Потерянный дом.

      Приказ прозвучал холодно и буднично, как распоряжение о вывозе мусора. Они сидели в том же каменном кабинете, где Волан-де-Морт строил свои планы. На этот раз перед ним стояли четверо: Беллатрикс, её муж Родольфус, Рабастан Лестрейндж и Барти Крауч-младший, скрывавшийся под магией Полижуса. — Авроры становятся назойливыми, — произнёс Тёмный Лорд, его пальцы медленно поглаживали голову Нагайны, лежащей у его ног. — Фрэнк и Алиса Лонгботтомы проявляют неприятное усердие. Они близки к тому, чтобы выйти на след некоторых наших… предприятий. Особенно миссис Лонгботтом. Её проницательность начинает раздражать.       Он поднял алый взгляд, скользнув по каждому из них. — Их нужно нейтрализовать. Не просто убить. Нужно послать сообщение. Сообщение о том, что ждёт тех, кто осмелится встать на пути возрождения истинной магии. Я хочу, чтобы они перестали быть проблемой. Навсегда. Но их жизненные силы… могут ещё пригодиться. Используйте «Круциатус». Доведите до того состояния, когда разум уже не вернётся, но тело ещё будет дышать. Пусть станут живым памятником своему легкомыслию.       Беллатрикс слушала, стоя по стойке смирно, её лицо было каменной маской. Внутри же всё оборвалось. Алиса. Не «Лонгботтом», не «Аврор». Алиса. С которой они когда-то, кажется, в другой жизни, делили парту на зельеварении. С чьим легкомысленным смехом и упрямой добротой у Беллатрикс ничего не получалось по-настоящему поссориться, даже в разгар школьных противостояний. Алиса, которая, несмотря на всё, всегда смотрела на неё не со страхом, а с какой-то грустной надеждой, будто ждала, что настоящая Беллатрикс всё ещё там, под слоями высокомерия и гнева. — Мы не подведём, мой лорд, — голос её прозвучал ровно, металлически. В нём не дрогнуло ни единой ноты. — Беллатрикс возглавит операцию, — добавил Волан-де-Морт, и его взгляд на мгновение задержался на ней, словно оценивая что-то. — Её решимость не должна вызывать сомнений. Особенно… в столь личном деле.       Это был тест. Холодный, расчётливый тест на лояльность. Он знал. Чёрт бы его побрал, он наверняка знал об их школьном знакомстве. И ему было интересно посмотреть, сломается ли его идеальное орудие о слабость прошлого.       Она не сломалась. Она не поклонилась. — Будет исполнено.       Но в её мозгу уже стучала одна-единственная мысль: «Предупредить. Нужно успеть их предупредить. Спрятать. Убедить бежать». Безумная, самоубийственная мысль.       Они вышли из поместья поздно вечером. Барти, переполненный адреналином, бормотал что-то о точности заклятий. Рудольфус молчал, как всегда. Рабастан что-то проверял на своей палочке. Беллатрикс отдала короткие, чёткие указания о времени и месте сбора для нападения. Голос её был твёрдым, бесстрастным.       А потом, сославшись на необходимость проверить один из периметров, она первой ушла в ночь. Не к точке сбора. К маленькому, уютному коттеджу на окраине деревушки, который она, по счастью, помнила из единственного, неловкого визита лет пять назад. Алиса приглашала её на чай, пытаясь «возобновить связь». Беллатрикс тогда явилась, отчитала её за «мещанские привычки» и «брак с бедняком», и ушла, хлопнув дверью. Но адрес запомнила.       Она летела на метле, ведь к их коттеджу нельзя было аппарировать, вцепившись в древко так, что трещала древесина. Ветер выл в ушах, сбивая дыхание. «Глупость. Безумие. Измена. Он узнает, и тогда смерть покажется милосердием». Но перед глазами стояло лицо Алисы – не то, что было на чаепитии, а какое-то старое, школьное, с веснушками на носу и верёвочкой дешёвых бус на шее. «Просто предупредить. Сказать, чтобы бежали. Прямо сейчас. Не объясняя причин».       Она увидела огни коттеджа внизу, когда услышала первые крики.       Не кажущиеся человеческими. Нечеловеческие. Пронзительные, разрывающие душу вопли агонии, от которых кровь стыла в жилах даже у неё. Они резали ночную тишину, смешиваясь с грубыми мужскими голосами и… смехом. Холодным, методичным смехом Барти Крауча.       «Нет. Нет-нет-нет…»       Она рухнула на землю в сотне ярдов от дома, спрятав метлу в кустах. Подкрадывалась, как тень, используя все навыки, которым научилась за эти годы. Окно гостиной было освещено. И она увидела.       Фрэнк Лонгботтом, сильный, добродушный мужчина, которого она всегда считала тряпкой, лежал на полу, извиваясь в неестественных судорогах. Его тело выгибалось дугой, кости хрустели, лицо было искажено немыслимой мукой, а из горла вырывались те самые животные вопли. Над ним, с изящной, почти балетной жестокостью, работала палочка Рабастана. Зелёный свет «Круциатуса» лился из её кончика, не прерываясь.       Алиса. Алиса была прижата к стене своим давним врагом. Родольфус держал её, а Барти, его лицо искажено восторгом чистого, неомрачённого садизма, водил кончиком палочки перед её лицом. — Скажи мне, как много вы знаете, Министерские шавки? Где он? — шипел Барти, его голос был сладок, как яд. — Скажи, где скрывается Тёмный Лорд? Что ты узнала? Говори, и боль прекратится.       Алиса, её лицо было залито слезами и потом, смотрела не на мучителей, а на своего мужа. В её широко раскрытых, полных ужаса глазах читалась невыносимая боль – не столько физическая, сколько от созерцания агонии Фрэнка. — Я… не знаю… — выдохнула она, и её голос был хриплым от криков. — Фрэнк… остановите… — Неправильный ответ, — пропел Барти, и зелёный луч ударил её в грудь.       Алиса вздрогнула, её тело затряслось в немых конвульсиях. Звук, который она издала, был хуже крика – тихий, булькающий стон, будто у неё внутри лопнуло что-то важное. Её взгляд помутнел. Но губы всё ещё шептали: «Фрэнк… милый… держись…»       Беллатрикс стояла за окном, вцепившись пальцами в каменную кладку так, что ногти сломались и пошли кровь. Весь её мир сузился до этой освещённой сцены пыток. Она не чувствовала тела. Только леденящую пустоту внутри и бушующую ярость, которую не на что было излить. Она опоздала. На несколько минут. На вечность.       Она увидела, как взгляд Алисы, блуждающий в агонии, на секунду зацепился за окно. За её тень за стеклом. В этих глазах, теряющих разум, не было ни упрёка, ни надежды на спасение. Только последнее, стремительное осознание. «Белла?..» А потом – окончательное, бесповоротное погружение в хаос боли. Свет сознания в её глазах погас, сменившись пустым, невидящим ужасом. Она перестала узнавать мужа. Перестала узнавать себя.       Их свели с ума. На её глазах.       В этот момент со стороны сада раздался громкий хлопок – прибыло подкрепление Авроров, предупреждённое, видимо, соседями. Крики, оклики, вспышки заклинаний.       Беллатрикс отшатнулась от окна. Её мозг, отключённый шоком, сработал на чистом инстинкте выживания. Она метнулась в темноту, уже слыша за спиной: «Стой! Кто там?» – и увидела силуэты в мантиях Авроров, бегущих к дому. Один из них, с острым лицом, на миг встретился с ней взглядом. Увидел её. Узнал.       Но Беллатрикс уже крутилась на месте, ярость, боль и отчаяние сливаясь в единый клубок магической энергии. Она не стала ждать, не стала драться. Мир сжался до точки, и её вырвало из пространства с силой разорвавшейся бомбы.

***

      Она материализовалась в глухом лесу, в сотнях миль от того кошмара. Тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев, оглушила её. А потом волна накрыла.       Сначала она просто упала на колени, её тело сотрясали беззвучные спазмы. Не плач. Что-то более примитивное, сухое и выворачивающее наизнанку. Потом из её горла вырвался хриплый, звериный рёв. Она вскочила на ноги, выхватила палочку. — Бомбарда!       Взрывная волна ударила в ближайшую сосну, разорвав её вдребезги, как спичку. Щепки и клочья коры полетели во все стороны. — ДЕФОДИО!       Земля под её ногами вздыбилась, треснула, образуя глубокую расщелину. Она не видела, не слышала. Она выпускала наружу тот ужас, ту ярость, то чувство чудовищного, непоправимого провала. Она хотела спасти. Хотя бы предупредить. И не смогла. Она была оружием. И оружие должно было стрелять. Оно стреляло. Но в тот момент, в лесу, оно стреляло в самого себя. — КОНФРИНГО! ИМПЕДИМЕНТА! КРУЦИО!       Она выпускала заклинания одно за другим, не целясь, просто выплёскивая магию. Деревья падали, земля горела, воздух звенел от режущих заклятий. Она разрушала всё вокруг, пытаясь разрушить ту картинку, что навеки врезалась в её память: пустые глаза Алисы, искажённое болью лицо Фрэнка, и свой собственный силуэт в окне – беспомощный, запоздалый, проклятый.       Истерика длилась до тех пор, пока от неё не начало выдыхаться магическое пламя, а тело не свалилось на землю, обессиленное и дрожащее. Она лежала на холодной, развороченной земле, среди дыма и разрушения, которые сама же и натворила. В ушах всё ещё стояли те крики. В ноздрях – запах гари и чего-то сладковато-кислого, запах сломанного разума.       Она не спасла подругу. Она опоздала. Она была орудием в руках того, кто отдал приказ. И теперь эта мысль жгла её изнутри яростнее любого проклятия. Она дала клятву. Она была верна. Но впервые за всё время эта верность обожгла её душу пеплом отчего-то бесконечно потерянного. И в этом пепле, среди обломков деревьев и собственного достоинства, начинала тлеть ненависть. Не только к врагам. Не только к себе. Но и к тому, кто сделал её свидетелем этого, кто превратил возможное спасение в невозможный кошмар. Искра этой ненависти была слабой, заглушённой фанатичной преданностью и страхом. Но она была. И лес, с его мёртвой тишиной и свежими ранами, стал её немым свидетелем.

***

      Вызов пришёл до рассвета. Холодная дрожь серебряной серёжки в её ухе, подаренной им для связи. Без слов, лишь пульсирующее приглашение, не терпящее промедления. Беллатрикс лежала на кровати в своих покоях в поместье Малфоев, не спавшая, уставившись в потолок. Глаза горели сухим жаром, а тело будто было набито тяжёлой, влажной ватой — отголосок магического истощения после лесной истерики. Она поднялась, движения были резкими, отрывистыми. Оделась в чёрное платье, будто доспех, поправила непокорные волосы перед зеркалом. В отражении смотрела на неё женщина с лицом из бледного мрамора и глазами, в которых бушевала буря. Она заставила бурю замолкнуть. Заставила глаза стать плоскими, пустыми, как озёра в безветренную ночь. Маска была на месте. Но под ней всё трещало по швам.       Он ждал её в своём кабинете. Не на троне, а стоя у огромного окна, за которым клубился предрассветный туман, поглощая очертания сада. Казалось, он впитывал эту серую пустоту, становился её частью. — Беллатрикс, — произнёс он, не оборачиваясь. Его голос был тихим, ласковым, как поглаживание лезвием по коже. — Подойди.       Она подошла, остановившись в почтительном отдалении, склонив голову не в поклоне, а как солдат, ожидающий приказа. — Мой Лорд. — Операция прошла успешно, — констатировал он, наконец поворачиваясь к ней. Его алые зрачки медленно скользнули по её фигуре, изучая, выискивая. — Сообщение доставлено. Авроры в панике. Лонгботтомы более не представляют угрозы. Ты выполнила свою задачу. — Служу верно, мой Лорд, — выдавила она. Каждое слово было булыжником на языке. — Верно… — он протянул слово, сделав шаг ближе. Холод от него предшествовал физическому присутствию, окутывая её. — Говорят, ты была замечена у их дома незадолго до прибытия авроров. За окном. Свидетели утверждают, что видели тень.       Сердце Беллатрикс упало в ледяную бездну, но лицо не дрогнуло. — Я проверяла периметр. Убеждалась, что помещение не защищено неожиданными чарами. Стандартная процедура. — Конечно, стандартная, — он согласился, и в его голосе зазвучала ядовитая сладость. — И, конечно, совершенно случайно твоя проверка совпала с визитом к старой… подруге? Кажется, вы были знакомы со школьных лет. Алиса, да? Милая, но, увы, ограниченная девушка. Она всегда смотрела на тебя с таким… восхищением. Не находишь?       Он знал. Он всё знал. И ему доставляло наслаждение вытаскивать это наружу, ковыряться в ране, которую она так старательно пыталась скрыть. — Школьные знакомства не имеют значения, — голос её оставался ровным, но внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. — На службе у великой цели есть только союзники и враги. — О, как практично, — прошипел он, и теперь его лицо оказалось совсем рядом. Он был выше, и она чувствовала на себе не взгляд, а целую бурю чужой, подавляющей воли. — Но чувства, Беллатрикс… чувства так упрямы. Они оставляют след. Магический след. Например, след чудовищной траты сил. Ты потратила сегодня огромное количество магии. Не на заклятия при задержании… нет. На что-то иное. Что-то… личное.       Его палец, холодный и лёгкий, как касание скелета, прикоснулся к её виску. Она не отпрянула, но всё её существо закричало в протесте. — Я вижу истощение в твоей магии, — продолжал он, и его шёпот обволакивал её, проникая в самое нутро. — Вижу, как дрожат твои магические ядра. Ты потратила силы не на борьбу с врагами, а на что-то внутри себя. На попытку сжечь что-то. Боль, может быть? Чувство вины? Или беспомощности?       Каждое слово было иглой, вонзаемой с хирургической точностью. Она стояла неподвижно, глядя куда-то в пространство за его плечом, но чувствовала, как под маской начинает проступать предательская бледность, как веки чуть тяжелеют от невыплаканных слёз и невыспанной ночи. Скрыть физическое изнеможение было невозможно. А он пировал на нём. Наслаждался видом её едва сдерживаемого опустошения. — Мне… потребовалось подавить лишние эмоции, чтобы выполнить приказ безупречно, мой лорд, — нашлась она, и это была полуправда, горькая, как полынь. — Безупречно, — повторил он, и на его тонких губах растянулась безрадостная улыбка. Он отстранился, прошествовал к своему трону и опустился в него, никогда не выпуская её из поля зрения. — Твоя безупречность начинается с полного подчинения. В том числе — подчинения своих слабостей. Ты думала, я не замечу эту маленькую трещину? Ты думала, что можешь скрыть свою жалость? — Я не испытываю жалости, — выпалила она, и в голосе впервые прорвалась щепотка настоящего огня. — Только гнев на их слабость. — Гнев, — кивнул он, словно удовлетворённый. — Хорошо. Гнев — достойное топливо. Но он не должен быть направлен внутрь. Он должен жечь других. Ты позволила ему обжечь тебя саму. И это… непозволительная роскошь.       Он откинулся на спинку, сложив длинные пальцы. Наслаждение, которое он получал от этой пытки, было почти осязаемым. Он наблюдал, как её душа, такая сильная и яростная, корчится под его взглядом, как она вынуждена подавлять каждую естественную реакцию, каждую вспышку боли. Он иссушивал её эмоционально, капля за каплей выпивая её сокровенную муку, и это наполняло его холодной, бездушной силой. — Ты устала, Беллатрикс, — заключил он, и в его тоне появилась ложная, отвратительная забота. — Истощена. Твоя мощь — мой ценный ресурс. Мне не нужно, чтобы ты растрачивала его на внутренние демоны. У тебя есть три дня. Три дня, чтобы восстановить силы, привести в порядок свою магию и… пересмотреть свои приоритеты. Займись медитацией. Обратись к тёмным ритуалам восстановления. Но чтобы к концу третьего дня я увидел перед собой не измотанную женщину, а отточенное оружие. Ясно?       Она склонила голову, чувствуя, как от унижения и боли у неё сводит челюсти. — Совершенно ясно, мой лорд. — Иди.       Она развернулась и вышла, не позволив себе ускорить шаг, не позволив плечам сгорбиться. Только когда тяжёлая дверь кабинета закрылась за ней, она прислонилась к холодной каменной стене коридора, на мгновение закрыв глаза. Всё тело дрожало от напряжения и истощения. Три дня. Три дня, чтобы собрать себя по кусочкам из того праха, в который он её растоптал.       В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием чешуи по каменному полу. Нагайна выползла из тени и подползла к трону. Её чёрные, не моргающие глаза были устремлены на хозяина. Он сидел, всё ещё наслаждаясь послевкусием власти, холодным возбуждением от абсолютного контроля над чужой болью. Волна тёмной, лишённой тепла энергии пульсировала в нём. — Приблизься, Нагайна, – прошипел он на парселтанге, его голос приобрёл низкие, шипящие обертоны.       Змея немедленно откликнулась. Она поднялась по ноге трона, её мощное, гибкое тело легко обвило его ноги, бедра, нашло привычное место. Холодная чешуя скользнула по его бледной коже под халатами. Она не ждала дальнейших приказов, понимая его потребность на уровне, более глубоком, чем сознание.       Её крупная голова опустилась ему в пах. Длинный, раздвоенный, невероятно подвижный язык, покрытый мельчайшими, шершавыми шипами, выполз из пасти. Он коснулся холодной, уже возбуждённой плоти, обвил её у основания, словно исследуя. Затем начал двигаться – с медленной, ритмичной, нечеловеческой точностью. Язык скользил вверх и вниз, обвивая и сжимая, шершавые шипы создавали странное, леденящее трение, которое не имело ничего общего с человеческим теплом, но было насыщено магической обратной связью. Это был симбиоз, ритуал, акт утверждения власти над самой жизненной силой.       Волан-де-Морт откинул голову на каменную спинку. Из его горла вырвалось тихое, шипящее дыхание. Его пальцы вцепились в подлокотники трона, костяшки побелели. — Да… вот так, — прошипел он на парселтанге, его голос был низким, поощряющим. — Хорошо. Ты чувствуешь… силу. Силу, которую мы берём… которую мы забираем у них… у слабых…       Нагайна, словно понимая, усилила темп. Её язык работал с гипнотической интенсивностью, создавая иллюзию глубокого, леденящего сосания. Холод распространялся от точки контакта, смешиваясь с магическим возбуждением, порождённым только что пережитой сценой унижения. Он видел перед собой не тело змеи, а образ Беллатрикс – сильной, сломленной, вынужденной подчиниться. И это видение, эта абсолютная власть над такой мощной сущностью, доводила его до пика.       Его дыхание участилось, стало резким, похожим на свистящее шипение. Тело напряглось в неестественной, судорожной гримасе наслаждения, лишённого тепла. — Теперь… теперь всё наше… — выдохнул он, и волна ледяного, чёрного экстаза накрыла его. Это не было извержением жизни, это было выбросом концентрированной тёмной магии, энергии господства и обладания. Нагайна приняла её, не дрогнув, став сосудом и продолжением этого акта.       Он обмяк в троне, алые глаза полминуты смотрели в потолок, пустые и удовлетворённые. Затем медленно опустил руку, проведя пальцами по гладкой голове змеи. — Совершенно, — прошептал он уже на человеческом языке, глядя в пустоту, где ещё витал призрак униженной Беллатрикс. Его орудие было повреждено, но он знал, как его починить. Закалить в страдании. А когда придёт время… использовать до последней капли. И этот миг, этот холодный триумф над её волей, был лишь первым шагом из будущего пира.