Краткий список советов, не работающих при встрече с иллюзионистом

      Мукуро с удовольствием вообразил сразу несколько разных сценариев, в которых Кёя сам замечал картину и заговаривал о ней первым.       В комнату падает острый луч солнца. Кёя, спиной вперёд, движется к разложенному дивану, пока Мукуро подталкивает его в плечи — но вдруг Кёя замирает.       — Красиво, — говорит он — и уточняет: — Красивая картина. Отлично вписывается в стилистику декаданса.       Но, конечно, жестоко было бы отрываться ради этих малозначимых слов от поцелуя.       Так что они входят в комнату спокойно, и Кёя цепляет картину боковым зрением. Он оборачивается, и его внимательность, его любопытство — становятся очевидными.       — Заметил картину, — объясняет он. — Удивительно хорошо сочетается с трещиной и теми странными обрывками ткани.       Хотя глупо рассматривать стены, даже боковым зрением, когда рядом есть кто-то безумно красивый.       Поэтому Кёя лежит на простыне, головой на рёбрах — смотреть на безумно красивое лицо ему неудобно. Сонливость медленно отступает — может, он даже вздремнул, чтобы её отогнать, — и тут он, лениво обводя глазами застывший сумрачный воздух, сквозь который медленно продавливают дорогу вниз частицы пыли, врезается взглядом в необычный предмет.       — Это ты придумал повесить сюда эту картину? Раньше её здесь не было.       — Решил немного украсить комнату.       — В других обстоятельствах я бы сказал, что эта картина выглядит отвратительно. Но здесь… пожалуй, она подходит к эстетике разрушения.       Всё это были только мечты. Даже если бы мысленно Кёя похвалил картину, всё равно он взвешивал каждое слово — и не озвучил бы комплимент просто так. Не раз и не два он критиковал Кокуё-ленд за опасную обветшалость и коммуникации, восстановленные по сомнительным стандартам, — а признавать достоинства вещей, которые в целом ему не нравились, было не в его стиле.       Поэтому, лёжа рядом с Кёей на простыне и прижимаясь к нему рукой, Мукуро стопой подтянул к себе одеяло, укрыл им ногу и спросил сам:       — Как тебе эта картина?       — Криво повешена.       — И холст ещё порван, — скромно заметил Мукуро: раз уж рассчитывать на любезность не приходилось, стоило хотя бы развлечься иначе. — Это часть замысла. Так лучше подходит к трещинам на стене. Правда, красиво?       Кёя положил руку под голову и на удивление спокойно сказал:       — Я думал, ты не хотел приглашать меня в Кокуё-ленд из-за стыда за то, как он выглядит.       Мукуро положил руку на бедро Кёи и рассеянно её сжал, сдвигая кожу. Кёя даже не напряг мышцы от прикосновения, и Мукуро продолжил мять его ногу, как попавшуюся под руку игрушку с приятной текстурой. Сосредоточиться это скорее мешало: в голову лезла самодовольная мысль о том, что лишь одному человеку на свете Кёя дозволял себя трогать.       Можно было раскрыть свои истинные мотивы — и, вероятно, испортить настроение Кёи. Но если бы Кёя с такой логикой о чём-нибудь промолчал, то… то, скорее всего, правда бы не раскрылась и не испортила благородство поступка.       Но между ними всё равно бы пролегла трещина.       — Честно сказать… Мне было просто неудобно приглашать тебя в место, с которым у тебя связаны не лучшие воспоминания. Сейчас я подумал, что за одну только эту мысль ты уже захочешь загрызть меня до смерти. Нечестно было бы её и дальше скрывать. В конце концов, с тобой очень весело проводить время, когда ты на меня злишься.       Пока Мукуро говорил, Кёя сел — он дослушивал речь, смотря сверху вниз с крайне внимательным и немного угрожающим видом. Некоторые слова — то ли правильные, то ли опасные, — он отмечал слабыми кивками, а когда Мукуро закончил — рывком наклонился.       В первую секунду Мукуро подумал, что Кёя хотел его защекотать, но затем — быстро втянулся в борьбу; скорее шуточную. В извинение и за слова, и за первую встречу Мукуро вскоре поддался и позволил перевернуть себя на живот, но тут же об этом пожалел: без всякого юмора Кёя заломал его руку.       — Я понял, — прошипел Мукуро, жмурясь от боли пока скорее для драматизма, но уже готовясь вызвать иллюзии. — Ты слишком крутой, чтобы иметь травму. И в Кокуё-ленде с тобой вообще ничего не случилось.       Кёя не только отпустил руку, но и после этого мягко похлопал ладонью по суставу, который болел сильнее всего. Мукуро расслабился, и тогда Кёя стал заботливо разминать пострадавшее место. Незаметно его движения выродились в поглаживания; Мукуро развеселился, подумав, что сам он недавно точно так же задумчиво трогал бедро Кёи, и отдался ласке — как вдруг Кёя негромко заговорил:       — Ты не можешь не понимать, что здесь как минимум грязно. Почему тебя это устраивает?       — Те поверхности, которые мне нужны, я держу чистыми.       — Это только подтверждает мою правоту. Остальные поверхности грязные, но ты не пытаешься исправить это место или переехать куда-то ещё. Почему?       Мукуро перевернулся на спину.       С акульей расслабленностью Кёя отстранённо смотрел в сторону. И после драки, и после секса его волосы остались чистыми, лёгкими — только лежали объёмные пряди теперь разрозненно. Бледную гладкую кожу натягивали выступающие косточки, тонкие и нечеловечески крепкие.       Безупречный Кёя казался фоне разрухи фигуркой, вырезанной из глянцевой белой бумаги, — с пепельно-розовыми акварельными пятнами щёк, губ и сосков, с чёрными росчерками ресниц, бровей и окаймляющей лицо чёлки. Только свободно висевший на его шее тонкий жёсткий шнур с кольцом Облака роднил его с этими стенами. Почему ему не понравилось носить кольцо на пальце, Мукуро понимал; почему цепочку оказалось найти сложнее, чем какую-то плотную нитку, — нет. Но Кёе шла эта небрежность.       С такой внешностью Кёя имел право изображать из себя эксперта по красоте в целом и по дизайну в частности — хотя Мукуро верил, что процентов пятнадцать шарма Кёе придавал всё-таки контраст с окружением. Две противоречащих друг другу эстетики на стыке рождали что-то новое.       Если бы они ещё минут десять поспорили, Мукуро точно бы посчитал бы идею о том, что перестроенный Кокуё-ленд сразу стал бы выглядеть лучше, как минимум разумной: не из-за убедительных аргументов, а потому что Кёя — внешний вид, тембр, взгляд — его гипнотизировал.       — Слышал ли ты когда-нибудь про теорию разбитых окон? — спросил Мукуро.       — Да. Странно, что о ней слышал ты.       Кёя выразительно перевёл взгляд на разбитое окно.       — Опасно было бы вставлять здесь новые стёкла. Что если я сделаю это, а через пару недель уже не смогу убить человека?       — Ушёл от ответа.       Мукуро почувствовал в насмешливом взгляде Кёи угрозу и твёрдо решил в этот раз, если придётся, воспротивиться, не позволить уложить себя на живот — но Кёя наклонился к ключице, чтобы мягко провести по коже губами, и Мукуро охотно поддержал смену темы: положил руку ему на плечо, осторожно его сдавил. По рёбрам щекотно проехало нагретое телом кольцо, когда Кёя, даже не кусаясь, приблизился к шее; Мукуро запустил руку в тёплые волосы на затылке.       Хорошо, что не только его от спора отвлекали посторонние мысли.