Shade of the night

«Я слышал эти душераздирающие крики, и мне казалось, будто это мне в сердце вонзают раскаленный нож. Я бы отдал все, лишь бы на месте Минхо был я…»

Запись из личного дневника.

25 ноября 20** года

      Минхо пришел в сознание от тупой боли в затылке. Он с трудом разлепил глаза и на секунду испугался, что ослеп.       В помещении, где он оказался, стояла кромешная тьма. Пол под ногами был выложен старыми каменными плитами, которые Минхо не видел нигде в Мунлайте.       Где он, черт возьми?       Попробовав пошевелить руками и ногами, Минхо понял, что не может. Он привязан к какому-то стулу.       Сердце встревоженно затрепетало. Живот скрутило от страха. Дыхание участилось, и Минхо почувствовал как на глазах выступили слезы, неровными дорожками скатившиеся по щекам.       Что с ним? Почему он здесь?       Почему связан? И почему все тело болит так, будто его били?       — Здесь к-кто-нибудь есть? — слабо позвал Минхо, слыша, как сильно дрожит собственный голос.       Собственный вопрос, эхом отскакивая от стен, унесся куда-то в темноту, оставив Минхо один на один со страхом и неизвестностью.       Закрыв глаза, Минхо попытался собрать разбегающиеся мысли в кучу. Голова болела нещадно, будто его огрели чем-то тяжелым, и не давала сосредоточиться. Клонило обратно в сон.       Минхо сжал ладони в кулаки так, что ногти впились в кожу. И новый источник боли отрезвил его, привел в тонус. Мысли зашевелились, медленно, нехотя возвращаясь в строй.       Последнее, что Минхо помнил, — Сынмин. Горячие поцелуи в библиотеке и подслушанный разговор, равнодушное «он мой брат» и темнота после.       Минхо чувствовал себя одураченным. Сынмин так ловко обвел его. Втерся в доверие, влюбил и растоптал. Минхо надломленно усмехнулся. Как же хорошо Сынмин играет влюбленность. Минхо даже поверил. Поверил и в горячее желание в его глазах, и в обжигающе-сладкие поцелуи, и в ненавязчиво-теплую заботу.       Минхо доверился. Минхо идиот.       Но почему? Зачем он Ынджуну? Неужели месть за смерть Хёнджина? Но Минхо же невиновен. Так же, как и сам Ынджун. Так же как и все остальные.       Виноватых нет. Перед законом. Но из соображений совести виноваты все. Родители, друзья, знакомые. Все, кто не уследил, довел до края, столкнул — метафорически, разумеется.       Виноваты все. Кроме Хёнджина. Он единственный пострадавший.       Тихий всхлип сорвался с губ. Если смерть от рук Ынджуна искупит вину, тяжесть которой Минхо взвалил себе на плечи, то он готов принять ее. Принять смерть.       Умирать же не страшно, правда? Возможно, больно, но не страшно, если умираешь за что-то. Но правда в том, что, как бы Минхо себя не успокаивал, страшно было. Страшно до заледеневшей крови в жилах, до вставших дыбом волос и до стертых в крошку зубов.       Страшно настолько, что хотелось уже умереть. Поскорее разобраться со всем этим и отправиться в мир иной, лишь бы не сидеть здесь, отсчитывая секунды, и напряженно ждать конца.       Минхо не знал, что скрывает темнота этого помещения. Не видел, что находится даже в паре метров. То ли глаза так и не привыкли к темноте, то ли действительно ослеп. И это пугало еще больше.       Руки и ноги немели, затекая. В кожу, сдавленную грубыми веревками, будто впивались тысячи крохотных иголок. Минхо попытался освободиться, двигая руками в разные стороны, насколько это позволяли туго завязанные веревки, но все попытки закончились провалом.       Минхо заерзал на стуле, прикладывая большую силу, чтобы освободиться, и, опасно раскачавшись, не удержал равновесия. Стул, жалобно скрипнув, упал вместе с Минхо, отчего он больно ударился бедром и плечом о каменные плиты. Глухо зашипев, Минхо, не обращая внимания на боль, продолжил дергаться, пытаясь ослабить узел веревки.       В гулком шуме удара стула о пол, на мгновение оглушившем его, растворились чьи-то шаги, и Минхо понял, что кто-то пришел, только когда стук каблуков стал звучать совсем близко. Глаза резко ослепило лучом света, и Минхо зажмурился, сдержав облегченный вздох. Не ослеп.       — Так-так, — откуда-то сверху послышался тихий вкрадчивый голос. Слишком знакомый, чтобы не узнать. Перед лицом остановились ноги в лакированных остроносых ботинках. — Только очнулся, а уже пытаешься бежать. Глупый, глупый Ли Минхо.       — Ынджун, — прошипел Минхо, повернув голову на звук, и его глаза наконец смогли сфокусироваться на лице Ынджуна, подсвеченном слабым карманным фонариком. — Что это за хуйня? Отпусти меня!       — Ну-ну, — напевно произнёс Ынджун, присев перед ним на корточки, и ласково похлопал по щеке. — Не буянь, Минхо, иначе я забуду, о чем меня просил Сынмин.       — Что? — выдавил Минхо, немея от ужаса. В Ынджуне не осталось ничего, что напоминало бы Минхо о их вынужденно совместном прошлом. Не осталось и теплых чувств, способных сгладить впечатление. Остался только страх. Животный, леденящий душу ужас, парализовавший тело.       Минхо боялся Ынджуна настолько, что одно его присутствие заставляло волосы встать дыбом. А его прикосновения и вовсе заставляли сердце остановиться на мгновение.       — Что ты обещал Сынмину? — прохрипел Минхо, чувствуя, как не слушается собственный язык рядом с Ынджуном.       — Сынминни просил не бить тебя, — ухмыльнулся Ынджун, поднимаясь с корточек. — Так слезно умолял дать тебе уйти безболезненно, и кто я такой, чтобы отказать любимому младшему братишке?       Минхо почувствовал, как заслезились глаза. Ему вдруг показалось, что любая возможная смерть не будет больнее, чем ощущение того, как разбивается собственное сердце. Во второй раз.       Во второй раз всегда больнее. К старым шрамам добавляются новые, незатянувшиеся раны снова режутся ножом. Во второй раз шансы вернуться к собственной «нормальности» равны нулю.       — Просто убей меня уже, — прошептал Минхо, тяжело дыша. — Зачем так тянуть?       — А знаешь, — склонив голову на бок, задумчиво протянул Ынджун, и Минхо впервые так отчетливо увидел сходство между ним и Сынмином. И как он раньше не догадался? Ответ же лежал на поверхости, только протяни руку — и вот он уже на ладони. — Сынмин мне никогда не нравился. Как и ты.       — Почему ты меня так ненавидишь? — спросил Минхо больше устало, чем испуганно. Страх оставил его. Он смирился. — Я ни разу не давал повода…       — Ты забрал у меня Хёнджина! — мгновенно ожесточившись, разъяренно крикнул Ынджун, подчеркивая свои слова сильным пинком в живот. — Я тебя ненавижу, ублюдок! Ты убил его! Ты забрал его у меня!       — Я не убивал, — хрипя от боли, выдавил Минхо. Он был беспомощен. Связан по рукам и ногам и не мог даже защититься от ударов, но продолжал говорить, все сильнее выводя Ынджуна из себя. — Хёнджин сам выбрал смерть. Я лишь пытался его спасти. В отличие от тебя.       — Не лги мне! — рявкнул Ынджун, опускаясь на колено, и заезжая кулаком Минхо в скулу. Щека изнутри порвалась о зубы, и горячая кровь заполнила рот, прожигая язык мерзким металлическим привкусом. — Я все видел! Ты отпустил его! Ты его убил!       — Ты… видел? — шокированно прохрипел Минхо. Глаза болезненно запекло, в горле запершило. Но Минхо не позволял себе плакать. Беззвучно глотал всхлипы, снизу вверх глядя на побелевшего от ярости Ынджуна. — Ты был там, — выдохнул он пораженно, чувствуя, как в крови закипает гнев. — Ты был там, но даже не попытался помочь! Видел, как я едва удерживаю его, пытаюсь вытянуть, и просто наблюдал?!       — А что я бы сделал?! — закричал Ынджун и вдруг улыбнулся. Широко, безумно. — Спас бы его? Ни черта подобного. Хёнджин бы убежал к тебе через день-два. Он, черт возьми, постоянно говорил о тебе! Минхо то, Минхо это! Минхо-Минхо-Минхо! А я хотел его для себя и только для себя! Но живым он никогда бы не был моим полностью!       — И ты решил убить его, — прошептал Минхо и, кажется, услышал хруст собственного сердца в груди. Оно разбилось в третий раз. — Ты убил его! Стал игнорировать, подстрекать других и подталкивать Хёнджина все ближе к краю пропасти! Ты чудовище, Ким Ынджун!       За свои слова Минхо тут же поплатился. Ынджун изо всех сил пнул его ногой в солнечное сплетение, выбив весь воздух из груди.       Минхо захрипел, пытаясь хватать губами воздух и дышать. Сделать хотя бы один вдох казалось невозможным. Боль пульсировала в груди, волнами расходясь по всему телу.       — Ты во всем виноват! — кричал Ынджун. — Ты и только ты! Постоянно лезешь, куда не надо! Всегда лучший, всегда первый! В учебе, в спорте, в общении! Всегда Минхо и никогда я! Заруби себе на носу, ублюдок, — Ынджун приблизился к Минхо, схватив его грудки, и прошипел ему в самое лицо, брызжа слюной:       — Ты убийца. Хёнджин умер из-за тебя.       По щеке скатилась одинокая слеза. Минхо подавил очередной всхлип.       — И умрешь ты с клеймом убийцы.       С этими словами Ынджун, с силой откинул Минхо обратно на пол и отошёл в сторону, подсвечивая себе дорогу фонариком. Минхо сумел разглядеть какую-то тумбочку в углу, в которой Ынджун что-то тщательно искал.       Найдя все необходимое, он довольно хмыкнул и направился обратно к Минхо. Присев на корточки, Ынджун поставил перед Минхо какой-то баллон и достал перочинный ножик.       Глаза Минхо расширились в понимании.       — Нет-нет-нет, — зашептал он, отчаянно качая головой. — Просто убей меня, Ынджун! Пожалуйста! Убей меня, черт возьми! — Минхо сорвался на крик, чувствуя, как внутри все леденеет от ужаса.       — Ты сам выбрал свою судьбу, связавшись с Хёнджином, — ухмыльнулся Ынджун, включив горелку. Отвязав одну руку, Ынджун больно сжал пальцами запястье Минхо и обнажил предплечье, держа так крепко, что Минхо не мог пошевелить рукой.       Поднеся лезвие к огню, Ынджун терпеливо дождался его покраснения и с садистским удовольствием коснулся кончиком раскаленного ножа светлой гладкой кожи чужого предплечья.       Невыносимая жгущая боль пронзила все тело, и Минхо, захлебываясь собственным криком, потерял сознание.

~-•*•-~

      Очнулся Минхо через время с жутко болящей левой рукой, которая опять была привязана к стулу, и снова в вертикальном положении. В помещении, где Минхо находился, снова было темно и пусто. Ынджун ушел.       Почему он ещё жив? Почему Ынджун не убил его?       Минхо попытался пошевелиться и резко поморщился, едва сдержав болезненный стон. Левую руку и грудь прострелила острая боль. По щеке скатилась одинокая слеза. Минхо едва слышно всхлипнул.       Он так не хотел умирать. Хотел жить. Хотел забыть все, что теперь знает, и жить, как он делал всю осень: будить Чонина по утрам, потому что он никогда не слышал будильник; препираться с Сынмином, воюя за место в кабинете; перекидываться парой слов с Чанбином по дороге на пары; болтать с Чонином перед сном и обсуждать события дня; сидеть с Сынмином на крыше и смотреть на звезды.       Звезды… Почему-то рядом с Сынмином они были другими. Ярче, привлекательнее. Рядом с Сынмином мир в принципе становился сноснее.       Сердце болезненно сжалось. Чертов Ким Сынмин. Ну почему, почему сердце выбрало именно его? Почему Минхо никак не везет с людьми, в которых он влюбляется?       Перед глазами вспыхнули картинки Сынмина. Вот он улыбается, глядя в бесконечное небо, усеянное звездным бисером. Вот смотрит на Минхо, облизывая припухшие и покрасневшие от поцелуев губы. Вот насмешливо ухмыляется, беззвучно произнося ставшее родным прозвище.       Губы Минхо невольно изогнулись в улыбке. Мысли о Сынмине немного отвлекали от нестерпимой боли, поглотившей, кажется, все его тело.       Минхо мысленно отвесил себе оплеуху, отгоняя мысли о Сынмине прочь. Нельзя думать о нем. Точно не в таком ключе. Потому что Сынмин предал его. Выбрал ненавистного брата — если, конечно, не соврал Минхо и об этом.       Но сердцу не прикажешь. Как и не вырвешь сорняки-чувства, корнями обвившие грудную клетку. Сынмин незаметно для самого Минхо проник во все его счастливые воспоминания, задел все сферы жизни.       Сынмин был везде: отпечатался на обратной стороне век, залез в голову, красной нитью прошив все мысли, оставил свой вкус на губах. И Минхо не мог от него избавиться, даже до смерти ненавидя.       В глубине коридора послышался глухой стук шагов. Он звучал нестройно, будто к Минхо направлялось несколько человек.       Едва сдержав болезненное шипение, Минхо сжался, насколько позволяло ему его положение, и зажмурился, готовясь к худшему.       — Наша спящая красавица уже проснулась, — раздался над Минхо излишне довольный голос Ынджуна. — Открывай глазки, Минни.       Минхо едва заметно поджал губы, сильнее зажмурив глаза. Слушаться Ынджуна не хотелось.       — Открой глаза, я сказал! — рявкнул Ынджун, ударив Минхо по щеке. И Минхо вынуждено повиновался.       Он медленно открыл глаза, останавливаясь на перекошенном от ярости лице Ынджуна, и тут же отвел взгляд в сторону, не в силах смотреть на него.       — Смотри на меня, — прошипел Ынджун, схватив его за лицо, и, больно сжав пальцами щеки, поднял его голову так, что Минхо вынужденно перевел на него взгляд.       — Смотрю, — выдавил Минхо. Смотреть Ынджуну в глаза было безумно тяжело. В них не было ничего светлого — только ненависть и тьма.       — Продолжим, Минни? — жутко улыбнулся Ынджун.        — Убей уже меня, — устало попросил Минхо. — Ты достаточно повеселился.       Из-за спины Ынджуна послышался резкий выдох, взгляд метнулся в сторону звука, вылавливая в темноте знакомый силуэт.       Ким Сынмин стоял в углу, рядом с кучей каких-то тряпок, и неотрывно смотрел на Минхо. И было в его взгляде что-то, что заставило сердце болезненно замереть. Страх за него? Боль?       — Ынджун, — наконец открыл рот Сынмин, делая шаг вперед. — Ты обещал не издеваться над ним.       — Соврал, — пожал плечами Ынджун. — Неужели ты подумал, что он так легко отделается? Глупый, наивный Сынминни.       — Ты обещал! — отчаянно воскликнул Сынмин, приближаясь к Ынджуну. — Обещал, что просто припугнешь и отпустишь!       — Ты идиот, Сынмин, — хрипло ответил ему Минхо и засмеялся. — Ты разве не понял, что твой брат псих?!       — А ты! — прикрикнул Сынмин. — Я говорил тебе не идти! Но ты, упрямый придурок, пошёл!       — Да, если бы я знал, я бы вообще с тобой не связывался! — в сердцах крикнул Минхо, морщась от острой боли в груди, и сделал вид, что не заметил, как Сынмин дернулся, будто от удара, и как в его глазах промелькнула боль.       — Закрой рот, — шикнул на него Ынджун. — А ты, — обратился он к Сынмину, — встань сзади и помалкивай, пока не нужен.       Сынмин послушно замолк, хотя Минхо видел, как его глаза яростно полыхнули, противясь приказу.       — Знаешь, я хотел сделать тебе больнее, — начал Ынджун, снова обращаясь к Минхо. — И забрать у тебя что-то ценное. Например, твоего милого соседа.       Минхо замер, задержав дыхание. Только не Чонин.       Только. Не. Чонин.       — А потом я заметил одну любопытную деталь, — ухмыльнулся Ынджун. — Как ты смотришь на моего драгоценного братца.       Взгляд метнулся за спину Ынджуна. Сынмин резко вздрогнул, широко распахнув глаза, и посмотрел на Ынджуна. Сынмин понял, о чем он говорил. Как понял и Минхо.       И все внутри воспротивилось этой мысли вопреки обиде за ложь, которую Сынмин ему скармливал на протяжении семестра.       — Ты же не… — тихо начал Минхо и замолчал, боясь озвучить свою мысль, будто, проговорив ее вслух, он бы сам вынес приговор Сынмину.       — Именно так, дорогой Минхо, — растянув губы в безумнейшей из своих улыбок, кивнул Ынджун. — Ты такой очевидный, Минхо. И такой глупый. Снова влюбился в неправильного человека.       Взгляд Сынмина скользнул к Минхо. Его губы приоткрылись, удивленно сложившись буквой «о», и тут же сомкнулись, сжавшись. Глаза наполнились слезами, и Сынмин на мгновение их прикрыл, склонив голову, словно сожалел обо всем.       Словно винил себя во всем произошедшем.       — Я не влюбился, — попытался оправдаться Минхо. Сынмин не заслуживал умирать из-за него.       — Не лги, Минхо, — хмыкнул Ынджун. — Все равно это не спасет ни тебя, ни его.       Минхо зашевелил руками, превозмогая боль в левом предплечье, и, о чудо, веревка, очевидно завязанная хуже, чем в прошлый раз, поддалась, узел ослаб. Через минуту руки были почти свободны.       Сынмин, заметив его копошения, показательно округлил глаза, едва заметно качнув головой из стороны в сторону.       — Не смей, — прочитал по его губам Минхо, но не послушал. Продолжил ерзать, развязывая веревки на ногах.       Ынджун, не обращая на Минхо внимания, подошел к Сынмину и положил ладонь ему на щеку.       — Братец, братец, — протянул он, насмешливо похлопав его по лицу. — Ты сам выбрал такую судьбу, связавшись с Ли Минхо.       И, жестом фокусника вынув из кармана шприц, одним резким движением всадил иглу Сынмину в шею, нажав на поршень, и ввел раствор в кровь.       — Нет! — воскликнул Минхо, подорвавшись со стула, и, схватив палку, валявшуюся под ногами, со всей силы заехал Ынджуну по затылку.       Он шумно повалился на пол, потеряв сознание, а Минхо, откинув палку в сторону, ринулся к Сынмину, падая перед ним на колени.       — Нет-нет-нет, пожалуйста, только не это! — кричал Минхо, чувствуя, как глаза наполняются слезами, а горло раздирают всхлипы. — Не умирай, черт возьми! Только попробуй, Ким Сынмин!       — Сладость, — закашлявшись, прохрипел Сынмин, слабея на глазах. — Марганцовка в тумбочке. Разведи с водой.       — Что?       — Противоядие, — невнятно выдавил Сынмин, едва ворочая онемевшим языком.       Разобрав его слова, Минхо мгновенно подорвался с пола, превозмогая боль в груди, и подбежал к тумбочке, достав баночку с чёрными кристаллами. Вода нашлась рядом — в пластиковой бутылке, выглядывающей из пакета. Отсыпав в бутылку немного марганцовки, Минхо встряхнул ее так, что вся вода окрасилась в светло-розовый.       Вернувшись к Сынмину, он помог ему приподняться, игнорируя боль во всем теле, и поднес бутылку к губам. Свободной рукой выудил телефон из кармана Сынмина, набирая номер скорой.       — Пей, Ким Сынмин. До дна, как говорят в вашем байкерском сообществе, — нервно кусая губы, неудачно пошутил Минхо.       — Я не байкер, сладость, — слабо улыбнулся Сынмин в ответ на его шутку.       — Пей, а не болтай, придурок, — дрожащим голосом фыркнул Минхо. — Если ты умрешь, я сам тебя убью, понял?       — Угрозы пошли, — прохрипел Сынмин, оторвавшись от бутылки.       — Пей. Я тебя все равно убью, придурок.       Сынмин отстранился и резко отвернулся, выблевывая содержимое желудка.       — Тогда буду жить, сладость, — едва слышно пообещал он, откашливаясь. — Ради тебя буду жить, — и потерял сознание.       Минхо громко всхлипнул, позволяя рыданиям заполнить тишину помещения. И, сжимая в руках тело Сынмина, закричал.       Если он умрет, то Минхо не выдержит.

~-•*•-~

      Дальше все было как в тумане. Приехала скорая, за ней полиция. Ынджуна заковали в наручники и увели. Сынмина и Минхо с трудом разъединили, отправив разными машинами скорой помощи: Сынмина в реанимацию, Минхо в травмпункт.       Трясясь в машине скорой помощи, Минхо почувствовал, как возвращается боль в предплечье и груди. От страха за жизнь Сынмина адреналин временно обезболил собственные травмы.       Оказалось, что у него сломаны два ребра и предплечье исполосовано глубокими ранами.       — Останется шрам, — с сожалением констатировал врач, наблюдая за тем, с какой болью в глазах Минхо рассматривает слово «убийца», кровавыми полосами вырезанное на его коже. — Если хотите, могу предложить операцию по пересадке кожи…       — Не нужно, — хрипло пробормотал Минхо. Сейчас ему было плевать и на шрам, и на сломанные ребра. В мыслях был только Сынмин.       Лишь бы он остался жить.       На грудь наложили гипсовый корсет, порезы зашили, предплечье замотали бинтами, и Минхо отпустили.       К этому времени родители, всполошенные новостями, примчались из Лондона, чтобы забрать сына домой. Минхо, потерянный и не соображающий, повиновался, не чувствуя ни радости от возвращения домой, ни печали.       От Сынмина вестей не было. Ни слова, ни сообщения. Минхо сгорал от беспокойства, но писать не решался.       Сначала боялся услышать плохие новости, потом просто стал одергивать себя, напоминая, что Сынмин предал его. Он должен ненавидеть, а не переживать.       Но ненавидеть не получалось.       И Минхо так бы и метался между беспокойством и злостью, если бы ему не написал Чонин. Нини: Сынмин в порядке Перевели из реанимации в обычную палату и выпишут буквально через пару дней Это Феликс попросил тебе передать 14:32       У Минхо как от сердца отлегло. Жив. Ким Сынмин жив.       Но выспрашивать подробности Минхо не решился. Задетая гордость не позволяла. Поэтому Минхо со спокойной душой окунулся в лондонскую жизнь. Встречался со старыми друзьями, общался с родителями и залечивал раны. Физические и душевные.

~-•*•-~

      Утро началось прескверно.       По окну нервно тарабанили капли серого декабрьского дождя, раздражая и без того недовольного Минхо. Накануне вечером он снова поругался с родителями, которые наотрез отказывались отпускать его в Мунлайт. Минхо умолял дать ему закончить семестр, но они были непреклонны.       Лондон угнетал. Место, которое раньше приносило покой и радость, теперь тяжестью повисло на шее. Минхо казалось, будто его душа осталась там — в Мунлайте. На холодных каменных плитах подвала, в переплетении ладоней с другими — побольше и потеплее, на чужих губах и в чужих касаниях.       Минхо скучал, хотя и никогда бы не признался. Если Ынджун вырезал слова на его руке, то Сынмин вырезал свое имя на его сердце. Выгравировал свой профиль в памяти и забрался слишком глубоко. Намного глубже, чем кто-либо.       Минхо скучал. Но никогда не написал бы первым. Потому что обида все еще кипела в сердце. Возможно, если бы Сынмин объяснился, убедил бы в своей невиновности, Минхо поверил бы ему и простил. Но сейчас он не мог.       Дождь продолжал стучать в окно, будто прося, чтобы его впустили погреться. И вместе с ним вдруг кто-то постучал в дверь.       Минхо поднялся со стула, отставив чашку с недопитым чаем, и, не торопясь, подошел к двери. Посмотрев в глазок и никого не увидев, он удивленно приоткрыл дверь, выглядывая на лестничную площадку. На полу под дверью лежала толстая тетрадь в черной обложке. К ней был приклеен яркий желтый стикер.       «Это дневник Хёнджина. Нашел его, пока разбирал вещи Ынджуна, и подумал, что ты бы хотел оставить еще одну вещь, напоминающую тебе о Хёнджине».       Сердце пропустило удар. Дневник Хёнджина?       Неужели Минхо держит в руках сборник мыслей и чувств Хёнджина? Неужели в его руках ключ ко всем тайнам лучшего друга?       Быстро захлопнув за собой дверь, Минхо закрылся в комнате и, удобно устроившись на кровати, развернул тетрадь.

12 сентября 20** года

      Минхо внезапно позвал в кино. Не знаю почему, но чувствую какое-то волнение. Предвкушение что ли? Это странно, потому что это же Минхо. Мы знакомы столько лет, что волнению пора бы давно исчезнуть.       Почему-то вместо Минхо встретил Ынджуна. Он сказал, что Минхо не смог прийти, и предложил прогуляться. Признаться, расстроился из-за того, что Минхо не пришел. Мы редко в последнее время стали гулять.       Джу признался в чувствах и предложил встречаться. Не знаю, чувствую ли то же самое. Наверное, нет, но я просто не смог ему отказать. Думаю, чувства придут со временем.

24 октября 20** года

      Минхо стал отдаляться. Будто избегает меня. Особенно в присутствии Джу. Не знаю, с чем это связано. Джу говорит, что Минхо придурок и завидует, но я все еще не понимаю. Это не в стиле Минхо — завидовать.       Его холод ранит. Я скучаю по временам, когда мы общались каждый день. Когда наше общение не напоминало разговор двух незнакомцев. Скучаю по его объятиям и поддержке, скучаю по его улыбке и язвительным шуткам. Я скучаю по присутствию Минхо в своей жизни.       Наверное, неправильно так думать о Минхо, когда я встречаюсь с Джу, но не могу иначе. Мысли то и дело возвращаются к Минхо.

15 ноября 20** года

      Ынджун начинает игнорировать меня. И Минхо продолжает делать вид, что незнаком со мной.       С каждым днем чувствую себя все более одиноко. Ощущение, будто никому нет до меня дела. Будто у всех есть кто-то более значимый. Кажется, что вот нашелся человек, которому я нужен, но вот он находит кого-то более подходящего, оставляя меня одного. Устал.

5 декабря 20** года

      Вступил в театральный кружок. Мне нравится атмосфера здесь. Все раскрепощенные и очень дружные. И приняли меня как своего.       Познакомился с одним парнем. Ким Сынмин. Очень приятный и до боли напоминает Минхо. Те же язвительные комментарии, те же шутки, за которыми прячется беспокойство, даже манера речи та же. Я думаю, Минхо он бы раздражал. Минхо раздражают все, кто слишком похож на него.       Интересно, раздражает ли Минхо сам себя? Ха-ха, надо бы у него спросить.       А… Точно.       Безумно скучаю по Минхо. Интересно, что бы он сказал, узнай, что я ушел в театр. Наверное, что-то вроде «лучше бы в цирк пошел, там как раз клоунов не хватает». Потом, вероятно, сказал бы, что гордится мной.       Скучаю по его каракулям на моих руках. Они выглядели круто, пусть я и никогда ему об этом не скажу. Будто у меня руки забиты татуировками.

30 марта 20** года

      Ребята из театрального кружка стали меня избегать. Сынмин говорит, что кто-то пустил слух, будто мой отец заплатил за мою главную роль в постановке.       Чувствую себя все более одиноко. В груди засело какое-то непонятное чувство. Будто что-то застряло между ребрами. Что-то нехорошее.

1 мая 20** года

      Они все меня ненавидят.       Ынджун порвал со мной, сказал, что я мало уделяю ему внимания. Но я просто не могу. В последнее время руки опускаются и мне приходится заставлять себя банально встать с кровати. Не помню, когда улыбался в последний раз.       Минхо продолжает игнорировать мое существование. Кажется, я уже даже смирился с его отсутствием в моей жизни. Но что-то продолжает свербить в груди. Тоска?       Недавно искал в интернете свои симптомы. Наверное, у меня… Влюбленность? В Минхо. И это звучит одновременно так странно и так правильно. Боюсь, что ему мои чувства не нужны.       А еще, кажется, я серьезно заболел тоской. Апатия перманентно впиталась в меня. Я не хочу уже ничего от этой жизни. Мир потерял свои краски.       Я так устал. Хочу закончить это все.

25 мая 20**

      Я все решил. Сегодня мой последний день в этом мире.       Наверное, я знал, что это неизбежно, уже давно. Просто оттягивал как можно дольше, наивно полагая, что все вернется на круги своя.       От меня все поотворачивались. Остался только Сынмин, но я не могу больше обременять его собой. Ему будет намного лучше без меня. Как и всем.       Перед смертью хочу увидеть красивый закат, поэтому пойду к Минхо на крышу. У него самый лучший вид.       Хочу в последний раз услышать его голос.       Минхо, если вдруг ты это читаешь, знай, твоей вины в моей смерти нет. А я знаю, что ты будешь себя винить. В моем решении виноват только я сам и никто больше. Я буду рад знать, что ты счастлив без меня. И, поверь, я буду наблюдать за тобой с того света. Прости за все, Минхо. Я люблю тебя. Прости, что узнал о моих чувствах вот так.       На этом запись оборвалась. Минхо оторвался от тетради и, только всхлипнув, осознал, что плакал на протяжении всего времени, что он провел за чтением дневника Хёнджина.       Было больно. Будто сердце разрывало на части какое-то чудовище, вырывая куски плоти с особой жестокостью.       Хёнджин любил его. Все то время, что Минхо потратил на избегание и попытки забыть эти глупые чувства, Хёнджин любил его в ответ.       Почему жизнь так несправедлива? Почему она подсунула самому светлому человек на планете Ынджуна? Почему судьба так распорядилась?       Почему это, черт возьми, должен был быть Хёнджин?!       Минхо зарылся лицом в ладони и заплакал. Громко, надрывно. Оплакивал смерть лучшего друга, не в силах думать о чем-то другом. Ему было до ужаса жаль. Все ведь могло совершиться совершенно иначе.       А дождь продолжал отстукивать заунывную песню по оконному стеклу.

~-•*•-~

      Ночью Минхо снился Хёнджин. Он широко улыбался, стоя напротив, но не подходил.       — Ты молодец, Минхо, — сказал он. — Я тобой очень сильно горжусь.       Минхо хотел подойти, обнять, но Хёнджин выставил вперед руку, качая головой.       — Тебе еще рано идти со мной, — объяснил он. — Тебе есть, ради чего, вернее, ради кого жить.       — О чем ты, Джинни? — нахмурился Минхо. — Я никуда не собираюсь. И живу я ради себя, а не кого-то другого.       — Разумеется, — кивнул Хёнджин. — Но человеку нужен человек. И твой человек уже нашелся.       — Ты о ком?       — Ну как же, Мин, — засмеялся Хёнджин. — О Сынмине, конечно.       — Но Сынмин… Он же в сговоре с Ынджуном. Ынджуном, который убил тебя и почти убил меня.       — Сынмин ни с кем не в сговоре. Просто выслушай его, Мин, — улыбнулся Хёнджин. — Сынмин хороший человек. Но я все еще удивлен, как ты умудрился влюбиться в него. Вы слишком похожи друг на друга.       — Это было несложно, — пожал плечами Минхо, улыбаясь в ответ. — Как ты там, Джинни?       — Тут хорошо, — хмыкнул Хёнджин. — Лучше, чем на земле, пусть и порой скучаю. Но я рад, что ты счастлив. И рад, что твое сердце выбрало Сынмина. Из всех людей на свете, я бы без сомнений доверил тебя ему.       — Я скучаю, Джинни, — прошептал Минхо, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Я не говорил тебе этого, но я любил тебя. Всегда.       — Я знаю, Мин, — кивнул Хёнджин, протянув руку вперед, будто желая коснуться, но тут же одернул себя. Нельзя. — Я давно все понял. Но знаешь, хорошо, что у нас ничего не вышло. Сынмину ты нужнее. А я уйду. Прощай, Минхо. Увидимся далеко не скоро.       — Спи сладко, Джинни, — махнул рукой на прощание Минхо, вытирая ладонью мокрые щеки.       Тем утром Минхо проснулся со слезами на глазах и удивительной легкостью на душе. Будто груз вины, тянувший его к земле последние полгода, наконец исчез.

~-•*•-~

      В очередной раз пролистывая тетрадь, испещренную почерком Хёнджина, Минхо случайно наткнулся на одну запись, сделанную в самом конце тетради. Она сильно отличалась от округлого почерка Хёнджина и была сделана будто второпях.       «Хван Хёнджин похоронен на кладбище Кенсал-Грин с северной стороны».       Сердце замерло. Минхо подорвался с постели и понесся в прихожую, на ходу натягивая куртку. Всунув ноги в первые попавшиеся кроссовки, он выбежал из квартиры, захлопнув дверь и игнорируя удивленные восклицания матери.       До кладбища Минхо добрался только через час, успев проклясть Лондон и его бесконечные пробки.       Пробираясь между могилами с букетом ромашек в руках, Минхо внимательно изучал надгробия в поисках нужного имени.       — Ким Сынмин, неужели нельзя было сказать точные координаты, — бурчал он себе под нос, продолжая ходить по узким тропинкам, не зная, где вообще искать.       На город опустились сумерки, и всматриваться в надгробия становилось все труднее.       Глаза вдруг выловили темную фигуру, присевшую перед одной из могил, и, то ли силуэт показался ему знакомым, то ли сработало его шестое чувство, но Минхо решил, что ему нужно именно туда.       — Сынмин? — осторожно спросил он, подойдя ближе.       — Сла… Минхо? — так же вопросительно позвал Сынмин и выпрямился, сразу же возвысившись над Минхо почти на целую голову.       Минхо смерил его изучающим взглядом, сразу отмечая, что он выглядел не как привычный Ким Сынмин, а иначе. Шелковую рубашку сменила простая футболка, вместо джинс на нем были поношенные спортивные штаны. Исчез почти весь пирсинг, кроме простого серебряного колечка в крыле носа.       — Что ты тут делаешь? — тихо спросил Минхо, вдруг почувствовав неловкость.       После всех событий ноября забылась их связь, их близость, оставив после себя только неловкость.       — Пришел навестить друга, — пожал плечами Сынмин, кивком головы указав на надгробие.       Оно было слишком простым, по скромному мнению Минхо, и совсем не напоминало Хёнджина. Простая прямоугольная плита из черного гранита с фотографией улыбающегося Хёнджина.

Покойся с миром,

Хван Хёнджин.

20.03.2000 — 25.05.20**

      И надпись совсем простая. Бездушная. Будто тут не человек лежал, а кукла. Минхо прерывисто вздохнул и запрокинул голову, сдерживая слезы.       У основания надгробия скромно лежал букет ромашек, принесенный, очевидно, Сынмином. Минхо опустился на колени, аккуратно укладывая свой букет, и снова вздохнул.       — Прости, Джинни, что это все заняло так много времени, прежде чем я навестил тебя. Я скучаю.       Пафосных слов говорить не хотелось. Минхо подумал, что если Хёнджин действительно наблюдает за ним откуда-то сверху, то наверняка знает, сколько всего Минхо хотел бы ему сказать. Пусть эти слова так и остануться не озвученными другим, но Минхо уверен, что Хёнджин все понял.       Он поднялся с колен, отряхнув грязные штаны, и посмотрел на Сынмина.       — Ты знал его, — тихо констатировал Минхо. В его голосе не было ни упрека, ни злости, ни радости. Он был пуст, как выжатый лимон. Последние недели так сильно потрепали Минхо, что не осталось сил на обиду и злость. Хотелось просто вернуться к старой жизни без чувства вины и печали.       — Знал, — кивнул Сынмин, выглядя так же неуверенно, как чувствовал себя Минхо. Будто тоже не знал, как себя вести рядом с ним. — Прости, что не сказал.       — Ты не обязан, — пожал плечами Минхо. — И давно ты знаешь, что Хёнджин был моим другом?       — С самого начала, — ответил Сынмин. — Я знал тебя задолго до твоего прихода в Мунлайт.       — Ясно, — кивнул Минхо. — Хочешь поговорить?       — О чем?       — Об Ынджуне, — вздохнул Минхо, с трудом произнося его имя. — И о том, что вас связывало.       — Хочешь сказать, что ты… — глаза Сынмина расширились в осознании, и он слабо улыбнулся.       — Даю тебе шанс оправдаться, да, — кивнул Минхо. — Не буду скрывать, ты мне сильно нравился. И, вероятно, нравишься до сих пор. И я хочу дать нам шанс. Поэтому если это то, чего хочешь и ты, то расскажи мне всю правду.       — Правду? — задумчиво пробормотал Сынмин. — Хорошо, — выдохнул он и пустился в рассказ:       — Мы с Ынджуном сводные братья. У нас общий отец, который забрал меня к себе после смерти моей матери. Разумеется, его жене — Эмили Лагранж — не нравилось видеть живое доказательство измен мужа. И, конечно, меня старались сплавить с глаз долой, а если не выходило, то делали все, чтобы я запомнил раз и навсегда, что Ким Сынмин никому не нужен.       Сынмин перевел дыхание, облизнув пересохшие губы, и продолжил:       — По окончании школы меня сразу же сплавили в Мунлайт. Там я познакомился с Феликсом, и жить стало веселее. Потом мне взбрело в голову, что я могу вытворять все, что пожелаю, без угрозы исключения, потому что мачеха — глава администрации и не позволит мне вернуться в Лондон. И я начал всячески действовать на нервы. Но это быстро наскучило. Как надоел и Мунлайт. Захотелось каких-то перемен, и я, наплевав на запреты Эмили, на полгода умотал в Лондон, вступил в театральный кружок, там и познакомился с Хёнджином.       Минхо потупил взгляд, чувствуя призрачный укол вины от упоминания друга.       — Знаешь, до встречи с ним я не знал, каково это, когда тебя тошнит от человека, которого ты не знаешь, — усмехнулся Сынмин. — Хёнджин упоминал тебя так часто, что я начал думать, что Минхо это я. Он ведь и правда любил тебя, хотя до последнего отнекивался.       — Меня от твоего имени тоже мутило всю первую неделю учебы, — фыркнул Минхо.       — Польщен, — улыбнулся Сынмин и продолжил:       — Я видел, что с Хёнджином что-то происходит. Пытался выяснить и помочь, но он прятался в своей скорлупе, считая, что станет бременем. И, когда я узнал, что он спрыгнул с крыши, я не удивился. Хёнджин был слишком одинок, чтобы продолжать жить. И пусть мои догадки нисколько не умаляют моей скорби по Хёнджину, но я знал, чем все это закончится. Мне нужно было отвлечься, и я решил вернуться в Мунлайт.       Сынмин сделал паузу и, выдохнув, собрался с мыслями.       — Когда я только приехал в начале сентября, я знать не знал, что ты перевелся, и сильно удивился, когда Ынджун, который раньше отказывался дышать со мной одним воздухом, вдруг позвал на разговор. Он фактически приказал мне следить за тобой. И я подумал, что в этом ничего такого. От слежки еще никто не умирал, а мне было любопытно узнать человека, по которому с ума сходил Хёнджин и который заинтересовал Ынджуна. Сначала мне показалось, что в тебе ничего особенного, да и меня ты откровенно раздражал в то время.       — Взаимно, — фыркнул Минхо, недовольно хмурясь.       — А потом Ынджун убил Натали. Я сразу понял, что это он. Знал еще с начала года, что что-то намечается. Оранжерея, отданная под его руководство. Да и его работа в Мунлайте вызывала вопросы. В итоге, я испугался. Испугался, что он убьет тебя. И решил пресекать ваши встречи. Потом попытался написать заявление в полицию, но Эмили и Ынджун стали угрожать, что повесят убийство на меня, и у меня просто не осталось выбора. Я стал бояться говорить о себе, чтобы ненароком не выдать тайну и не загреметь в тюрьму.       Минхо поежился. То ли от холода, то ли от ужаса.       — А потом случилась Соплежуйка, и я понял, почему Хёнджин мог говорить о тебе часами и не останавливаться. Понял, что тоже попал. Влюбился, — Сынмин невесело хмыкнул. — Это было одновременно худшей и лучшей вещью, которую я мог совершить. Из-за Ынджуна я не мог позволить этим чувствам существовать. Но не мог и сопротивляться им.       Сынмин прерывисто вздохнул, будто сдерживая слезы, и закончил:       — Я не буду умолять тебя простить меня. Знаю, что сильно проебался. Но, если позволишь, я буду любить тебя со всей искренностью. За себя и за Хёнджина.       — Не нужно, — прошептал Минхо, качая головой. — За Хёнджина не нужно. Мне будет достаточно тебя.       — Ты?..       — Даю тебе второй шанс, придурок, — фыркнул сквозь слезы Минхо. — Только попробуй проебать его.       Сынмин улыбнулся и подался вперед, касаясь губ Минхо своими. Он целовал напористо, с упоением, будто пытался впитать всего Минхо до последней капли. Будто от губ Минхо зависела его жизнь.       — Спасибо, сладость, — прошептал он, оставляя обжигающие поцелуи на его щеках. — Спасибо за шанс.       — Не за что, — смущенно пробурчал Минхо, подставляясь под его поцелуи, и вдруг отстранился. — Слушай, не думаю, что кладбище — лучшее место для такого.       — Нет в тебе любви к острым ощущениям, сладость, — с сожалением покачал головой Сынмин и, взяв Минхо за руку, повел его к выходу с кладбища. — Ничего, исправим.       — Я тебе сейчас мозг исправлю, извращенец, — стукнув его свободной рукой по спине, пробурчал Минхо.       — Да ты тиран, сладость, — отметил Сынмин. — Мне нравится.       — Извращенец, — фыркнул Минхо.       — Твой извращенец, — хмыкнул Сынмин, приобнимая его за плечи.       — Нет, я передумал. Ты гадость.       — А ты сладость. Самая сладкая сладость, — ответил Сынмин.       — Помнится, изначально это подразумевалось как оскорбление.       — Оно эволюционировало до твоего второго имени. Ли Сладость Минхо.       — Ким Гадость Сынмин, — парировал Минхо.       — Сладость и гадость, — задумчиво протянул Сынмин, будто пробуя на вкус. — Звучит как отличное название нашего дуэта.       Минхо просто улыбнулся, крепче сжимая ладонь Сынмина в своей.       Потому что Сынмин был прав. Сладость и гадость — отличное начало их совместной истории.              Вместе и до конца. Ким Гадость Сынмин и Ли Сладость Минхо.