, потом расспросишь, — нетерпеливо прерывает его Арсений. — Нам бы Антона накормить… — В баньке попарить да спать уложить? — усмехается Сережа, возвращаясь в камин. — Я тебе Баба Яга, что ли. Воду, так и быть, нагрею, а остальное давайте сами. Антону странно ходить по знакомому и одновременно незнакомому дому. Вопреки людской молве, страшный темный маг живет не в черном замке на границе с миром мертвых, а в уютном кармане в нигде — если не знаешь точное местоположение, никогда сюда не попадешь. Глупо было надеяться выследить Кощея в логове, и теперь Антон осознает это в полной мере — как и причину, по которой его использовали все эти годы. Он и впрямь был всего лишь болезненным напоминанием о потере. Дима всегда прав, не зря ему с самого начала не нравилась затея с поисками Кощеевой смерти. — Ну все, все, — суетится Арсений после еды и горячей ванны, и сейчас он меньше всего похож на могущественного колдуна. — Почему ты на меня так смотришь? Антон и не замечает, что все это время не отрывает от него взгляда, и сам себе с трудом признается, что боится: вдруг он закроет глаза, а Арсений растворится в воздухе, и окажется, что этого всего не было — ни Буяна, ни вернувшего память кольца, ни Сережи. А сам Антон в очередной раз очнется на пепелище с заходящимся сердцем и будет трясущимися руками вытирать слезы, потому что захочет остаться в небытии, где его жизнь не кажется такой пустой и страшной. — Хочу тебя поцеловать, — признается он честно. — Можно? Выражение лица у Арсения становится беспомощным. Он сводит брови и прикрывает глаза, после чего выпускает дрожащий выдох и первым тянется, обнимая Антона холодными руками. Тот жмурится, стараясь не выглядеть изголодавшейся псиной, и все равно не выдерживает: хватается за Арсения так крепко, что тот сдавленно охает. Одежда шуршит, и в звенящей тишине слышно только их сдвоенное громкое дыхание. — Можно? — тихо повторяет Антон. — Зачем спрашиваешь, — отзывается Арсений и принимается перебирать его короткие волосы. — Тебе можно все. Антон пользуется разрешением тут же: целует его, куда попадет, не разбирая — прохладную колючую щеку, затрепетавшее покрасневшее веко, морщинку между бровями, сухие обветренные губы. Арсений стоит неподвижно, позволяя делать все, что вздумается, а когда Антон отстраняется, ищуще заглядывая в глаза, притягивает к себе и целует сам, гораздо спокойнее, чем гасит лихорадочную спешку и страх куда-то не успеть. Язык тепло мажет по губам, и Антон улыбается, отстранившись. — Ну вот, — довольно хрипит Арсений. — А то я уже начал думать, что ты разучился. — Что? — Улыбаться. Ласковые руки прохладно обнимают лицо, большие пальцы гладят виски, и Антон сражается с собой, пытаясь дышать, а не судорожно и жадно втягивать воздух. Его постоянно преследует чувство, что это все у него вот-вот отнимут, и оттого внутри тянущей болью вспыхивает потребность запастись на будущее, хотя он-то наверняка знает, что это невозможно. И даже когда отнимут, он не поймет, чего лишился, — это в случае, если снова проснется на пепелище после ритуала, а не исчезнет насовсем. — Ну все, — отстраняется Арсений, ускользая из его рук. — Успеем еще. Незаметно он перемещает их в спальню — снова знакомо-незнакомую, как из прошлой жизни. В какой-то степени это правда, потому что Антон не сумеет подсчитать точно, сколько жизней назад она принадлежала ему. Им. Антон недовольно вздыхает и садится на мягко промявшуюся под весом его тела постель. Арсений снова начинает суетиться — зажигает для него волшебные огни, подбрасывая их с ладони к потолку, открывает и тут же захлопывает ставни на окне, наколдовывает ему несколько подушек и явно больше необходимого одеял. И говорит, не замолкая ни на минуту: — Сейчас тебе нужно хорошо выспаться. Потом мы обсудим, как вернуть тебя домой полностью. Я уже однажды сумел к ней подобраться… — И провисел в цепях сколько?.. — вклинивается в его рассуждения Антон. — Год? Он хмурится все сильнее, в то время как Арсений начинает лучиться заполошной, неестественной радостью — такой же поддельной, как доброта Марьи Моревны по отношению к Антону. — В этот раз все получится, у меня есть преимущество, — убежденно произносит он. — Понимаешь? Раньше у меня не было ее души, а теперь есть. — А еще раньше у тебя был я, — напоминает Антон с горечью. — И все равно не сумел помочь. — А еще раньше, — напористо повторяет Арсений, вдруг останавливаясь напротив и глядя в глаза. — А еще раньше ты меня не помнил. — Мы спать будем? — переводит тему Антон. Бесполезно пытаться отговорить Арсения от чего-то, когда он в таком лихорадочном настроении. Утро вечера мудренее — правы были древние, кем бы они ни являлись. Он забирается на постель с ногами и отползает к противоположному краю, смотрит на Арсения вопросительно — пойдет, нет? Тот тяжело вздыхает и весь словно сдувается, разом становясь всего лишь уставшим человеком. — Ты не против? — почему-то спрашивает он. Вместо ответа Антон сильнее откидывает одеяло и с намеком глядит на слишком свободную для него одного постель. Арсений опускает голову, мягко улыбаясь. — Я так давно... — начинает он и осекается. — Я тоже, — торопливо соглашается Антон. — Иди сюда? И Арсений идет — сначала быстро и неловко выворачивается из одежды, застревает ногами в штанах, ругается на шнуровку, тяжело вздыхает, когда Антон, присев перед ним, помогает распутать узлы. Потом скользит на место, где до этого лежал Антон, тянет его на себя, укладывая сверху, и обнимает руками и ногами, не позволяя сдвинуться. Опаляет дыханием пошедшую мурашками шею: — Я тебя обманул. — В чем? — усмехается Антон, притираясь бедрами к бедрам. Между телами становится жарко и влажно от испарины, и Арсений сдавленно шипит, вжимаясь в Антона горячим и твердым. — Обещал тебе отдых, а сам… Что «сам», он не договаривает, потому что Антон мокро целует его, жадно вылизывая рот изнутри. Арсений откликается, словно ждал все годы в разлуке именно этого, и потому обнимает еще крепче, суматошно гладит по спине и плечам, хватается за волосы на затылке Антона и сжимает, не позволяя отстраниться. Антон об этом и не думает, только жмется сильнее, раскачивается поверх Арсения, насколько позволяют объятия, и тот сдавленно мычит в его губы: — Это будет быстрее... чем хотелось бы. — И пусть, — шепчет Антон и начинает гореть весь, с головы до ног, целуя Арсения, гладя вспотевшую кожу и влажные волосы, любуясь сияющими счастливыми глазами. — Давай, не надо себя сдерживать. Арсений не отрывает от него взгляда и только округляет беспомощно губы, когда Антон исхитряется сунуть между ними руку. Его дыхание сбивается, а глаза стекленеют, и он такой красивый, что у Антона сердце разрывается от нежности. — Я так скучал по тебе, — не жалея его, шепчет Арсений, подается навстречу, хватается за него, до покраснения сжимает кожу, тянется к губам. — Так скучал. Ты и представить себе не можешь, как я… Он застывает под Антоном, мелко дрожа, и тот целует его, пока Арсений не затихает. — Я обязательно найду способ вернуть тебя домой, — после, когда не остается сил, шепчет Арсений в плечо Антону. — Веришь мне? Антону хочется ответить горько и правдиво, однако губы сами складываются в мягкое: — Да. А наутро отведенное ему время истекает, и Антон обращается пеплом раньше, чем Арсений успевает проснуться. Он выбирается из пустоты словно сквозь толщу воды — через сопротивление и боль в горящих легких. Страх, сковавший Антона в самый последний момент перед тем, как угасло сознание, вспыхивает внутри солнцем, заполняя собой все тело, и тут же затихает, сменяясь привычным смирением. Он делает первый свистящий вдох и сипло откашливает забивший глотку пепел. Трет лицо, жадно вдыхая воздух, и моргает в безмятежное синее небо. Против обыкновения, он все еще помнит и себя, и Арсения. Хочется верить, что что-то в этот раз пошло не так и проклятая колдунья не сумела отобрать у него самое ценное. — Антон? — слышится рядом взволнованное. — Антон! Антон со стоном перекатывается на бок, с бешено заколотившимся сердцем щуря глаза, — и видит приближающуюся знакомую фигуру в черном. Он зажмуривается, не веря, и его тут же накрывают хаотичные объятия — Арсений падает рядом, наверняка пачкая в пепле одежду, и хватается за него прохладными руками, словно пытаясь обнять сразу и целиком. — Антон, хороший мой, ну скажи что-нибудь, — с нарастающей в голосе паникой просит он. — Я же не мог ошибиться, ритуал прошел хорошо, ну же… — Арс... — Антон кашляет, прочищает горло и пробует снова. — Арсений. — Это я, я, — подтверждает тот. — Что помнишь? Болит что-нибудь? Как ты? Не верю, что получилось. Не представляешь, сколько душ освободил, пока твою отыскал. Антон медленно моргает, с опозданием соображая, что происходит: после смерти разум всегда немного перепутан, но не похоже, что ему все это снится — слишком настоящими ощущаются чужие нервные прикосновения. — Арсений, — снова повторяет он. Тот обнимает его лицо и целует, пачкаясь в пепле и саже. Антон вяло отстраняет его от себя и оглядывается: — А что?.. И замолкает: на пепелище, кроме них двоих, толпа народа. Часть — растерянные и голые, как и он сам, часть — угрюмые или взволнованные, помогающие первым. Лица сплошь незнакомые, и никто не смотрит на них двоих. Откуда-то издали слышится строгий четкий голос — кажется, это Дима. Антон переводит непонимающий взгляд на Арсения, и тот светло улыбается: — Потом расскажу. Ну как, чувствуешь себя целым? Он явно спрашивает о душе, занявшей свое законное место, однако Антон понимает его иначе. Он притягивает Арсения ближе, не до конца веря, что тот здесь и живой, и медленно кивает.