Подвох

      Мир разъедал тишину окриками друзей-одноклассников, музыкой и звонким бренчанием бокалов. Где-то там, в самой гуще этого цветастого балагана, Хитоши пытался хоть как-то отыскать Айзаву. Это не было странным на самом деле, но даже на их выпускном он смотрелся восхитительно: в чёрном костюме с растрепанными волосами он обнимал каждого своего ученика, который успевал добраться до него вне очереди, пожимал руки родителям и тёмным пятном красовался на всех фотографиях.       Девочки висли на нем, пока он мягко раскачивался на месте и хлопал по плечу парней. Шота казалось мог зацепить каждого, и быть на всех видео и фото даже несмотря на то, что не стремился к этому. От чего-то, Хитоши точно не успел понять от чего, на душе становилось теплее и где-то под рёбрами ютился приятный жар, когда он видел все это. Да, сегодня их последний день в Академии (на счастье Шоте), но очевидно они увидятся ещё не раз. Шинсо смаковал каждую такую мысль, пока они плескались в голове и тяжестью неслись по венам. Окрики своих мыслей было проще оставить на потом, где-то там на подкорке, чем вести нечестный бой с самим собой прямо сейчас.       Так проще. Да, так всегда было проще.       В ушах звенело. Это уже не было чем-то новым. Звенело всегда, постоянно, по утрам, когда он спросонья плелся на кухню; после особенно удачных тренировок с Айзавой и особенно сильно в тот день, когда пуля пронеслась всего в нескольких сантиметрах от его головы. Это успокаивает... Вместе с ним всегда приходила дезориентация и смешная легкость в теле. Шинсо вспоминал, что в те моменты он чувствовал себя более настоящим, чем обычно. Даже более смешным.       Айзава хлопает его по плечу и Шинсо оборачивается, сталкиваясь с ним едва ли не вплотную. Учитель даже сейчас, за этот час, казалось, устал до изнеможения так, как ему и не снилось. Какое-то странное чувство заседает у Шинсо в голове, он хмурится, Айзава смотрел на него, склонив голову на бок, и этот жест не был столько устрашающим, сколько знакомым. Успокаивающим. Он придвигается ближе к самому уху, не отпуская плеча, а голос у него все такой же уставший и спокойный.       — Выйдем, — он смотрит ему прямо в лицо, и отчего-то Шинсо становится неуютно. Он кивает, и Шота поворачивается к выходу, морщась от шума.       На улице пахнет сыростью, цветущей сакурой и свободой.       Они выходят из Академии и молчат, стоя на крыльце, пока Шота не садится на грязный бетон, а Шинсо за ним следом. Айзава выдёргивает от куда-то из карманов куртки пачку и, подсунув ему в руку сигарету, прикуривает.       Огонек зажигалки горит слабо. В бледных руках Айзавы он ярок как никогда. Это кажется чем-то вроде смешного сравнения и Шинсо хмыкает. Весна только началась, и улица жалит их вечерней прохладой, но Шинсо как-то все равно.       — Хитоши, — Шинсо поворачивает голову в его сторону и вопросительно мычит, а Айзава вновь затягивается, окутывая все вокруг дымом. Шинсо хочет пошутить, съязвить о чем-то, но забывает о чем, когда видит как мрачнеет Айзава. О, этот взгляд он не мог перепутать ни с чем: острый, резкий и внимательный, как и весь Шота. От берцев до аккуратно собранных волос. Он курил, и наблюдал за ним; молчал, но резал, даже безмолвием, так что сознание расходилось на лоскуты. Шота любил молчать: долго и всепоглощающее, он затягивал его взглядом все дальше, дальше от собственных мыслей и ощущений. Шинсо сидел, ожидая пока истлеет сигарета, и пытался проследить взгляд Шоты, но тот смотрел себе под ноги и катал носком ботинок камушки.       Какое-то чувство ненормальности всего происходящего засело в голове. Не той видной глазу ошибки, или полного безумия, а чего-то самою малость неправильного. Словно так не должно было быть. Словно Айзава должен сейчас быть со своими учениками в зале, а не сидеть и тушить бычки об землю. Это чувство разъедало все вокруг. И гул, звон в ушах возвращается. Так слабо, словно не по-настоящему.       Он был всегда: в гомоне толпы и во время стажировок, и сейчас, когда Айзава сидел по правую от него руку на ступеньках Академии и жжёт Шинсо едким взглядом темных глаз. Тишина не резала и не давила, она звоном отдавалась в голову.       Айзава постучал Хитоши по плечу кончиками пальцев и, затушив сигарету об землю, заговорил:       — Послушай, — И Шинсо слушал. Вдруг это было какое-то особо ценное наставление, ради которого они сейчас и сидели здесь? Что-то шептало ему, что это не так. Все, что Айзава мог ему сказать уже было сказано: от типичных нравоучений до редких слов поддержки и советов, которые он пытался тут же опробовать.       Взгляд, которым Шота скользит по нему не значил ничего хорошего до тех самых пор пока он не заговорил тихо и хрипло, как у самого Хитоши получалось только тогда, когда слова нужно было сказать, но было это настолько тяжело, что рвота подступала к горлу.       — Ребенок, — Так просто, но что-то в интонациях Айзавы убивало его. Он был разбит. Его голос словно разрубили где-то на половине, и он не знал, что с этим делать.       Это было странно. Айзава не был поклонником пустых разговоров и не похоже, что он был сильно сентиментален, поэтому тревога завозилась где-то под сердцем.       — Айзава-сан, вам плохо? У вас что-то болит? — Шинсо метнулся к нему, аккуратно касаясь плеча, — Может вам нужен врач?       Шота отрицательно помотал головой и отвернулся:       — Я правда не понимаю, чего вы хотите, — Шинсо хотел съязвить, отшутиться и смыться отсюда к чертовой матери, но каждый раз когда он пытался встать что-то не давало ему это сделать. Что-то тянуло его вниз, на ступеньки, к Айзаве.       — Ребенок, — снова — если у тебя будут проблемы ты обратишься ко мне за помощью, да?       Было что-то такое в его интонации едва уловимое, отчаянное и пустое. Неправильное.       — Разумеется.       В тот вечер Шинсо уходит раньше, даже несмотря на то, что праздник в самом разгаре. Уже у ворот он оборачивается, чтобы поднять руку и коротко помахать Шоте, сидящему на ступеньках. Что-то тянуло его назад, рвалось в груди, но он не возвращается, пускай что-то упорно зовет его туда, где остался Шота. Один. Айзава, судя по его позе, смотрит ему вслед и вскидывает руку перед тем как снова закурить. На этот раз он не прикрывал огонек зажигалки рукой, и он свободно мерцал, то и дело переставая гореть из-за ветра. Что-то скреблось на душе, за ребрами и в голове, но Хитоши предпочел не думать об этом.       В ушах звенело как после хорошей встряски и мир плыл перед глазами.       Сука. Голова гудела. Люди выматывали его. Ровно так же, как и Айзаву.       Шота все так же сидел на ступенях Академии, пуская дым и пытаясь не обращать внимание на то, как казалось, рвалось его сердце. Ему хотелось побежать следом.       Хотелось многое рассказать, пока так и не заданный вопрос (на который он правда не хотел знать ответ) томился в горле: ты ненавидишь меня?       Айзава знал, что у него сложный характер и совладать с ним могут далеко не многие. Он был скуп на эмоции, часто груб и неосмотрителен в словах — непонятный многим. Так что Шота был явно последним человеком, которому стоило доверить ребёнка, но так или иначе он у него был. У Айзавы не было детства и опыта в воспитании детей, но была опасная работа и та его часть, которая говорила о том, что ребенок ему не по плечу: не финансово, не как-либо ещё.       Он бы не за что не бросил Хитоши на произвол судьбы. Шота дал ему имя, фамилию и написал отказ, не указывая своё имя в документах. Его просто не было. Мать Хитоши умерла, а его просто не существует. В графе отец стоял прочерк. Айзава нашел для него хорошую приёмную семью, и убедился, что Шинсо там хорошо и его любят. И всë. Даже, если Шинсо как-то прознает о том, что он не родной своей семье, отца ему уже не найти.       Шота даже приходил однажды, когда Хитоши был совсем маленьким, но... Ничего не почувствовал. Он ненавидел себя за это, корил, но понимал, что это вполне ожидаемо, в конце концов, он не мог общаться с Хитоши и видеть, как он растет. Помогать. Он любил своих учеников, стал опекуном для Эри, но вина никуда не уходила.       Шаги Хитоши уже затихли и мир Айзавы сузился и стал до того маленьким, что в нём осталось место только для него одного. Для тишины, и дыма дешевых сигарет. В ушах звенело — это уже не было чем-то новым. Звенело всегда, постоянно, по утрам, когда он спросонья плелся на кухню; после особенно удачных тренировок с Шинсо и особенно сильно сейчас.       Звон не замолкал, ведь Шота остался один.