Заранее.

      Дыхание после пробежки от вокзала всё ещё не восстановилось, приятно побаливают ноги и сводит мышцы в теле. То ли предвкушение, то ли просто слишком сильно соскучился. Бабка в деревне внука изматывала всегда на износ. Приговаривала постоянно: «От жених вымахал, от зверюга». К чему были эти слова, если парень весь день проводил за вспахиванием поля и наколом дров — неизвестно. Сватала она его, правда, часто, то: «Ой, вона Сашка с соседней дороги приезжала, такая кобылица вымахала!», то: «Сходил бы баб Мане помог, и внучонку заодно её повидаешь». Зачем? Для Данилы тоже большой вопрос, ведь ни Сашка, ни внучонка баб Мани не привлекала его так сильно, как оставшийся в городе сокомандник. Ему, собственно, и были направлены сотни сообщений, на поимку интернета для которых Даня тратил по меньшей мере час. Но совершенно ни о чём не жалел, когда на короткое:             Вы             «Кис ну скниь сськи»       Желанное ему всё-таки скидывали. А ещё следом много злобных смайликов. Очень много… И с вокзала он едва ли не бегом бежал именно по причине того, что без злобно-зелёных глаз и кривоватой, но самой искренней улыбки дни кажутся непривычно длинными, а душу каждый раз трогает так, что даже такому идиоту, как Данила Мясоедов, приходит осознание — так люди любят. Любят примерно так же сильно, как Илья Грудинин любит пиво и показывать фак своему парню, выпрашивающего лишний раз покрутить задницей или наклониться так, чтобы ворот рубашки свободно свисал. Улыбка сама трогает губы, когда парень в предвкушении перед залом останавливается. Они ещё за несколько часов до отъезда Мясоедова из деревни договорились, что Илья раньше занятий придёт, принесёт форму и подождёт его там.       Вовнутрь забежать мимо охранника спящего не оставило никакого труда. Парень по коридору проскакивает торопливо, по сторонам толком не смотрит и лишь глазами вход в раздевалки ищет. Школа старшая ещё давно подписала разрешение с кумином на её использование, а потому никто вопросов не задавали, если парни раньше нужного приходили или просто внутри сидели, занятия пропуская. Тихо дверь раздевалки приоткрывая, внутрь голову просовывает, пытаясь сразу глазами парня своего уловить. Сначала замечает только вещи в привычном углу сваленные, а потом натыкается и на предмет своего воздыхания, посреди просторной раздевалки крутящегося. Брюнет спиной стоит, в окне что-то высматривая и головой покачивая в такт музыки в наушниках играющей. Мясоедов неторопливо полностью внутрь проскальзывает, не решаясь взгляда отвести. Илья стоит прямо напротив двери, из стороны в сторону покачивается, но, неожиданно остановившись, ноги на ширине плеч расставляет и приседать начинает, тихо-тихо, едва слышно считая. Ноги оголённые с носками белыми длинными что-то внутри постепенно ломают. Колени слегка подрагивающие словно на горло ему давят, перекрывая напрочь возможность беспроблемно вдыхать. Бёдра маняще округляются при каждом приседании. Футболка лишь слегка прикрывает лакомые места, а напряжённые упругие ягодицы и вовсе выбивают из груди остатки воздуха.       Был какой-то особенный шарм в том, как Илья двигается. В том, как выверяет каждое своё движение, даже если неосознанно. Спину распрямляет, плечи выравнивает, чуть прогибается в спине, как знает, что за ним наблюдают, и специально двигается так, чтобы это вызывало… Особенный отклик. Даня, сам того не осознавая, успел сорвать всю зажившую кожицу с губ. Ладони с силой сжимаются на наличниках с такой силой, что старое дерево плаксиво скрипит. Оголённая шея манит пульсирующей венкой и тонкими каплями пота, стекающими так соблазнительно по коже. К нему хочется прикоснуться. Сорваться с места как животное, напомнить ему все язвительные шутки и каждый показанный прямо посреди футбольного поля фак. Сорвать футболку, всего разукрасить мутно-тёмными метками, чтобы живого места не осталось, чтобы не спрятать было. Тяжёлый ком в горле неторопливо скатывается вниз, дёргается кадык. Илья, не останавливаясь, выполняет заданное самим же упражнение и только головой изредка покачивает в такт мелодии, едва слышно произнося слова текста. Хочется ближе, касаться, чувствовать. Хочется наконец-то показать, что вернулся. Всего сразу хочется, а ноги деревянные, словно ступором окольцевало, заковало в тяжёлые тиски и не хочет выпускать. В штанах становится слишком тесно, даже при условии, что спортивные. Возбуждённый член отзывается в низу живота напряжённым ожиданием. Кажется, ни одна девушка не могла так быстро возбудить, как на это способен всего-то приседающий в коротких шортах Илья.       Данила подкрадывается так осторожно и бесшумно, будто Илья не в наушниках, и в любой момент может обернуться, с укором смотря своими злобными большими глазами. Однако, вопреки всем опасениям, Коряков даже не думает оборачиваться, а близость к горячему телу манит лишь сильнее. Теперь заметна каждая напряжённая мышца, согнутые в локтях руки, прижатые к груди, расправляющиеся крылья лопаток. Глаза бегут по изгибу талии и замирают на ягодицах. Шальная мысль посещает голову всего на пару секунд, но Мясоедов успевает за неё уцепиться, всеми силами удерживая в голове. Замах руки кажется ему слишком большим, приходится чуть-чуть сократить расстояние, однако шлепок от этого вовсе не выходит более мягким, звонко ударяясь в стены короткой звуковой волной. Большая ладонь так и остаётся на пригретом месте, а подпрыгнувший на месте Илья, не успевая сообразить ровным счётом ничего, наотмашь бьёт локтем под дых. Почему-то в момент получения такого звучного и сочного шлепка ему казалось самой очевидной мыслью нахождение в раздевалке кого-то чужого, кого он вовсе здесь не ждал. Однако, поворачиваясь на сипящие болезненные стоны, с некоторой досадой отмечает, что зарядил вовсе не тому, кому хотелось бы. Даня потирает ушибленное пузо и хмурит брови злобно, словно вот-вот напасть собирается. Однако голос звучит спокойно, едва ли не плаксиво-обиженно:       — Бля кис ты чо, больно же, — Грудинин складывает руки на груди и смотрит без капли жалости. На болезненно тянущем месте удара очевидно ещё на пару часов останется красный след, а завтра место вообще имеет все шансы стать болезненным синяком, обещающим трепать нервы по меньшей мере неделю. Ни присесть, ни упражнение нормально не выполнить.       — Ты долбоёб? Хули пугаешь? — зло рычит парень на разгибающегося рыжего амбала и смотрит так, словно не стал рядом с ним казаться несправедливо мелким. Девчонки часто на эту Годзилу засматриваются, всеми причинными местами рядом вертят, на матчи ходят, даже зная, что в хер они им не упёрлись, да только проблема есть. И проблема эта сейчас обиженными глазами страдальческое выражение лица сверлит, принципиально не открывая сразу потаённые чувства и желания.       — А может это ты долбоёб? Хули сразу кидаешься? — рыжий толкает в плечо слишком сильно, явно не рассчитывая силу. Илью ведёт слегка в сторону, но он быстро реагирует. Нахальная улыбочка Мясоедова, чуть растрёпанная чёлка и готовность вцепиться в полноценную перепалку почему-то передаются Илье адреналиновым уколом, пробуждающим внутри какую-то странную игривость. Он резким выпадом двумя руками в грудную клетку отталкивает старшего, не замечая, как губы тянутся в подобии усмешки.       — Да без проблем, когда в следующий раз кто-то захочет отшлёпать меня со спины я не глядя прогнусь. Тебе набрать? Посмотришь, куколдяра, — Мясоедов сверкает глазами, одним рывком утягивает Илью к себе и прижимает к стенке так быстро и грубо, что брюнет ударяется головой и спиной, шипя от неожиданно пробившей тело боли. Дыхание окончательно сбивается, глаза немного плывут, а большие руки Дани, сжимающие бёдра, только сильнее разогревают кровь.       — Ты кого кукол… Колдяр… Сука, да отсоси, — грубо зажав щёки Ильи, старший впивается в его губы напористым, кусачим поцелуем. Коряков смеётся и мычит прямо в чужой рот. Обхватывает широкую шею татуированными пальцами и тянет к себе как можно ближе, стараясь не сбиваться с темпа и не отставать. Переплести язык и успеть выпутаться из пут чужого, пока не прокусили острыми зубами. Кожа губ ещё долго будет щипать, напоминая о несдержанности, но сейчас, пока старший в больших ладонях ягодицы сжимает, а брюнет постанывает нетерпеливо, думать об этом совсем не хочется.       Рыжий в губы хрипит несдержанно, в очередной раз губу прокусывает и ближе подходит, членом возбуждённым через ткань притираясь. Илья дрожит мелко, бёдрами навстречу подаётся, чтобы это чувство под рёбрами клокочущее стало ещё сильнее и ярче. Вздыхает тяжело, осознавая, что возбудился от простого напора и болезненного поцелуя. Парни одновременно бёдрами двигают, чтобы выпирающие стояки друг к другу притёрлись как можно ближе. Мясоедов, от губ отрываясь моментально, к шее припадает, едва ли удерживая себя от желания метки яркие оставлять. Кожу прокусывает и усмехается прямо в место укуса, чувствуя, как Грудинин плечо его пальцами цепкими как можно сильнее сжимает. Младший ещё не научился различать, где возбуждается от грубости, а где просто от того, что это близость с ним. Тупым, непробиваемым, любящим, верным, до хуя красивым и, что не менее важно, с большим хером, которым сейчас по бедру Ильи проезжается. Резкий разворот, и расстояние от стены увеличивается минимум на пару шагов. Грудинина к спине широкой прижимают, пока руки развязно по телу ползут. Правая бёдра неустанно сжимает и ближе жмёт, левая вовсе самовольно под футболкой тело давно знакомое исследует. Каждую родинку он на ощупь знает, каждый изгиб далеко не один раз изучил, ладонь грудь мягкую сжимает, пока Даня в улыбке почти опьянённой расплывается. Фетиши этого парня Илья правда никогда не поймёт, хотя и правда пару раз пытался.       — Ты эти шортики для меня напялил? Ты же такие не носишь, — хрипит низкий голос в самое ухо. Илья чувствует особенно остро, как по всему телу несдержанной волной бежит дрожь. Левая ладонь выскальзывает из-под ткани футболки и спускается к выпирающему на ткани шорт члену. Мокрое пятнышко на тёмной ткани расползается особенно быстро, выдавая небольшую, но слишком уж смущающую деталь — Грудинин без нижнего белья, только эти злополучные тёмные шорты с ярко-белыми звёздочкам и с одной стороны.       — С тебя пиво, — Мясоедов хрипло смеётся на ухо и прикусывает в очередной раз кожу на шее, как раз рядом с кадыком, мерно качнувшимся от такой неожиданно приятной манипуляции. Крупная ладонь рыжего обхватывает член через ткань слишком резко, вырывая из Ильи удивлённо высокий стон. Пальцы вцепляются в бёдра старшего, то ли пытаясь прижать его к себе поближе, то ли отстранить как можно дальше.       Ладонь большая по плоти скользит резкими толчками, выбивая из Грудинина плаксивые стоны каждый раз, когда кольцо пальцев замирает под чувствительной головкой, особенно медленно, словно испытующе, переходя эту грань. Илья закатывает глаза так сильно, что смог бы увидеть что-то прямо через затылок, но пока видеть совершенно точно ничего не хочет. Зато неописуемо сильно мечтает как можно больше почувствовать. Приоткрыв один глаз, наблюдает периферийным зрением, как Мясоедов самодовольно шею его засосами покрывает, положив огромный хуй на все их договорённости. К этому же хую и Илья, выгибаясь в спине, прижимается. Ягодицами елозит по шортам вздыбленным и притирается так близко, что ткань несомненно натрёт всё, что только можно. Предвкушение вот-вот достигнет грани, им как можно сильнее хочется всего сразу. Хочется сорвать эти ёбаные чёрные шорты, стащить командную рубашку и выебать прямо здесь, в стенку лицом вжимая. У Грудинина дрожат ноги, пока руки цепляются за чужую одежду. У Мясоедова в голове ни одной пристойной мысли и даже намёка на здравый рассудок. Даже если бы в раздевалку додумался кто-то пройти, это даже на чуть-чуть не поспособствовало тому, чтобы он прекратил или хотя бы отстранился.       Илье почему-то хочется откровенно признаться в том, что он соскучился, и многое бы отдал, чтобы прикосновений стало больше, а хрипловатый севший голос шептал как можно больше. Ближе, тише, в самое ухо, опаляя чувствительную раковину горячим дыханием. Когда всего год с лишним назад он согласился дать новому сокоманднику полапать свою грудь, и подумать не мог, что те странно-приятные ощущения дадут такие сильные корни. Грудинин начинал по нему слишком быстро и часто скучать. Расстраивался, когда не видел среди команды вечно растрёпанной рыжей шевелюры. Внимательно слушал, когда он рассказывал какие-то истории, по личным ощущениям взятые из сборника «тупые, но смешные случаи». Но в целом этот быдлятский образ, стиль общения, тупость в, казалось бы, самых банальных вещах и создавали того, к кому брюнет так сильно привязался. Уникального, пусть и тупого, красивого, пусть и для него одного, верного, как собака, пусть и замечена эта верность была исключительно с Грудининым. Отрицать он не будет, длительное время во всей этой затянувшейся истории главную роль играло исключительно пиво. И пусть он этого никогда не признает, но разрастающиеся цепкой паутиной чувства поглотили его ещё задолго до того, как Мясоедов решился проявлять ухаживания.       Ладони, до этого крепко вцепившиеся в бёдра рыжего, неожиданно резко меняют вектор направления и укладываются на очень очевидно выпирающий из ткани штанов член. Тонкие пальцы сжимают его цепко, но держат вовсе не так, как это делает Мясоедов. Едва сдержанный тяжёлый вздох в самое ухо для Ильи как похвала, доказательство, что он делает всё правильно, и останавливаться ни в коем случае нельзя. Данила, однако, даже резинку своих штанов оттянуть не даёт, резко свою из шорт партнёра выдёргивает и его самого в стенку вжимает. Большая широкая ладонь давит на прижатую голову, не причиняя боли, но фиксированно удерживая в одном положении. Илья и рад бы что-то сказать, но скопившееся внизу живота напряжение слишком сильно давит на мозг, не позволяя здраво оценивать свои мысли и думать о чём-то, кроме плотно прижавшегося к ягодицам парня. А тот, кажется, не только с реальностью связь утратил, но и вообще контроль над телом. Потому что на шаг отходит от стоящего перед ним парня и пригибается. В голове всё плывёт, напряжённые руки, словно ему и вовсе не принадлежащие, стискивают под пальцами ткань тёмных шорт на ягодицах. Илья успевает только непонимающе пискнуть, а Мясоедов без явного напряжения рвёт трещащую под пальцами ткань как раз по шву, проходящему меж ягодиц. Нужно остановить, предпринять хоть что-то, но Грудинов в таком шоке, что может только неподвижно замереть, чувствуя, как через открывшуюся дырку сильные пальцы повторяют движение и с тёмными трусами. Слава богу, хотя бы они не были новыми, и их было не так сильно жалко.       — Мясоедов, ты… — Илья попытался возмутиться хоть как-то. Отстраниться от стены и попробовать выпрямиться. Сделать хоть что-то, чтобы показать, что положение дел его не сказать чтобы идеально устраивает. Однако названный уже на колени опустился, упираясь ими в пол у кроссовок партнёра. Кожа на коленях точно будет отдаваться ему ноющей болью, а зажатый в новом положении возбуждённый орган лишь сильнее распаляет накатывающую страсть. Грудинин сам прижимается к стене щекой, когда чувствует, как, растягивая порванную ткань, острые зубы ягодицу прикусывают, кожу оттягивая.       Брюнет не знает, куда себя деть. То ли безумно хочет это огородное чучело жестоко покарать и наглядно показать, что могут сделать за такие выкрутасы. То ли ноги шире расставить и бёдрами назад податься посильнее. Как бы сильно ни хотелось первого, получается только второе. Данила только кожу мягкую на мягких половинках покусывает и сразу болезненные места зализывает, словно это могло бы помочь. Большие руки разводят ягодицы в стороны слишком неторопливо, словно смакуя этот момент как можно дольше. Наблюдая за тем, как кожа оголяется всё больше и больше, как нервно сжимается и разжимается розоватое колечко мышц. Два пальца в рот, слюны полный, запихивает и смазывает как можно лучше, чтобы, не дай бог, партнёру боли не причинить. Пока одной рукой ягодицу придерживает, второй сразу на пробу двумя толкается, громко сглатывая. Они редко заботились о растяжке заранее, предпочитая на скорую руку заниматься этим в процессе. Точно знать, что сколько понадобится для готовности, не наседать над собой заранее, а потому светлые глаза сейчас удивлённо расширяются. Два смазанных пальца в Илью входят особенно просто и свободно. Растянутые заранее стеночки сжимают их горячим кольцом, пульсируя от напряжения мышц. Несколько раз грубо толкнуться во всю длину под грудные стоны брюнета не занимает и десятка минут. Расширенные зрачки пристально следят за тем, как парень принимает бледные пальцы, скрывающиеся в горячем нутре. Хочется больше, быстрее. Вытаскивая и отстраняясь, он снова несколько секунд выжидает, а после добивает Илью грубоватым плевком в само отверстие. Слюна — как заменитель смазки.       — Мясо блять, ты совсем… А! — Грудинин не успевает договорить свою гневную речь, как поднявшийся рыжий одним глубоким толчком входит во всю длину. Несдержанный стон спадает с его рта над самым ухом. Илья не сдерживается совсем, выкрикивая что-то нечленораздельное в стенку. Большой член внутри ощущается слишком остро и ярко. Пусть и растянутые, Но совершенно точно отвыкшие стенки встречают такие размеры с небольшим трудом. Побаливает затянувшийся узел внизу живота, волнами удовольствия по телу прокатывается яркий удар крупной головки в простату. Мясоедов оплетает талию партнёра крепкой хваткой, чтобы прижать к себе ещё посильнее.       — Что говоришь, кис? — самодовольно хрипит на ухо старший и на пробу лишь слегка толкается бёдрами. Илья упирается руками в стену и запрокидывает голову, откидываясь на широкое плечо. Голова кружится, приятная лёгкость окутывает всё тело, а неторопливо оставленные на шее поцелуи выводят из себя. С ним так тяжело. То хочется прибить на ровном месте, то хочется кричать в голос, чтобы останавливался и не тормозил там, где это вовсе невозможно терпеть.       — Еби уже, блять, умник херо- — Грудинин выкрикнул бы снова от второго глубокого толчка, но Даня вовремя зажал ему рот ладонью. Ласкающее дыхание на шее, рвущиеся из груди громкие звуки, закатанные глаза, улетающие тьмой зрачка куда-то за орбиты радужки. Пальцы трясутся, цепляясь в руку партнёра, дрожат слегка ноги, зато спина как-то сама собой выгибается так идеально, что угол проникновения начинает чувствоваться ещё приятнее.       Илья обожает с ним трахаться. Потому что Даня, что для парня было огромным удивлением, умеет понимать, когда надо именно трахать, а когда нужно заниматься любовью. Несмотря на его внешне очевидную тупость, он очень остро реагирует на любые изменения. Заботится о партнёре даже в такие моменты. Придерживая округлое бедро, двигает собственными, чтобы не напрягать затекающие мышцы Грудинина. То полностью выходит из податливого тела, то входит так глубоко и резко, чтобы задеть чувствительную простату и дотянуться до самых желанных мест. Толчки грубые, резкие, глубокие. Темп нарастает слишком быстро и стремительно, Илья закатывает глаза всё дальше, приподнимается на носочки, стремясь удержаться на ногах. Хочется то ли отстраниться как можно дальше, слезть с распирающего изнутри члена, то ли просто быть ближе, чувствовать его особенно сильно. Руки Мясоедова оплетают поперёк талии как раз в момент, когда брюнет опустил глаза. Почему-то контраст кожи, размеров и слишком очевидно подступающего к пику удовольствия хочется завыть. Вновь откидывая голову, парень заводит руку на голову партнёра и сжимает отросшие рыжие пряди, заставляя надрывно захрипеть на ухо.       Напряжение нарастает с каждым толчком всё больше и больше. Илья дрожит почти всем телом, даже не задумываясь о том, чтобы вновь к себе прикоснуться. В целом, Мясоедову хватает мозгов, чтобы сделать это самому. Широкий орган начинает пульсировать где-то глубоко внутри, большая ладонь скользит по собственному члену слишком быстро и часто, доводя и без того сбитое дыхание до критического уровня. Дышать носом слишком шумно, но подкатывающий оргазм такой яркий и долгожданный, что оба решают не сдерживаться. Рука, зажимающая брюнету рот, порядком вспотела от всех манипуляций, но сжалась ещё сильнее, когда толчки стали более обрывистыми и тяжёлыми. Кончают почти одновременно. Мясоедов — внутрь, Илья — на стену, к которой был прижат, и частично в кулак. Дрожь во всём теле слишком очевидная и яркая, лёгкие горят от недостатка воздуха. Шорты взмокли от прошедших манипуляций, сперма тонкой струйкой стекает по ягодицам из растраханной дырочки. Мясоедов, наблюдая за этой картиной, всё же не сдерживается от своего любимого действия. Наотмашь шлёпает по ягодице, вырывая из вздрогнувшего Ильи звонкий, плаксивый выкрик.

Позднее

      Грудинин раздражённо вырывает из чужих рук кофту. Хмурится и завязывает её на бёдрах, руками ощупывая, прикрывает ли она всё, что нужно. В порыве страсти главным возмущением, пожалуй, было: «Какого хуя?», сейчас, когда нужно идти хотя бы домой, не то что на тренировку, встаёт вопрос: «Как?». Как, блять, дойти до дома, когда у тебя на жопе порваны шорты и трусы? На заданный вопрос Мясоедов только тупо лыбясь почесал затылок, даже не предполагая, что может предложить. В моменте ему эта казалась почему-то до дрожи сексуальной и гениальной. Сейчас, смотря, как Илья с его кофтой повязанной крутится перед зеркалом, думает чуть-чуть иначе.       — Это моя любимая, — расстроенно и даже несколько обречённо тянет Данила. Илья оборачивается к нему с таким выражением лица, что говорить больше ничего не хочется. Если бы фразу «я порву тебя» можно было описать взглядом, это был бы именно он. С тёмной, угрожающе чистой зелёной радужкой и суженными чёрными точками зрачка.       — Ты мне штаны и трусы порвал прямо на очке! — возмущённо шипит Илья, прекрасно понимая, что вот-вот подойдёт время, когда команда начнёт собираться на тренировку, и их кто-то может очень даже спокойно услышать. Если тёплая кофта и прикроет его голую задницу, то за громкие разговоры оправдаться будет труднее.       — Ну, кис, жопой меньше крутить надо, — Даня заливисто смеётся, крепко обнимая за талию своего парня. Притянуть ближе ему не позволяют, потому что всё ещё злой Илья заряжает то в плечо, то в живот, то просто пытается выкрутиться, чтобы напасть с новыми силами, не находясь в западне. Вот только сколь много усилий он бы не прилагал, а Мясоедов как стоял на месте с нахальной ухмылочкой, так и стоит.       — Ты ебаное животное, — тыкая в широкую грудь, рычит брюнет, а старший тянется к его губам за поцелуем, получая желаемое почти без капли промедлений. Да, Илья может злиться на него сколько угодно за испорченную одежду, но даже от простой близости объятий и тоски по этому рыжему еблану ему можно простить абсолютно всё.