Госпожа чёрных вод. Три тысячи лет спустя

Сердце моё — это серая мышца

Ваши — бутоны роз

Кто рассказал вам всем, как прижиться в клумбочках из колёс?

Как прирасти, обрасти документами, шлейфом пустых знакомств?

Я бы тащила, я отдала бы всё за такой наркоз!

Монеточка — Кумушки

— Учитель, Лорд Шэнь настаивает на встрече, — доложил взъерошенный ученик, и опасливо покусился на брови за своей спиной, — пригласить? Юэ Цинъань покачал головой. Разговоры с братом всегда были тяжелыми, но после трагедии на Собрании бессмертных Шэнь Цинцю стал головной болью всех лордов Цанцюн. Брат принял все произошедшее слишком близко к сердцу и бросался на каждого, кого считал причастным. Ци Цинци как-то обмолвилась, что его сердце затронула не гибель чужих учеников, а то, что несмотря на его вмешательство, демоны все равно смогли пробраться в самое сердце. Боевая сестра сообщила, что золотой дворец уже намекал на то, что трагедия стала возможной, потому что Цанцюн настоял на глубоком участии в подготовке. — Передай чтобы зашел позже, — Юэ Цинъюань встал и накинул на плечи верхнюю мантию. Он не пытался избегать Сяо Цзю, но разговор обещал затянуться, поэтому сперва стоило разобраться с маленькими, но срочными делами. Обязанности главы нельзя было отбрасывать, даже ради вопросов волнующих Шэнь Цинцю. Но сам Шэнь Цинцю был слишком избалован. Он разъряенной химерой ворвался в кабинет, когда Юэ Цинъюань уже собирался идти на пик Цзуйсянь, чтобы оценить качество последних поставок трав, на которые так жаловался шиди. За спиной Лорда Цинцзин повинившимися собаками плелись ученики Цюндин, их пришлось отпустить и жестом велеть запереть глушащие звуки двери. — Я требую смертной казни, — прошипел Шэнь Цинцю, и Юэ Цинъюань искренне порадовался тому, что брат заявился в личные покои, где их никто не смог бы подслушать. От столь страшных слов кровь ударялась в виски. Сяо Цзю с детства был яростным и резким, без сомнения кидаясь на хозяев и старших. Но такая злоба бывала слепой. — Ведь тогда начнётся расследование, — мягко отозвался Юэ Цинъюань, стараясь скрыть горечь сожаления, — и против Сяо Цзю тоже, и очевидными станут проступки, которые я позволял себе не замечать. Шэнь Цинцю замер, став похожим на готовящуюся к броску лазурную гадюку, такой же собранный и натянутый, будто сжатая пружина, такой же пугающе красивый и манящий. Как в детстве. В следующий миг стоило ожидать броска, когда жертву будут полосовать и ногтями, и клыками. От Сяо Цзю стоило прикрыться, но сил противиться ему не было. — Какие проступки глава школы имеет в виду? Юэ Цинъюань моргнул. Слабости его Сяо Цзю были настолько широко известны, что не было нужды делать вид, что их не существует. Сяо Цзю был порочен, все эти продажные женщины, развращенные знакомые, и избитые дети, разбивали сердце тем, кто его любит, его боевым братьям и сестрам. — Не делай вид, что не понимаешь, — устало взмолился Юэ Цинъюань. — Я не понимаю, — зло сузил глаза Шэнь Цинцю, — Я не совершил ничего, на что не имел бы права по законам этих земель. — Законы смертных грубы и жестоки. Но ведь есть наставления и запреты духовных школ. — Запрещать могут разное, — тонкие губы пренебрежительно искривились, — например, в приграничье запрещено зажигать ночные жемчужины, потому что они приманивают черепашьих мотыльков. Точеные пальцы обхватили веер так сильно, что видны стали побелевшие косточки. Ногтевые пластины были холеными и светлыми, какими их хозяин никогда и не трогал грязи и земли. Шэнь Цинцю любил и баловал себя, лицемерно отторгая прошлое. Юэ Цинъюань не мог сдержать ужас, который будила в нем эта перемена. — Сяо Цзю! Лакированное выражение на лице Шэнь Цинцю не дрогнуло даже после выкрика. Он будто вовсе ничего не услышал. — Да, я зажигаю ночные жемчужины даже на дорожках в саду. Чудовищное преступление, если б у нас водились эти демоны, — длинные ресницы затрепетали, — но это преступление в наших краях преступлением и не признают. — Сяо Цзю, — простонал Юэ Цинъюань, против воли отступая от Шэнь Цинцю. — Кого зовёт глава, — спросил этот жестокий человек, приближаясь, — у этого Лорда Цинцзин другое имя. Дурное упрямство. Сяо Цзю отрицал все имена, которые для него выбирали. Даже та призрачная женщина пеняла его за это упрямство. И Юэ Цинъюанью приходилось подыгрывать своему младшему. — Шэнь-шиди, не делай вид, что это все шутка, — взмолился он, — Я не желаю, чтоб пик Кусин, начал внутренне расследование и Гао-шиди разведал лишнее о нашем прошлом. — И что, по мнению главы школы, наш боевой брат может найти? Я свободный человек, покинувший родительский дом, — Шэнь Цинцю горделиво передернул плечами и вскинул точеный подбородок, — Разумеется это непочтительно по отношению к предкам, но таков удел всех совершенствующихся. Бросил это так легко, будто потеря смертных семьей не была одним из самых страшных испытаний на тропе культивации. Страшной потерей, и несбыточной мечтой для уличных детей. В детстве Юэ Цинъюань когда-то мечтал хотя бы знать, что где-то в прошлом были мать и отец, которых он покинул. Сяо Цзю же получил подтверждение, путь и обманное. Ведь, Ци-гэ слышал и знал, что работорговцы взяли их в одном месте, получив в тот день многих детей. А значит те богачи, что задурили его Сяо Цзю голову, врали. Врали, привязывая бывшего раба к себе. — Те люди развратили тебя, — с тоской заметил Юэ Цинъюань, протягивая руку, чтобы как в детстве потрепать Сяо Цзю по волосам. Шэнь Цинцю изумленно распахнул глаза. — Ты вспомни, из какой грязи мы выбрались и что делали, — непреклонно попросил Юэ Цинъюань, — Подобное не могло не испачкать душу. И наш боевой брат сможет сделать из этого ошибочные и опасные выводы. Это может смутить наших дорогих братьев и сестер. Сяо Цзю должен понять, что первый и второй лорды Цанцюн не могут попасть под подозрение в один момент. Юэ Цинъюань вздохнул и потер ноющие виски. Брат требовал казни, требовал расследования, но все это было ребячеством, которого погубило бы его самого, погубило бы Цанцюн. А глава школы не мог позволить даже тени пасть на оставшихся лордов, хватит уже того, что благодаря Шэнь Цинцю весь мир узнал о предательстве Шан Цинхуа. — Шэнь Юань, которого ты просишь убить, намного чище и выше этого. Он смог стать драгоценной жемчужиной, — с сожалением отметил Юэ Цинъюань. Он искренне восхищался невинным и чистым боевым братом. И любил проводить время в его компании. Лицо Шэнь Цинцю все же утратило удивленное выражение, в одно мгновение становясь холодным и злым, как у настоящего демона. — А ты эту жемчужину решил просверлить и сделать кулон? — оскалился светлый заклинатель, опасно по-звериному сверкая глазами. Юэ Цинъюань почувствовал, как задыхается от непристойного обвинения: — Сяо Цзю, как ты можешь? Звериный оскал перетек в надменную усмешку, а прежде спокойный голос сорвался на крик: — Этот человек помог предателю и укрывал небесного демона! — Ученика, — поправил Юэ Цинъюань, — Он защищал ребенка, не делая различий по происхождению и по крови. Это указывает на чистоту сердца. Юэ Цинюань не мог перестать восхищаться Шэнь Юанем. И даже в этой ошибке легко прослеживалась чистота сердца. Их младший сохранил свет в душе, там, где они сломались и прогнили ещё до вступления в секту, А-Юань сохранил невинность. И сидя в темнице, которую подобрал для него лично Шэнь Цинцю, продолжал сохранять ясность разума и духа. Неизменно благожелательно встречая своих дознавателей, которые после разговора с мнимым пленником писали прошения о помиловании. Такой человек просто не мог их предать. И это было очевидно всем, кроме Сяо Цзю, отвыкшего видеть в людях свет. — А прочее объясняется долгом перед школой. Все мы принадлежим Цанцюн, и твой полукровный ученик тоже. Шэнь Юань смог сбежать от чужой воли, сделать свой выбор, защищая того, кого хотел. Так же как и я, когда делал все, чтобы защищать тебя, хотя наши хозяева были против. Их общий долг перед школой был действительно страшен. Каждый из них нес на себе груз за братьев и сестер, за доверившихся им смертных, и должен был быть готовым умереть, когда в этом возникнет потребность. Даже хозяин с кнутом пугал не так сильно, как тяжесть этой ноши. Лицо Сяо Цзю в один миг расслабилось. Жестокая, колючая злоба исчезла, сменившись равнодушной гладью зеленого пруда. — Ты никогда не думал о том, что рабы это всего лишь животные. Возможно, даже менее полезные чем коровы, и лишь немного превосходящие собаку, — безжизненно, будто читая с листа, начал он, — поэтому те люди и клан Цю были преступно глупы. Они орали на свою скотину, били ее, наказывали, но это не имеет смысла. Животное не разумеет речи, использовать слова можно только в разговоре с человеком, а испытывать злобу только к равному себе, потому что не можешь ни приказать, ни получить приказа. Юэ Цинъюаню стало страшно от того, насколько жестоко прозвучали эти слова. Брат говорил так же, как любой другой избалованный господин, был так же холоден и жесток к слабым. Казалось, трагической ошибкой было считать, что в его теле все ещё бьется живое сердце. Шэнь Цинцю раскрыл веер, прикрывая лицо. Но продолжил вгонять свои ядовитые шипы в сердце главы Юэ: — Дикое, озлобленное или капризное животное надлежит мирно забить, а тушу использовать на благо хозяйства, — металлические нотки в голосе, тысячами стрел впивались в бешено трепещущее сердце Юэ Цинъюаня, — Если это чужое животное, то стребовать плату за ущерб с хозяина. Но проповедовать собакам и свиньям бесполезно. Семья, которую ты обвиняешь в моем развращении, сделала одно - они убедили меня, что я человек, а значит равен с прочими в том, что должен сам распоряжаться своей свободой и отвечать за свой выбор. Он замолчал. Взгляд младшего, непривычно холодный и властный, заставлял Ци-гэ дрожать. — Этот Шэнь готов ответить за каждое из своих преступлений, Глава Юэ. Если вы однажды решите отречься от меня, я это приму, — Шэнь Цинцю развернулся, и не дожидаясь помощи учеников, начал распутывать печать на дверях. Уже готовясь распахнуть дверь, он замер и обернулся, сжимая тонкие губы: — Этот лорд будет ждать и готов принять любое решение, но Ци-гэ так и остался скотиной, — горько прошипел он, — Я скорблю о судьбе нашей секты, ведь ей управляет свинья в костюме погонщика. Так что Глава Юэ может миловать и карать кого пожелает, этот Шэнь больше не будет требовать от тебя справедливого суда. Дверь за спиной Шэнь Цинцю захлопнулась. И от силы удара по створкам поползли длинные уродливые трещины. Столь же уродливые и глубокие, как раны, которые расползались по сердцу Юэ Цинъюанья.

***

Шэнь Цинцю вздрогнул и поймал сочувствующий взгляд Вэнь Цин. Кажется, он успел задремать, сидя над растянутым по доске тельцем алого скарабея. — Вам стоит поспать, Лорд Шэнь. — Чуть позже, — неубедительно соврал Шэнь Цинцю, и вернулся к наблюдению за реакциями несчастного насекомого. Смотреть на мерзкого вида растения и жуков не хотелось, особенно понимая, что все эти помои рано или поздно окажутся в его чаше с лекарственной смесью. Пользоваться добротой Девы Вэнь бесплатно было стыдно, но оставаться одному в темноте ночи было невыносимо. По опыту прошлой Шэнь Цинцю знал, что спасаться от кошмаров на Цанцюн бессмысленно: его невинную потребность в музыке или звуке женского голоса извратят. Но и сбегать каждую ночь к смертным проституткам он не мог. С тех пор, как Шэнь Юаня выпустили из темницы, Шэнь Цинцю не смог проспать ни одной ночи. Независимо расхаживающий по пику преступник заставлял все инстинкты Шэнь Цинцю кричать, на Цинцзин было место лишь для одного преступающего законы монстра. Самым отвратительным было, то что даже выгнать паршивца милостью Главы Юэ не удавалось. Освобождение Шэнь Юаня обставили так, будто невинного героя вырвали из пасти самой бездны. Юэ Цинъюань повелел привести заключенного в зал собраний, и мягко упрекая братьев в черствости и подозрительности, объявил о том, что теперь с их младшего боевого брата сняты все подозрения. — Мы все должны извиниться перед тобой за недоверие, Сяо Юань, — проворковал он, — каждый мог ошибиться. Но после столь чудовищного предательства мы судили слишком поспешно и оказались несправедливы к тебе. Мы одна семья и не должны были обвинять без доказательств. Слова Юэ Цинъюаня давали сладкую иллюзию того, что Глава школы будет справедлив и внимателен с каждым из них. Смешное и опасное заблуждение. После последнего их разговора Шэнь Цинцю часто вспоминал тот день из прошлой жизни, когда увидел Ци-гэ в последний раз. Зверье и ученики золотого дворца вели его в темнеющий провал водяной тюрьмы, а Юэ Цинъюань лишь молча смотрел своими грустными глазами. Ещё чаще перед внутренним взором вставал безжизненной обломок Сюаньсу. Прошло не меньше месяца, прежде чем хмурая Вэнь Цин всерьез заговорила о том, что даже совершенствующимся с золотым ядром требуется сон. — Если это помогает, то я как целитель вынуждена обязать вас посещать красный павильон, — сообщила она, загораживая Шэнь Цинцю путь из личных покоев. — Сейчас траур. — И я не дам вам, Лорд Шэнь, продлить его ещё одним трупом. — Дева Вэнь, я ценю вашу заботу, но в ней нет необходимости. В худшем случае, новый лорд Цинцзин выделит вам дом и довольствие. Вэнь Цин, как птица, задумчиво склонила голову: — У него не будет оснований для этого, Лорд Шэнь. Я работаю на вас, а не на секту. Поэтому моим домом и жалованием придется заниматься Шэнь Цинцю, поэтому я запрещаю вам умирать. Измученное сознание Шэнь Цинцю вяло возмутилось подобному нарушению иерархии. Но ещё немного поспорив с Вэнь Цин он все же позволил себя уговорить. И целительница, чуть ли не под руку, ввела его в теплый павильон. Мадам и девочки поразительно охотно выслушали пришлую женщину, и со смехом пообещали «уважаемой госпоже» продержать «дорогого гостя» в постели сколько потребуется. Они отвели ему комнату в крыле для работниц, и, убаюканный чужим присутствием, Шэнь Цинцю уснул раньше чем, его голова коснулась подушки. Сквозь сон он чувствовал, как девушки, остающиеся рядом с ним, сменялись, как менялся терпкий аромат их духов и материя платьев, к которой ему позволяли прильнуть. Несколько раз ему казалось, что рядом оказывалась и Дева Вэнь, вероятно приходившая проведать подопечного. Ночь сменилась днем, и лишь когда небо вновь потемнело, Шэнь Цинцю понял, что не может больше позволить себе быть слабым. До возвращения Зверя оставалось несколько лет.