Выходя во двор нечетного октября, ежась, число округляешь до «ох ты бля».

С гейством в своей жизни Хазин покончил в далекие девятнадцать, будучи ещё молоденьким и очаровательным студентом, которому достаточно было лишь глупо хлопать глазками, чтобы привлечь внимание очередного мужлана. Петю такие способы знакомств доводили почти что до тошноты, и в итоге в голову пришло, что легче осадить прилипчивого мужчину назвав его пидором и демонстративно скривить нос, чем объяснять о нежелании иметь никаких контактов либо просто в данный момент, либо просто с данной персоной. Вот и оставался Петенька Хазин законопослушным гражданином, пусть и с каплей во рту, но без сантиметра в жопе. Осечкой в этой идеальной картине была лишь маленькая неосторожная интрижка годовалой давности, когда Петя, будучи уже взрослым мужиком, натянул на член какого-то слишком борзого восемнадцатилетнего художника чем-то отдалённо похожего на него самого. Пацан, с прозаичным именем Андрюша, буквально сам, причем очень смело, залез на Хазина и по итогу упрямо глотал стоны в перемешку со слезами, вереща какой-то бред, в который Петя даже не попытался вникнуть. Утром следующего дня Андрюша исчез, оставив после себя лишь дурацкого нарисованного человечка за изголовьем кровати. Пете же легче. В остальном в жизни Пети Хазина были лишь девушки. Совершенно разные: и тонкие звонкие студентки, и сочные барышни с третьим размером, те, кто нюхали порошок вместе с тем, и те, кто пытался его от этого отучить. Мало кто задерживался надолго по тем или иным причинам, но никаких рефлексий по этому поводу Петя не имел. Все рефлексии начались с переводом в Петербург, когда в один из первых рабочих дней забубенный делами и заботами Пётр Юрьевич столкнулся с Ним – легендой всего ГУВД – Игорем Константиновичем. Работая в отремонтированном, новом и светлом управлении Игорь Константинович был единственным, что отдавало совком. И все-таки ноги Петра Юрича волшебнейшим образом подкосились, сердце дало ударов сто пятьдесят в минуту, краски то ли померкли, то ли наоборот влупили на полную яркость. Захотелось без прелюдий упасть на колени между длиннющих ног бравого майора и то ли помолиться то ли просто отсосать ему. Каланча Гром, которого при желании в легкую можно было спутать с таксистом, появлялся на рабочем месте редко, но метко, светил беспрестанно хмурым ебалом, выдавал тупые шутки раскатистым басом, от которого Петя сводил ноги под столом как бестолковая первокурсница. Что такого было в Громе, из-за чего голова отказывалась думать, передавая все мысли члену, Петя решительно не понимал. Он уже давно не мальчик, чтобы шало улыбаться от одной глупой шутки в свою сторону. И все же. Хазин упрямо считал,что дело в недотрахе, с напряжённой рабочей жизнью на личное времени практически не оставалось. Пришёл домой, поел, уснул, проснулся, ушел на работу и так по кругу. Тут не до девочек, не до мальчиков, не до ресторанов и не до прогулок. Такое бывало и раньше, но как Петю могло коротнуть НАСТОЛЬКО? Настолько, что впервые за много лет в Пете проснулось желание быть прижатым к постели здоровым мужиком, желание, которое дремало все это время где-то глубоко внутри. И даже не это страшно. Хотелось быть любимым, хотелось, чтобы Гром всегда останавливал на Пете свой взгляд, всегда молча улыбался ему, заботился, носил кофе в обед и исправлял московское бордюр на поребрик. Хотелось быть с Громом. Во всех смыслах и отношениях. Но, не смотря на все это, по сердцу больно била мысль о том, что Игорь выглядел как оплот гетеросексуальности и токсичной мужественности. Удивительно, что мыться не забывал, пахло от него всегда терпимо-приятной «силой вулкана» или другими грозными названиями мужских гелей для душа. Лелея в душе мечту признаться в своих чувствах, выложить это все просто и понятно, Хазин понимал, что скорее всего за такие экспириенсы ему прилетит в нос, если не случится чего похуже. Хотя что может быть похуже. Народную молву по участку Хазин легко сможет пережить, срать ему, что говорят крысы за спиной у кисы. Тем более, что тогда будет за что ненавидеть Грома. За то, что он ебанное трепло. Неприятие и отвращение Игоря было вещью куда более жестокой. Петя открыто страдал уже третий месяц, то томно смотря в окно вместо работы, то печально глядя на Грома, снующего туда-сюда с привычным хмурым ебальничком. Страдал бы и дальше пока в один прекрасный момент Гром не выложил перед ним вкуснопахнущий сверток и рядом стакан кофе. -Гром? –Ага. –Че за хуйня? –Сам ты хуйня, Петь. Это шава, ты ж опять сидишь без обеда весь день, так и гастрит заработать можно, – от следующего разговора Гром ушёл. В прямом смысле слова, улыбнулся, что было огромной редкостью,и ушел. Хазин пробурчал что-то вроде «да кто бы говорил», прежде чем с остервенением хищника вцепился зубами в ещё горячую шаверму. Но в голове подметил, что Гром ему улыбнулся. Ему, не шутке, брошенной кем-либо из них, не чему-то ещё, а именно ему, Пете. Через пару недель создалось впечатление, что Гром следит за его графиком питания и в нужные моменты притаскивает Пете шаву или что-то еще. В сердце трепетало. Вот оно внимание, которого Хазин так долго жаждал. В душе пели птицы и уже не важно было, что Гром так и оставался в глазах Пети маскулинным гомофобом. А стоило задуматься об этом и в голове застолбила одна лишь мысль. Признаться. И если считать признанием пьяный поцелуй, после попойки без повода у Пети в квартире, то вышло у Хазина не плохо. Но если учитывать то, что Игорь поцелую не поддался, то все вышло хуево. Желание убежать в туалет и за хлопнуть за собой дверь росло в геометрической прогрессии. Руки тряслись как у старика с Паркинсоном, взгляд панически бегал из стороны в сторону. –Ну и че это было? – хриплый бас до слуха дошёл с трудом. Хазин сглотнул, заставляя себя взглянуть на Грома. –А то не знаешь, блять. –Знаю. А повод есть? Ебанный Гром был таким спокойным, что сердце начинало заходиться в три раза быстрее. Лучше бы дал по морде, лучше бы уже ушёл, хлопнув дверью, лишь бы не сидел так спокойно, будто ничего и не было. –Есть повод. Захотел, вот повод. Доволен? Можешь выметаться теперь нахуй. Играть суку получалось даже на грани истерики, только вот Гром это вообще никак не задело. Тот только хмыкнул, устраиваясь на мягком Хазинском диване удобнее. –Надо, Петенька,говорить о таком. Словами. Через рот. –Уж ты-то, блять, конечно в этом мастер! –А вот сейчас рот закрой. Драку Гром предотвращает, притягивая Хазина для нового поцелуя. Говорить начинает потом. О чувствах, мыслях и действиях которые совершал или хотел совершить. Пете же до его болтовни не было уже никакого дела. Сил хватало только висеть на Громовской шее и влюбленно смотреть кошачьим взглядом. –А че выебывался тогда в первый раз? –Да... Чет затормозил, не каждый день тебя пьяный коллега засасывает как пылесос. –Слышь!? –Рот закрой, рыбка. За следующим поцелуем у Пети окончательно отключилась способность думать.