Выходя во двор нечетного октября, ежась, число округляешь до «ох ты бля».

Игорь толком не помнит когда они встретились впервые. Может это была случайная переглядка в метро, может столкновения перед служебным входом филармонии, может странный взгляд чёрных глаз в коридоре, но что-то явно было. Что-то зацепившее, яркое, от чего знакомство их выбивалось из череды других. Игорь не помнил как они встретились, но помнил как впервые играли вместе. Он опоздал в тот день. Не сильно, всего на пять минут, дирижёр еще не пришёл, однако музыканты уже толпились на сцене и расставляли стулья. По среди сцены стоял рояль, напоминая Грому, что сегодня на их репетиции наконец-то появился солист. Юному московскому дарованию, лауреату каких-то там конкурсов, приехавшему в Петербург выступить с оркестром было дай бог чуть больше двадцати. Он уже был в зале, стоял рядом с роялем собранный, серьезный. Весь в чёрном, от чего казался в разы меньше чем был, похожий на крохотного воробышка, казалось, отчаянно пытавшийся спрятаться от всего мира за женщиной, стоявшей рядом, которая, вероятнее всего, была его педагогом. На детальное рассматривания испуганного «ребенка» у Игоря не было времени, дел было выше крыши. Воробышек, которого, как оказалось, звали Петя, оказался не так уж беззащитен и нежен. По крайней мере не во время игры. Рояль он колошматил так, что было страшно. Ещё страшнее становилось, когда это все резко прекращалось и Петя вдруг становился нежным, любовно гладил пальцами клавиши, нежно выбирая из них звук. Смущенный и испуганный, на первый взгляд, Петя Хазин на деле бы дерзок, хоть и очень юн. Играл так смело, что практически переходил черту, однако никто не мог сказать, о его игре как о похабной или глупой. Он ловил любое замечание дирижёра и собственного преподавателя, исправлялся на ходу, или же пускался в спор, доказывая собственную точку зрения с юношеским рвением. Но во время перерывов он снова становился молчалив и закрыт, не вступал в диалоги оркестрантов, проводя все время в телефоне, обмениваясь с кем-то бесконечными сообщениями. Как оказалось, помочь напуганному воробышку Пете, хотел не только Гром. Но сам Хазин чурался всех, отдаляясь от любого разговора пренебрежительным взглядом. Он курил, очень много, но никогда не ходил в курилку с мужиками из оркестра. Игорь знал, что Петя просто стесняется как малолетка, но остальные этого стеснения не ощущали, замечая за Хазиным лишь брезгливость и надменность, которую Петя так старался им показать. В оркестре его не взлюбили, но ему этого и не надо было, он знал, что здесь ненадолго, отыграет концерт и распрощается с ними всеми, не махнув даже рукой. Всех это устраивало. Но не Грома. Игорь с первого взгляда, того самого, случившегося неизвестно когда, помнил его глаза. Чёрные, колдовские, глубокие и умные, каких не было ни у одного знакомого ему человека. Грому казалось, что он забудет о нём, что угодно, только не его глаза. Еще Игорь помнил, что его руки практически всегда, кроме самих репетиций, были облачены в чёрные перчатки. Осень была холодной, дождливой, Гром слышал, как он жаловался кому-то по телефону на боли в руках, проклиная северную столицу всеми возможными выражениями. У Игоря самого в такую погоду тянуло старую травму, поэтому он легко мог понять мальца. Гром хотел познакомиться и все-таки как-то помочь пацану, но Пете, кажется, его благодетельная помощь нахрен была не нужна. Да Игорь и не успевал. Стоило ему собрать партитуры, уложить в футляр инструмент, как Хазина уже и след простыл. Он хватал папку с нотами и убегал, не дожидаясь даже собственного преподавателя, на ходу прикуривая и размахивая полами светлого пальто. Впервые Игорю удалось заговорить с ним после концерта, тогда-то все и пошло коту под хвост. Гром помнил, что концерт с участием московского студента прошёл на ура, помнил как блестели Петькины глаза. Блестели счастьем, которому он кажется сам не верил. Блестели они также, когда порядочный мальчик Петя Хазин сосался с первой скрипкой питерского оркестра Игорем Громом в стенах захудалого бара, в который они забрались, отмечая удачное выступление. Больше Игорь ничего не помнил. Точнее ничего не знал о Хазине. Соцсетями Гром не пользовался, промониторить студентика не мог. Оставалось только знание о том какие сигареты курил Петька, как разговаривал, как пах, как играл и как спорил с горящими в запале глазами. Воспоминаний и знаний было очень много, но не одно из них не пригодилось бы, если б Игорь попытался найти Петю. Но Гром не пытался. Он лишь вспоминал о Хазине одинокими зимними вечерами, вспоминал, когда болела рука, вспоминал, репетируя с другими пианистами, ни один из которых не нравится ему больше Пети. Спустя пять лет после того концерта, спустя пять лет воспоминаний о Пете их отправляют на гастроли в Москву. Гром ни на что не надеялся, даже не думал, поэтому сначала даже не поверил, увидев Петю в фойе филармонии со стаканом кофе в руке. Он изменился. Стал бледнее и как будто ещё тоньше. Лицо его заострилось ещё больше, утратив последнюю юношескую мягкость. И чёрные глаза, те самые, незабываемые глаза, горели совсем нездоровым блеском. Хазин тоже заметил Грома. И кажется узнал, что Игорю даже немного польстило. В голове возникла мысль, что, возможно, они снова окажутся с Хазиным на одной сцене, но мысль эту совсем скоро уничтожила программа предстоящего выступления, в котором имени Пети не было даже мельком. Да и вовсе казалось, что про Петю, о котором ещё несколько лет назад говорили все вокруг, попросту забыли. Гром выцепил его на следующий день, все возле того же автомата с кофе. На руках перчатки, в блестящих глазах вселенская усталость, он весь взъерошенный уличным ветром жал на кнопки, в попытках заполучить свой стаканчик с кофе. –Привет. –Салют, дядь, – он даже не смотрит, по голосу догадывается кто перед ним. –Скрипач ты, кажется? Имени не помню, сорян, – врет. По глазам видно, что врет. Игоря он помнит от и до. После единственного между ними разговора помнит. И голос, и руки грубые, мозолистые, и губы теплые помнит. –Игорь, – что сказать дальше Гром не знает, Хазин же разговор продолжать не стремится. –Я думал будем вместе и в этот раз... –Не будем, – голос Хазина отрезает, не давая закончить. – Не в этот раз, Игорь. Если это все, то я пойду. Он почти поворачивается Грому спиной, пока его не останавливает игорев голос. –Ты больше не играешь? –Иногда кажется, что нет. Пока, Игорь. –Покажешь мне Москву? – последняя попытка, за которую Гром хватается, как утопающий за соломинку. Но все тщетно. «Я не экскурсовод.» – отвечает Петя Хазин, скрываясь за поворотом. Больше в Москве они не виделись. В Петербурге зима брала своё. С каждым днем становилось всё холоднее, выпадало все больше снега, погода становилась до неприличия мерзкой, заставляя Грома рычать от боли в руке. Ему было все также одиноко по вечерам, после долгих репетиций, он все еще думал о Хазине. С экрана ноутбука на него смотрело юное, счастливое личико Пети. Почти такое же, какое оно было в их первую встречу. Фотографии в соцсетях было уже несколько лет, как и всем постам на его странице. Да, Гром завел соцсети, становясь полноценным членом современного общества. Только толку-то. О том, что с Петей сейчас, не было ни слова. Игорь решает, что ему хватит страдать по какому-то малолетке, с которым его связывает лишь пьяный поцелуй. Жить нужно дальше, нормально жить, не страдая каждое воскресенье от одиночества. Петя Хазин в устройстве его жизни ему никак не поможет. Ни здесь, ни там, в Москве. В следующий раз они встречаются только через пару лет. Игорю почти удалось его забыть, как снова он тут как тут. Пете уже под тридцать, он уже не просто Петя, он Пётр Юрьевич, хотя выглядит все также молодо, как юноша. Он такой же красивый, такой же талантливый, он переехал, он устраивается к ним работать. А еще он очень изменился, его лицо украшает слабая улыбка, его глаза смотрят спокойно, в них нет больше того странного,больного, блеска, он расслаблен, знает как держать себя в обществе. Он практически другой человек и он притягивает Игоря к себе еще сильнее, излучая эту уверенность в себе. Он позволяет общение с собой, позволяет носить ему пирожные в перерывах между репетициями и, о чудо, соглашается на встречу с Игорем после работы. Им предстоит очень долгий разговор, в который Петя рассказывает, как он рос в музыкальной семье, как его заставляли заниматься по пять часов, вместо игры в футбол с друзьями во дворе, как родители, почти насильно, открывали ему все двери, дав понять, что ему, Пете, доступно все. А также Петя рассказывает, как сильно они ошиблись в этом, как он попал в скандал, едва ли оказавшись на работе, как он стал никому не нужен, как внутри его концертной жизни разгорались и соперничество и зависть, как он подсел на кокаин, в попытках занюхать собственные проблемы, как он несколько лет был не больше, чем запасной игрок, зарывая обещанное ему большое будущее в землю. Петя объяснил, что Игорь появился в его жизни очень не вовремя. Завладел его вниманием, притянул к себе, заставляя Петю вместо концертов думать о себе, своих руках, губах, глазах, голосе. О себе целиком и полностью. Между ними состоялся всего один разговор, но сколько переглядок, мыслей, воспоминаний и, что странно, боли. Игорю обидно это слышать, однако радостно знать, что Пётр все это перерос, пережил превратившись во взрослого, умного мужчину, не растерявшего свой талант, свою внутреннюю силу, которой он так восхищался. У них впереди далеко не один разговор и Игоря почти пробирает радостный смех, когда он думает об этом, глядя Пете в глаза.