Под сенью пламени свечей

Две незнакомки из разных миров, слияние нежности и отречения, живого и мёртвого. Возможно обе мертвы. Сапфировый дождь и малахитовый лес, объятый лучами золота. «Единое целое», что целым вовек не будет – не хватит смелости, не хватит воздуха, но сердцу так лестен грех, так сладок и упоителен. Цепи уже натерли запястья, но ключ избавления находится чуть поодаль – он будет твоим исцелением, кожа забудет следы синевы. Безнравственно? Признак слабости?.. Запретное ослепляет.

***

– Наши беседы всегда сопровождаются пламенем свечей, хоть и нет в этом нужды. Вы так привыкли к ночным встречам или манит вас облако таинственности? — это был вызов, некое испытание на крепость, огни поджигали лес – взгляд искусителя. Халиме уже давно сбросила с себя маску наивности, пребывание во дворце не терпело излишних эмоций, лишь холодом могло быть покрыто её сердце, но душа требовала источника тепла, сильного или слабого, она всегда искала его. – Я предпочитаю разговаривать в тишине, ночь подходит для этого больше всего, — отрезает Хандан, пытаясь казаться отстранённой, будто не она вызвала Халиме в свои покои, и не она попросила всех остальных оставить их наедине. Она поправляет подол своего платья, словно неровная складка на нём это всё, что её интересует сейчас, а её дрожащее тело – от холода ночи. – Кажется, мой вопрос обеспокоил вас? — взгляд Халиме падает на вздрагивающие от озноба плечи Хандан, маленькие плечи, хрупкие плечи, плечи, носящие на себе титул Валиде. Осторожным движением, женщина придвигается ближе, упорно заглядывая в голубые глаза, — Иначе не знаю, как объяснить вашу дрожь, — стремительно и без сомнений рука Халиме тянется в направлении бледной руки Хандан, которая нервно замерла на юбке платья. Валиде, главная женщина в гареме, которой подчиняются и которую боятся, в милость которой пытаются попасть не только наложницы, но и лица, напрямую связанные с политическими делами государства. Женщина, имеющая влияние на самого Султана. Валиде Хандан Султан, в чьих руках жизни и свобода сотни людей, пугается мягкого прикосновения сидящей напротив женщины, огонь которой с каждым мгновением разгорался всё сильнее, и кажется, затмевал даже танцующие языки пламени окружающих их свечей. Аритмичное сердце кричало от ярости и ненависти к себе – душа не соответствовала образу, разум было немыслимо удержать в привычной иллюзии. Незнакомое тепло обволакивовало изнутри, подавляя искусственную оболочку. Немигающие глаза становились незаметно влажнее, тучи сгущались, но золото солнца всё ещё стремилось озарить небесную синеву. Попытки облачиться в титул Валиде были тщетными, побег оборачивался глупым провалом, а Хандан могла лишь безысходно изучать неравномерное дыхание Халиме и тяжесть ее руки на своей. Зачем она здесь – волны слепо бились о скалы, так же, как и этот мысленный вопрос, ответ на которой было не трудно найти, но трудно было открыться ему. Наконец, Хандан аккуратно освобождается, всё ещё ощущая, как горит её кожа. – Не задавай мне глупых вопросов, Халиме. Отчитываться перед тобой не моя обязанность. Холодность, больше похожая на мольбу, лишь разжигает нарастающее напряжение, и для Халиме она становится тихим признанием. Фальш распознается слишком быстро искусным обманщиком, Валиде ослабла, и слабость её сочилась сквозь взгляд дикой невинной лани, устремленный на целющуюся в нее стрелу охотника. От Халиме султан невозможно было что-либо утаить, годы жизни в крепости лжи научили её быть внимательной к деталям, ведь их всегда можно было использовать, чтобы защитить себя. Вероятнее всего теперь она не чувствовала угрозы, скорее искреннее сочувствие к женщине, чья сила пустела и становилась лишь показательным остатком могущества. Халиме никогда не боялась Хандан. Она помнила её ещё наложницей, её юную невинность и скромность. Растерянные глаза, которые бегали по стенам гарема и искали спасения в любой из девушек. Она помнила, как Хандан впервые взглянула на неё, помнила тоску в её уставшем лике, кричащие о бессонных ночах покрасневшие веки, ссутулившуюся дрожащую фигуру и умело отвлекающую от печального вида улыбку, тихую и мирную, которую дополняла очаровательная родинка над губой. Это была сокровенная улыбка, адресованная исключительно Халиме, и она, словно заколдованная, не могла оторвать глаз от своей новой соперницы, которой та никогда не являлась – искусственная смелость была не в счёт. Кажется, тогда ее звали Елена, но она ничем не отличалась от Хандан, которая сидела сейчас перед ней – всё тот же уставший лик, ссутуленный стан, всё та же очаровательная родинка над губой, не хватает лишь улыбки, которая, быть может, просто прячется за тенью сомнений. Тем не менее уголки её губ неестественно напряглись. Было забавно наблюдать за этим, они коротали молодость в одном дворце, проводили ночи в покоях падишаха, обе имели от него детей – сутью этого было лишь то, что они были слеплены из одной грязи, в которой обе задыхались. Халиме знала об этом, как и Хандан, которая намеренно ослепляла себя, отказываясь принимать это. – Хотите я раскрою вам истинную причину того, почему я здесь? – Хандан нервно вздрогнула, когда голос Халиме прозвенел у неё в ушах в такт сердцу, болезненно ломающему её рёбра. Кожа снова заныла от жара и покрылась пунцовыми пятнами, когда ладонь Халиме коснулась щеки Валиде. Это было желанием увековечить мгновение, уловить каждый изгиб безнадежной души и сквозь столетия возродиться вновь, чтобы найти всё то же – бесконечную, пленную близость. Подушечка большого пальца мокнет от скользящей слезы, вопреки молчанию – сбивчивый вздох. Поднимая лицо Хандан за подбородок, Халиме упоительно впивается в её солёные губы. Это было несокрушимое и губительное желание, сопротивляться которому не было сил, они жадно глотали дыхание друг друга, укусами терзали нежную кожу губ, опасно касаясь руками открытых шей. Небеса слились с землёй, хранимые объятиями лунного света. Это значит, что сегодня они обе погибнут на рассвете. Халиме медленно открывает глаза и звучно завершает поцелуй, встречаясь с изумлённым взглядом напротив. – Вы удивлены, Хандан? Не будьте рабыней своих страхов, отпустите запреты. Разве не заслужили мы быть свободными хотя бы на мгновение? – монотонное молчание Хандан раздаётся в ответ вместе с лихорадочным дыханием. Каждая встреча, сопровождаемая ночью и свечами, заглушала одиночество, терзающее заключённое в клетке сердце. Трудно было не заметить, как среди толпы наложниц и султанш, Хандан одаривала своим взглядом лишь Халиме, словно она была ключом, способным отпереть ненавистный замок. Всё было безлико и слилось в безвольную блуждающую массу, от того и сердце замерзало, оставалось безжизненным. «Ты змею на груди пригрела, Хандан», тогда почему не холод, а жар приносят её удушающие объятия? Или яд от её укуса вскоре парализует чуткие нервы, поражая сердце безмолвной темнотой смерти? После нескольких секунд молчания и мучительных раздумий, Хандан резко прижимается к губам Халиме, чтобы снова ощутить энергию, которая должна обернуться взрывом. Она сжимает плечи султанши, впиваясь в них ногтями, ища полного слияния с её плотью. Это не было нежно и не было идеально. Это была нарочитая грубость, свирепость и одержимость. Неутолимая жажда, которая ныла где-то внизу живота. Руки Халиме блуждали по волосам Хандан, нащупывая драгоценные заколки, которые в то же мгновение исчезали с её головы, так же, как и диадема, со звуком ударившаяся о пол. Хандан была исключительна на вкус – вкус горечи и отчаяния, вкус оставшейся смелости и всесильного желания. Это не отталкивало, напротив, еще больше заставляло Халиме обвивать тело своей Валиде, которое было высвобождено из тисков платья. – Я знаю, в чем ты нуждаешься на самом деле, – сквозь поцелуй шепчет Халиме, взамен получая гортанный и молящий стон Хандан, которая обхватила её руку и стиснула на своей миниатюрной, покрасневшей груди. – Я желаю погибнуть в твоих объятиях, Ха...лиме, я так давно этого желаю, – сдавленно проговаривает прямо в губы, ощущая обжигающие выдохи султанши и чувствуя, как обезоруженное сердце готово быть вырванным с корнем. Халиме беззастенчиво толкает Хандан на тахту, усаживаясь на ее изящные бёдра, словно на трон. Уверенными рывками она расстёгивает своё платье, заставляя гладкую ткань скользить вниз по её плечам. Волнистые волосы женщины, не отяжеленные прической, нежно ниспадают на грудь, очерчивая контуры затвердевших сосков. Свечение пламени ласкает её тело особенно чувственно, вырезает узоры на мягкой коже, пытаясь слиться с её сердцем. Потому что она всегда была огнём. Хандан с животным трепетом разглядывала обнажённое тело и видела перед собой оголённую душу, томимую в темнице горя и обиды годами. – Ты – необузданная сила, Халиме, ты – самый большой грех, ты – искушение, с которым невозможно совладать, ты же и лекарство, и смерть, – не отрывая взгляд, твердит Валиде, на что получает хрустальный блеск в глазах и медленное поглаживание вдоль талии. – Если нам суждено погибнуть, если мы сгорим сейчас, то и этот дворец, и весь мир будут прокляты и сгорят вместе с нами. В моём сердце яд, способный отравить целую армию, — слова разразились громом, безвозвратным проклятием, смертным приговором. Тонкая кожа Хандан отзывалась мурашками на прикосновения ведьмы, на её выразительный голос, ярость в котором была немыслимо соблазнительной. Обжигающий импульс заставлял делать Хандан непроизвольные покачивания тазом, и она чувствовала, как его выпуклые косточки трутся об округлые бёдра сидящей сверху женщины. Валиде собственноручно передала власть над собой зеленоглазому дьяволу. – Забери меня, возьми мою нуждающуюся в любви плоть, – пробормотала Хандан, крепко схватившись за кисть Халиме, оставляя на ней белые следы от пальцев. Султанша сползла чуть ниже, оставляя прохладную влагу на стройных ногах Хандан, которая в то же мгновение уловила это и неожиданно для себя громко вздохнула от одурманивающего возбуждения. Жаркая истома заполняла лёгкие, когда гибкие пальцы искусно поглаживали мокрые складки её половых губ, петляя около пульсирующего кольца влагалища. Тихое мычание ангела будило в мучительнице обильный поток наслаждения, ласкать скучающую по прикосновениям кожу в высшей мере было даром, и Халиме принимала этот дар сполна. Проскользнув, наконец, внутрь, она услышала сладострастный стон, раздавшийся по покоям, которые тосковали уже долгие годы. Гладкие стенки сжимали пальцы, позволяя совершать плавные движения и чувствовать смазку, растекаемую по руке. – Безупречная, — глубоко дыша, хрипит Халиме, кладя другую руку на утонченную вздымающаяся грудь Валиде и продолжая совершать толчки, теперь уже властные и резкие. Распущенные волосы рассыпались по подушке, мокрыми локонами прилипая ко лбу. Иногда Хандан запрокидывала голову назад, открывая нетронутую тонкую шею, а затем возвращалась обратно, чтобы увидеть поглощающий взгляд Халиме, глаза которой были черными от неутолимого вожделения. – О, Аллах! Ведьма, – порывисто шепчет Хандан, танцуя пальцами по собственному клитору. Их сгораемые тени силились слиться в одну, развеивая по воздуху пепел безнадежной, неудержимой страсти. Окутанные колючей пеленой отчания, султанши благославляли эту боль жаром своих тел, лелеяли безумство до ослепления и бездыхания, пока те не уничтожат их. Темп нарастал, высасывая излишки жизни, приближая к неумолимой смерти. Хандан звучала изумительно, словно инструмент, который подвластен лишь истинному гению-виртуозу. Музыкант умело играет на своей скрипке, утопая в величественном могуществе нарастающей мелодии. Родинка, красовавшаяся над приоткрытыми губами, пленяла изнемогающее сердце. Халиме склонилась над своей султаншей, не переставая входить в неё, и коснулась очертаний её рта большим пальцем, от чего Хандан захныкала ещё больше. Она высунула розовый язык, позволяя пальцу Халиме оказаться у нее во рту. Теплый, он вращается вокруг тонких фаланг и посасывает кончик. Халиме выдавливает приглушенный стон, двигаясь быстрее, утопая в сладкой неге обреченности и желания. – Великая Валиде-султан покорной рабой моей стала, — по-змеиному ухмыляется и зубами впивается в бархатную шею, что приводит к интенсивному сокращению мышц влагалища Хандан, которая издает сластолюбивый протяжный крик удовлетворения. Небо сияет благодаря солнцу. Медленно вытаскивая онемевшие пальцы из пульсирующего лона, Халиме облизывает соленую тягучую смазку и некоторое время дает отдышаться голубглазой нимфе, зачарованно рассматривая выступающие ребра-арки, которые удерживают хрупкое мятежное сердце. Сердце, что устало бороться. – Хочу отравиться тобой, Халиме, вкусить мед яда твоего, сладость его и горечь, — госпожа говорит чуть слышно, но изъясняется четко, без промедлений. – И подчиняясь безрассудству своему или неизвестному мне колдовству и хитрости, я хочу тебя. Хандан с детской смелостью сжимает кожу ягодиц султанши и дерзко целует её губы, бесцеремонно проникая языком в рот. Халиме изумилась такой решимости, нетипичной для нежной султанши. – Покажи мне, насколько велико твое желание, моя ненасытная Валиде, — взмаливает ведьма, разрывая поцелуй, и её госпожа послушно спускается под ней, чтобы усадить на своё лицо. Победоносная улыбка украшает дьявольский лик, когда безгрешные уста накрывают её горячую промежность. Неудивительно, что Халиме султан была любимицей покойного падишаха, мистический облик женщины омутом поглощал душу, вселяя в нее абсолютную одержимость ей. Она неуловима, словно тьма, просачивается в каждую часть и накрывает дымкой волнения, властвуя над искушенным разумом. Женщина смотрит сверху-вниз, она ощущает свое превосходство и знает, что Хандан, жаждущая свободы от тяжести титула, удовлетворена своим нынешним положением. Благородные пальцы госпожи нащупывают острые соски и перекатывают их, будто жемчужины, пока язык неторопливо надавливает на набухший клитор. Теплая жидкость стекает по подбородку Валиде, и она благоговеет от танцующей на ней ведьмы, сжигаемой на костре наслаждения и скорой погибели. Двигая языком стремительно и посасывая распаленную плоть, султанша подстраивается под ритм вращения дрожащих широких бедер, которые переодически сдавливают её лицо. – Смотри на меня, я хочу видеть свое отражение в твоих глазах, — потребовала Халиме, откидываясь чуть назад и прижимаясь к невинным губам сильнее. Хандан вскинула бровь и подняла свой взор, осознавая, что она больше не принадлежит себе. Глаза-малахиты жадно вцепились в бескрайнюю синеву её собственных глаз, вместо тысячи слов – строки тонких морщинок над приподнятыми от удовольствия бровями. Пальцы, страстно стиснувшие волосы Валиде, вызывали жгучую боль, которая разливалась от макушки до позвоночника и означала квинтэссенцию нарастающей агонии. Казалось, голубые глаза приобретали серый оттенок, словно прежний свет уходил из них, оставляя за собой тень непростительного греха – отражение содрогающегося женского тела. Зрительное столкновение, как акт безусловной свободы, ни на секунду не покидает причастных к соитию. Судорожный стон пронизывает покои, колдовски раздаваясь эхом в ушах, после чего Хандан ощущает твердую пульсацию клитора на своем языке. Обмякшее тело бессильно сползает вниз, усаживаясь на тахту и опрокидывая туловище на подушку, все еще тяжело дыша. – Смерть еще не была такой прекрасной, какой сотворила её ты, – неожиданно говорит Халиме, поглаживая голень Хандан. – Ведь рассвет дарует нам лишь горечь проклятия, моя прекрасная госпожа, обращая в память аромат наших тел и пламя свечей, превращая в забвение следы наших теней. Солнце – наш враг на сегодня и навсегда. – И пеплом мы обернемся с его восходом, – произносит Хандан, все еще чувствуя вкус пылающей некогда плоти. – Но всё же, мы были живыми. Смиренная тишина повисла в жарком воздухе мертвых стен. Невесомые касания все еще горели на коже, как и небеса, вскоре сожжённые солнцем.