Ambivalence

      Тевин уставился на доктора Уитли.       — Мои родители? — выдохнул он, погруженный в свои мысли.       — Да, — Кивнул Хирург, откидываясь на спинку стула и небрежно положив ногу на ногу. Он сложил пальцы в замок, расслабленно перебирая большими пальцами. — Они любили тебя?       Тевин покачал головой.       На лице Эйнсли появилось подозрение.       — Они причиняли тебе боль?       Тевин закивал головой, бормоча — Да, да.       — Как они причинили тебе боль? — спросил доктор Уитли с присущим ему равнодушием.       — Они сказали, что не хотят видеть меня. Они назвали меня уродом, — прошипел Тевин, вертя рукоятку ножа в ладонях.       Мартин усмехнулся. — Хотя это и не очень приятно, это не совсем то, что я имел ввиду. — Он наклонил голову, и попытался сформулировать вопрос по-другому: — Что было самым худшим из того, что они с тобой сделали, Тевин?       — Они мыли меня.       Эйнсли пыталась понять, к чему клонит ее отец, но это было все равно что пытаться разглядеть что-то сквозь густой, как патока, туман.       Доктор Уитли продолжал вести интервью в своем, только ему известном направлении: — Как это происходило?       Дыхание Тевина участилось, его взгляд метался по полу.       — Я… Я не мог дышать. Мыло жгло мне глаза.       — Это потому, что это было не мыло, не так ли? — Мартин смягчился, напоминая ему о травмирующих воспоминаниях. — Вместо него они использовали токсичные чистящие вещества.       Эйнсли скривилась, стараясь не представлять, как это ощущалось.       — Это обжигало, — вспоминал Тевин, сердито морщась. Сжатые костяшки его пальцев побелели. — Это был амин-ам-амми… аммиак…       — Да, и они запирали тебя в ванной, пока ты не отмывался, не так ли? — голос Мартина звучал в воздухе, рисуя эту картину.       Выражение лица Тевина потемнело, и он энергично закивал.       Эйнсли сморщилась, закрыла глаза и отвернулась. Зачем доктор Уитли заставлял бедного больного человека вспоминать о жестоком обращении в детстве, ради чего? Представить Тевина жертвой перед камерой? Эйнсли была с этим не согласна — хотя ей и было немного жаль безумца, она так же знала, что он не был святым. Он ударил Джина ножом. Он убил мистера Дэвида. История жестокого обращения, какой бы ужасной она ни была, не оправдывает эти преступления.       Незаметно от Эйнсли, отец взглянул на нее, прежде чем перейти к следующему вопросу. — Что случилось, если ты их не слушался, Тевин?       Тевин зло сплюнул: — Они меня пинали. Вот так! — Он сильно ударил ногой воздух, не вставая с места. Стул под ним сдвинулся от рывка.       Эйнсли вздрогнула.       — И что еще?       — Они меня били. — Его кулак пролетел в воздухе со скоростью профессионального боксера, хотя и без такой же точности. — Вот так! — Задние ножки его стула подпрыгнули от его резкого движения.       Эйнсли снова вздрогнула.       Хирург никак не отреагировал на агрессивные движения Тевина и лишь удивленно наклонил голову, уточняя: — Было больно?       — Да, — Тевин так энергично закивал, что у него затряслись щеки. — Очень. Они сломали меня.       — Что еще они с тобой сделали?       — Они заперли меня снаружи. — Тевин завыл, раскачиваясь на стуле. — В снег. Они велели мне рубить дрова. Они забирали дрова, которые я нарубил. — Он продолжил раскачиваться взад-вперед, — Они относили их внутрь. Они бросили их в огонь. Так им было теплее. Но они сказали мне, что я не могу… Не могу вернуться в дом, пока не вырублю весь лес.              — Ты вырубил весь лес?       — Нет, — покачал головой Тевин, уставившись в ковер. — Нет, я пытался, но у меня ничего не вышло.       Безумец начал криво улыбаться. — Но я очень хорошо научился рубить. — Он снова обратил внимание на Хирурга и начал хихикать. — Очень хорошо. — Тевин поднял голову и захрипел от смеха, глядя на яркий свет над объективом камеры. — Так что я рубил… Я рубил ИХ!       Это стало новостью для Эйнсли. Она не знала историю Тевина, до этого момента она вообще ничего о нем не знала. Она смотрела на него полными ужаса глазами, легко представляя, как он кромсает чье-то тело, раскалывает кости, как бревна, ломает конечности, как ветки. Разрывает кого-то на части.       — Ты бы сказал, что они были… — Доктор Уитли сделал вид, что думает, какое прилагательное лучше подобрать. — Хорошими родителями?       Тевин замотал головой, но ему стало интересно, правильно ли он ответил на вопрос. Он не знал, что значит быть хорошим родителем.       — Нет, конечно же, нет. — Посочувствовал доктор Уитли. — Похоже они были невероятно плохими родителями.       — Они были плохими. Они были очень плохими, — повторил Тевин, кивая.       — Да, и посмотри, как это на тебя повлияло, — доктор Уитли поднял руку, чтобы указать на него. — Ты… — Он усмехнулся, а затем начал перечислять на пальцах: — У тебя диагностировали биполярное расстройство и шизофрению… ты проявляешь неорганизованные, негативные и диссоциативные симптомы… у тебя явно недоразвитый мозг — и очень агрессивные наклонности… — Он перестал считать, так как у него кончились пальцы. Доктор Уитли усмехнулся и вскинул руку вверх — Мне продолжать?       Эйнсли, кипя от гнева, подала голос. — Нет, не надо.       Мартин невинно взглянул на нее.       — Я поняла, — прорычала она, скрестив руки на груди и стиснув челюсти, испытывая тошноту. Ее светлые кудри качнулись, когда она посмотрела на ковер под ногами. Она сдалась, — Ты не был плохим отцом, доктор Уитли.       Она сдалась, чтобы он прекратил. Чтобы эта пытка — и Тевина, и ее —прекратилась. Он использовал историю Тевина в качестве примера. Жестокое сравнение. Косвенная контратака на то, что она бросила в него ранее. Все для того, чтобы заставить ее признать то, что он хотел.       Мартин притворился, что не понял, к чему она, пробормотав с приятным удивлением — О, ну спасибо, дорогая. — Но он все равно выглядел самодовольным, поворачиваясь к своему собеседнику. — Честно говоря, Тевин, я думаю, что то, что ты сделал, было… достойно восхищения.       Эйнсли в шоке прошипела: — Что?       — Они заслужили это, не так ли? — спросил ее Мартин через плечо, защищая свое заявление. — Они были ужасны с ним.       Эйнсли покачала головой. В том, что он сказал, было так много неправильного, что она даже не знала, с чего начать. — Это не…       Тевин отстраненно наблюдал за их спором, все еще ошеломленный воспоминаниями, которые кружились в его измученном сознании.       Мартин мягко прервал дочь, чтобы высказать свое мнение. — Милая, ты не обязана соглашаться со мной, но я считаю, что родители должны любить своих детей. — Хоть он и был сумасшедшим, но это было правдой. Он развел руками и начал говорить со страстной искренностью: — Они должны заботиться о них, учить их, и… быть их опорой.       Эйнсли уставилась на дальнюю стену, ее лицо было полно эмоций, самая заметная из которых — тщательно сдерживаемая ярость.       — Они должны защищать своих детей. От всего. — Мартин провел рукой по воздуху перед собой, завершая короткую проповедь. — А если они этого не делают, то… — он наклонил голову и пожал плечами, — Ну, какой от них толк?       В конце концов он взглянул на Эйнсли, чтобы оценить ее реакцию.       Губа Эйнсли дрожала. Она продолжала качать головой, устремляя свой гневный взгляд в пол. Она ненавидела слышать все это от него. Это было невероятно лицемерно.       — Да, ты прав. — тихо нахмурилась она. Это то, что он хотел услышать, не так ли? Закивав, она посмотрела на него, и в ее глазах сверкали слезы. — Ты прав. — Ее голос повысился, когда немного отпустила эмоции наружу. — Родитель должен делать все это. Но как он может, когда сидит в тюрьме за убийство ДВАДЦАТЬ ЛЕТ?!       Доктор Уитли даже не моргнул, когда она бесстрашно накричала на него, но выглядел очень, очень расстроенным.       — Ну… в этом-то и проблема, дорогая. Он не может.       Эйнсли наслаждалась его жалким видом, когда он смотрел на нее с большим стыдом и еще большим сожалением в глазах. Возможно, даже с глубоким, скрытым извинением.       Она почти поверила в это. Но она знала, что это не так. Эйнсли отвернулась, чувствуя, как к горлу подступает комок.       Пока внимание дочери было отвлечено, Хирург взглянул на открытую дверь. Малькольму, конечно, нужно было время, чтобы сделать то, что он тами делал. Возможно, его отвлекли тела, разбросанные по больнице. Они, несомненно, были как след из хлебных крошек, по которому мальчик может следовать, но они приведут его в неправильном направлении. Его цель была здесь. Мартин более чем достаточно тянул время, чтобы Малькольм это понял, и теперь ему надоело.       — Следующий вопрос! — бодро объявил доктор Уитли. Он поерзал на своем месте, чтобы положить локти на колени и наклониться вперед, снова вникая в интервью. — Сколько людей пыталось остановить тебя там, Тевин?       Глаза Тевина были красными, как будто он плакал, но слезы не вытекали из его глаз, а дыхание было таким же прерывистым, как и всегда. Он выполз из своих темных мыслей, только чтобы бросить на доктора Уитли пустой взгляд.       — В больнице, только что, — уточнил доктор Уитли, указывая на открытую дверь. Пока Тевин все еще пытался сосредоточиться, Мартин перешел к сути, желая быстрого ответа. — Ты случайно не видел молодого человека? — спросил он, описав его так: — Шатен, в костюме с галстуком, с камерой?       Эйнсли затаила дыхание и уставилась на Тевина, также гадая, где ее брат.       Тевин начал кивать. — Да. Да! — Его лицо скривилось от гнева, когда он вспомнил молодого человека.       Глаза Мартина сузились от подозрения. — Что случилось, Тевин?       — Он сломал ее! — прошипел Тевин, а затем прорычал, — ОН СЛОМАЛ КАМЕРУ!       Мартин не дрогнул, лишь мягко подчеркнув, — И что же ты сделал?       — Я сломал его, — вскипел Тевин.       Мартин поднял брови и, подперев подбородок, спросил с некоторой тревогой — Неужели ты убил его?       — Я его СЛОМАЛ! — Свекольно-красное лицо Тевина неприятно напоминало кипящий чайник.       Эйнсли с трудом дышала. Малкольм и Тевин не просто прошли мимо друг друга, как корабли в ночи. Они столкнулись лицом к лицу, и Малкольм проиграл.       Мартин выдохнул через губы, пытаясь сохранять спокойствие. — Эйнсли, позвони своему брату, — попросил он, взглянув на свои руки. Он чувствовал, как нервы в них напряжены до предела.       — О Боже, — Эйнсли уже достала свой телефон. Она торопливо набрала сохраненный номер Малкольма.       Мартин эффективно сдерживал дрожь, растягивая и сгибая пальцы. Это было упражнение по контролю, которое он освоил давно. От человека, который был хирургом, требовалось иметь твердую руку все время.       — Он сломал его! Он сломал камеру! — Тевин сжал свой нож так крепко, что он мог сломаться под его большим пальцем.       Мартин выпрямился в кресле и потер руками бедра с еще одним громким вздохом. — Ооо, я искренне надеюсь, что вы не нанесли серьезного ущерба.       — Я его порезал! — Воспоминания яростно вырвались из Тевина, когда он уставился на старика. Заключенный полоснул своим оружием по пустому пространству перед собой, чтобы с энтузиазмом продемонстрировать, — Вот так!       Мартин сжал зубы, но больше не мог выдавить из себя никакой улыбки. — Где ты его порезал? — прорычал он напряженно. Его глаза впились в глаза Тевину.       Эйнсли ходила кругами с телефоном у уха, повторяя, — Пожалуйста, возьми трубку, пожалуйста, возьми трубку, — и все время возвращалась в темный угол, где стояла кушетка.       Тевин продолжал извергать и лепетать о бесполезных вещах, а не о деталях, которые им нужно было знать. Деталях, которые Мартину нужно было знать. Через плечо он посмотрел на Эйнсли, пока она шагала. Падающий голос Тевина, казалось, затихал в комнате, пока двое Уитли ждали, когда третий ответит на его телефон. Каждый звонок гудел целую вечность. Эйнсли закрыла глаза, когда они снова наполнились слезами, прижав свободную руку ко рту. Мартин не отрывал взгляда от нее и от мобильного телефона, прижатого к ее голове.       Звон прекратился. — Малкольм?! — закричала Эйнсли.       Именно тогда Тевин заметил, что никто из них не обращает на него внимания. — Эй, что она делает? — рявкнул он. — Это обо мне! Это мое интервью! — заныл он, требуя их вернуть внимание.       Эйнсли услышала голос брата и поспешила спросить — Малкольм, что случилось? Где ты?       Тевин продолжал бороться за ее внимание, воя, — Эйнсли! Возьми у меня интервью!       Мартин перекрикивал голос другого заключенного — Что он говорит, Эйнсли?       Репортер замерла. Она убрала телефон от уха и недоверчиво посмотрела на экран.       — Это была голосовая почта, — прошептала Эйнсли. Телефон в ее руке стал тяжелым, как камень. Малкольм так и не ответил. Она слышала только его предварительно записанное приветствие с просьбой оставить сообщение. Женщина почувствовала, как наковальня упала у нее в животе, от испуга, что неспособность Малкольма ответить означает худшее.       Мартин провел ладонью по своему бородатому лицу, стирая с него все чувства мира. Он сжал руку в кулак перед губами, прежде чем закрыть глаза и уйти в более глубокое место. Другая его рука безвольно повисла рядом со стулом.       Тевин поднялся на ноги, крича, — ВОЗЬМИ ИНТЕРВЬЮ СО МНОЙ!       Руки репортера дрожали, когда она прижимала телефон к груди, обращая широко раскрытые глаза к отцу. — Папа, что мы будем делать?       Мартин не дал ей ответа. Он оставался совершенно неподвижным.       Она могла только надеяться, что он думал о плане. Что-то хитрое, что-то, что исправит это. Но вполне возможно, что он просто переваривал то, что узнал, и принимал то, что потерял.       Или, может быть, он ждал.       — ЭЙНСЛИ! — Ярость Тевина обожгла ее, как солнечное тепло обжигает муравья, если усилить его с помощью увеличительного стекла.       Она не заметила этого, вместо этого уставившись на своего замершего отца, который, казалось, отключился или сдался.       — Папа?! — взвыла она, умоляя его пошевелиться, сделать что-нибудь, сказать ей, что все будет хорошо, и заставить ее поверить в это. Он был ответственным за это. Он был виноват в этом. Он не мог сейчас отпустить свой контроль. Он не мог сейчас перестать быть умным ублюдком. Она нуждалась в нем. Малкольм нуждался в нем.       С мстительной яростью и поднятым ножом Тевин бросился на нее. — ПОСМОТРИТЕ НА МЕНЯ!       Эйнсли отпрыгнула в угол так далеко, как только могла, пока ее ноги не коснулись края койки. Она упала на нее и закричала, выставив конечности, чтобы заблокировать его наступление, и спрятав лицо в плечо. Каждый дюйм ее кожи покалывал в ожидании боли от ножа, погружающегося куда-то в ее тело, разрывающего ее плоть, царапающего ее кости.       Но этого не произошло.       Вместо этого привязь Хирурга натянулась как раз вовремя, чтобы Тевин споткнулся об нее и шлепнулся лицом вниз на ковер. Рука Мартина больше не висела неподвижно рядом со стулом. Ничто из него не было неподвижным. Он был совершенно размытым.       Он надавил коленом на спину Тевина и обмотал свободный конец троса вокруг его шеи и руки, как моряк, закрепляющий канат на парусной лодке, или ковбой, связывающий ноги телят на соревнованиях по родео, где скорость и точность не только имели решающее значение, но и оценивались на соревнованиях.       Доктор Уитли легко выиграл бы первый приз.       Хирург резко дернул за трос, перекрыв и дыхательные пути Тевина, и кровообращение в его руке. Тевин был на удивление тих, пока задыхался. Конечно, он выплюнул то немногое, что мог выплюнуть, но большую часть того, что вышло из его лица рыбы-иглы, составляли капли слюны. Скривившись от усилий, Мартин намотал последний кусок троса вокруг своей руки. Он откинулся назад и потянул его так сильно, как только мог, чтобы поддержать давление ловушки. Леска погрузилась в синюю плоть шеи Тевина.       Нож выпал. Мартин свободной рукой подхватил его с пола.       Едва Эйнсли повернула голову, как отец наконец сказал ей, что делать. Вернее, чего не делать.       — Не смотри, — приказал он.       Эйнсли снова закрыла лицо руками и прижалась к стене, успев лишь мельком увидеть взмах его руки и блеск серебра.       Очень повезло, что это было все, что она увидела. Очень повезло, что она не увидела, как ее отец вонзил кухонный нож в глазницу Тевина, погрузив его дальше, чем металл соединялся с рукояткой. Очень повезло, что она не увидела, как он повернул запястье и наклонил лезвие круговым движением, как будто он скоблил внутренние стенки тыквы, чтобы подготовить ее для вырезания фонаря Джека. Очень повезло, что она не увидела, как ее отец помешивал недоразвитый мозг мужчины в суп.       Но, к сожалению, она услышала это. Она услышала, как стальной остов погрузился в мясо, как кровь пролилась на ковер, словно сильный дождь, падающий из желоба на крыше. Она услышала, как три неудержимые конечности Тевина судорожно дернулись об пол. Она услышала влажный хлопок, скользкий хлюп и резкий толчок.       Было почти еще более ужасно представить, что издавало эти звуки. Эйнсли дрожала с открытым ртом, задыхаясь и хрипя, как будто она только что вынырнула, почти утонув. Она причитала в свои руки, ее глаза были плотно закрыты, когда она уткнулась в свои колени. Жесткий матрас неудобной койки не давал ей утешения, и если бы подушка, которая раньше лежала здесь, сейчас не была под головой Джина, она бы использовала ее как щит, чтобы забаррикадироваться от свежего места преступления, которое находилось всего в нескольких сантиметрах.       Кровь хлынула на ковер, пропитывая его, как губка. Глазница Тевина превратилась в круглое отверстие люка, переполненного последствиями пенящегося, темного, алого шторма.       Хирург размотал свою привязь с трупа, выдохнув, словно он завершил катарсический сеанс йоги — такой, где подразумевалась тяжелая физическая тренировка. К нему вернулось что-то вроде покоя.       — Ну. Это решает эту проблему. — Он осторожно положил голову Тевина на пол, отворачивая изуродованное лицо мужчины от Эйнсли. Он знал, что она была слишком шокирована, чтобы оценить этот жест, но все равно оказал ей любезность.       Мартин снова вздохнул и положил руки на ноги. Осмотрев беспорядок, который он устроил, он на мгновение надулся, увидев пятна на своем красивом кардигане. Напомнив себе, что нужно вести себя более чутко в отношении ее ужаса, он поморщился от сочувствия — Мне жаль, что тебе пришлось здесь оказаться.       Эйнсли не смела смотреть в его сторону. Она рыдала себе под нос на койке, медленно поворачиваясь лицом к углу холодной красной кирпичной стены. Она плакала навзрыд, почти без молитв. Она использовала свои последние молитвы, чтобы пожелать, чтобы этот кошмар закончился.       Мартин снова посмотрел на труп Тевина и даже восхитился своим делом. Двадцать лет. Какой позор, что это произошло при таких обстоятельствах.       Хирург потянулся вперед, чтобы потребовать свою награду.       Казалось, прошла целая вечность, но на самом деле прошло всего несколько секунд, прежде чем тихий шорох цепи и щелчок заставили Эйнсли прекратить плакать, испуганно икая. Ее собственная кровь стучала в ушах, а горло пересохло.       — Я лучше пойду посмотрю, что он сделал с твоим братом.       Эйнсли открыла глаза и уставилась на стену перед собой, слишком напуганная, чтобы обернуться и увидеть то, что, как ей казалось, она только что услышала, — и это было едва ли не страшнее убийства, которое она только что услышала.       — Ты можешь присоединиться, если хочешь, — любезно предложил Мартин. Он наклонил голову, чтобы сделать тон еще более дружелюбным, — Мне может понадобиться твоя помощь.       Она втянула несколько коротких вдохов через губы. Ее позвоночник покалывало от того же электричества, которое он дал ей, когда вернул ей камеру. Она ожидала приближения его присутствия и возвращения его прикосновения с гораздо большим ужасом, чем ожидала нападения Тевина. Звуки его тапочек, легко шаркающих по земле, эхом отдавались в ее ушах.       Но голос Хирурга не приблизился. — Я полагаю, будет лучше, если ты останешься здесь, на случай, если твой… кавалер проснется. — Он был рядом с Джином; глядя на него сверху вниз, он перешагнул через его тело, словно через лужу грязи, и, следовательно, также переступил красную линию.       — Ему придется дышать очень поверхностно и осторожно, пока он не доберется до больницы.       Дыхание Эйнсли было очень поверхностным и осторожным. Оно образовывало капельки пара на кирпичной стене перед ее носом. Ее не утешал тот факт, что Хирург отходил от нее.       — Ты просто сиди спокойно, дорогая. Тевин больше не доставит тебе хлопот.       Это было его прощание. Он уходил.       Она ожидала услышать от него еще одну фразу, прежде чем он исчезнет. Но больше ничего не произошло.       Он не сказал ей, что все будет хорошо.       Это потому, что все не будет хорошо. Ничто не может быть хорошо, когда Малкольма нет. Ничто не может быть хорошо, когда в психиатрической больнице Клермонта разгуливает еще один монстр.