Если я отпущу (просто оставь меня лежать)

По Эдовым подсчетам, прошел уже день, с тех пор как он покидал форт из одеял, и как минимум три с тех пор, как покидал капитанскую каюту. Он стал больше спать и меньше есть (просил он о том или нет, Роач приносил еду трижды в день, и в половине случаев Эд ее игнорировал), а дни и ночи слились воедино в сумбур из скорби, ужасных стихов и конфитюра. Хотя бы конфитюр был хорош. Только это и осталось прежним. Правда, иногда он отдавал соленым. Эд вздыхает, и воздух в легких ощущается тяжелым, будто осел в них камнем и тянет его вниз. Ему не помешало бы размять ноги, но какой в этом смысл? Снаружи только небо и море, и еще больше чертовых неба и моря, снова и снова, днем и ночью, и так до тех пор, пока кто-нибудь наконец-то его не убьет, и слава богу, невелика потеря.  В какой-то момент он притащил с собой книгу и теперь бесцельно ее листал. Ему всегда хотелось выучиться читать не только карты и указатели, но со Стидом до этого так и не дошло. Все казалось, что время растянулось до бесконечности, и было так легко забыть об этой просьбе, когда впереди всегда было завтра, а сегодня он предпочел бы раствориться в этих карих глазах и легкой полуулыбке.  Теперь он получил все, что принадлежало Стиду, только не его самого. Это даже забавно: еще каких-то пару месяцев назад он и мечтать не мог, что все эти удивительные вещи могли перейти к нему, и ему даже не придется при этом прибегать к кровопролитиям и увечьям, от которых он страшно устал. Вот только теперь все, что его окружало, напоминало о том, что Стид не любит его, и никогда не любил. Он решил пока обойтись без штанов - шелковый баньян Стида деликатно касается его кожи, и почти получается притвориться, что его ласково обнимают. Как будто он лежит в объятиях Стида где-нибудь в Китае, или в любом другом безопасном месте, куда их в итоге занесло бы - да похрен, где, смысл был не в Китае и не в дорогих нарядах, весь смысл был в Стиде.  Свеча догорает и затухает, но Эд и не пытается найти и зажечь новую. Некоторые вещи лучше оставить тьме.  Ему не составляет труда найти шелковый галстук даже в темноте, надежно спрятанный под одной из подушек. Эд взял его у Стида так давно, полагая, что у него таких много, и он не заметит. Но тот заметил, и сказал только “о, это же мой” а затем добавил “он подчеркивает твои глаза”. И Эд бережно хранил его, как подарок, считая знаком симпатии.  Но теперь, завязывая его на шее, он неожиданно осознает, что тот ничто иное, как ошейник на любимой собачке, и ничего больше. Никаких животных на корабле, таковы правила. Эд позволил себя приручить и поддаться дрессировке. Так глупо с его стороны. Он затягивает галстук туже, чем это сделал Стид в тот раз, когда впервые снял его со своей шеи и надел на Эда, да ну и черт с ним. Дорогая ткань впивается в кожу и отдается дрожью, пробегающей вдоль всего позвоночника и устремляющейся прямо к члену.  Не то чтобы он не делал этого раньше. Десятилетия в море кого угодно научат быстро доводить себя до разрядки, и в последнее время галстук играл в этом немаловажную роль. Но это был первый раз, когда он касался себя в каюте Стида, будучи окруженным его одеялами и подушками, облаченным в его наряды. Обычно собственная кожаная одежда становилась для него барьером, напоминанием, что он не принадлежит Стиду Боннету, что был здесь всего лишь гостем, до тех пор, пока все не разлетелось в щепки, которые унесло море.  Всегда ли Стид был тем, кто разбивает сердца, или это была лишь первая попытка, как и его первая попытка стать пиратом? Размышления о Стиде, о том, как Эд окружен им, практически находится в его собственности, заставляло член затвердеть куда быстрее, чем хотелось бы. Но можно было этим воспользоваться и потом выбросить из головы.  Он берет член в руку и ведет кистью вниз, пытаясь расслабиться. Что он там обычно представлял в таких случаях раньше, до Стида? Надо думать, какие-то случайные полузабытые связи. Одну из них он пытается воскресить в памяти: лет десять назад или около того, он познакомился с кем-то в пабе и тот парень сам упал ему в руки, как только вдруг понял, кем Эд является. Он давно уже сообразил, что страх и возбуждение не так уж далеки друг от друга, и фишка с Черной Бородой многих заводила. В те времена, когда он еще частенько развлекался на суше, у него, как правило, бывало много партнеров на выбор. Иногда он особо не выбирал и просто трахал их всех. Те еще были деньки. Надо же было умудриться в итоге запасть на того, кому он, в свою очередь, нужен не был. Черт, блядь, нет, нельзя сбиваться с хода мыслей.  Следует сконцентрироваться на том незнакомце, лица которого он уже не вспомнит. Тот парень просто попросил нагнуть его и трахнуть. Когда его пробрала судорога, он сжался вокруг его члена и кончил, успев назвать Эда чудесным. Только это, “чудесный”, и то, как это прозвучало, заставило ёкнуть что-то глубоко в груди.  Он продолжает размеренно водить рукой вверх-вниз, усиливая хватку, и дыхание учащается, когда он начинает припоминать, как выжать немного удовольствия из своего немолодого уставшего тела. Он откидывает голову назад, движения становятся ровно такими, как надо, дыхание становится более глубоким, и… И черт бы это все побрал, баньян не помогает отвлечься, эти ароматы ему слишком знакомы. В них весь Стид: лавандовое мыло смешивается с запахом соленого морского воздуха, мускуса, свежими цветочными нотками и с чем-то еще, что Эд не может распознать в силу своей неискушенности. Стид перечислил как-то их все, а Эд рассмеялся и ответил, что никому не нужно столько разных запахов в одном маленьком флаконе.  Не думать о нем невозможно — это его каюта, его вещи. Во всяком случае, были таковыми до тех пор, пока не надоели, и Стид не избавился от них, сделав заботой своего бывшего со-капитана — того, кто несомненно оценит его ненужное барахло. Стид однажды сказал, что он заслуживает всего самого изысканного. Наверное, именно это он и имел тогда в виду. Не то изысканное, чего он действительно жаждал — с теплым взглядом и мягкими, еще не покрывшимися мозолями руками. А то, что он действительно мог заполучить. Старое, приевшееся и наскучившее.  Он с силой толкается в кулак, запахи Стида переполняют его, доводя чуть ли не до головокружения, и это хорошо, охренительно хорошо, но все же недостаточно. Чувство собственного достоинства и жажда довести себя до разрядки и отпустить ситуацию борются меж собой. Он напоминает себе, что у него все же есть гордость, так ведь? А если и нет, какая разница, если об этом кто-то прознает? Он мог бы с тем же успехом свернуться в клубок и умереть, но до того ему не помешает получить удовольствие, насколько это возможно. И тогда он оборачивает баньян вокруг члена, не слишком сильно или туго, но достаточно, чтобы по всей длине соприкасаться с изысканной тканью. И хотя баньян для этого не предназначен, он вполне мог бы: шелк скользит по коже так чертовски нежно и деликатно. И к черту все. И что с того, что он фантазировал, как Стид сам наденет на него этот баньян и прикажет лечь, ласково, но все же не давая возможности ослушаться, как приоткроет его рот и скормит конфитюр со своих пальцев, проследив, чтобы он слизал все полностью. Что с того, что Стид должен был тогда пойти с ним и сесть в лодку, взять его член в ладони и ласкать, пока он не затвердел бы, приговаривая, как прекрасно он смотрится сейчас, ровно как Стид и мечтал.  Никто никогда не хотел трахнуть его нежно, быть на нем и в нем и шептать ему, что он милый, восхитительный, идеальный. Стид, наверное, мог бы. Если бы вообще когда-либо его хотел.  Он ведет кистью вниз и оттягивает крайнюю плоть, лаская большим пальцем обнажившуюся головку. Если представлять, что это рука Стида, становится намного лучше, потому что Стид, со всеми его странностями и причудами, офигенно горяч, и в своих чертовых глупых фантазиях Эд имеет полное право мечтать, что Стид любит его в ответ. Оргазм настигает его внезапно, будто кракен в штормящем море - быстро и резко, как только он представляет, что Стид склоняется над ним, затягивает вокруг шеи галстук и шепчет “Я люблю тебя, Эд”. Он дергает галстук сам, но не настолько сильно, чтобы как следует придушить (Стид не сумел бы, но, быть может, захотел бы научиться ради него), и чувствует, как теплая жидкость выплескивается на живот. Он всхлипывает.  Слезы катятся по щекам и падают на одеяло, ему кажется, будто он тонет, будто дошел до самого края обрыва, и было всего лишь вопросом времени, когда что-то подтолкнет его и сбросит вниз. Даже спустя дни казалось бы, нескончаемых слез, каким-то образом они еще не были выжаты полностью. И окажись тут Стид… блядь, да Эд понятия не имеет, что бы тот сделал. Быть может, сцеловал бы их с его лица, быть может, отвернулся бы в отвращении. Да какая разница, Стид же не здесь, и никогда больше не будет, потому что не любит его, Эд ему даже не нравится. Черная Борода не плачет. У него нет на это времени, да и он слишком крут, чтобы привязаться к кому-то настолько, чтобы оплакивать. Но Эдвард маленький, слабый и ранимый, он содрогается от глубоких всхлипов, слезы стекают на одеяла, смешиваясь с потом и пролитым виски. И это даже хорошо, лучше, чем многое в его жизни, что само по себе ужасно.  Стид, возможно, вернулся к Мэри, кем бы она ни была, или в академию, а теперь, быть может, его уже даже нет в живых. Но уж точно для него все это лучше, чем быть с Эдвардом. А Эдвард… он здесь, все еще здесь, и все, что у него осталось - это дурацкий корабль Стида, его библиотека и одежда, но прямо сейчас, когда он подтягивает и прижимает баньян к лицу, стараясь высушить слезы, ему почти удается ненадолго представить, что все это не так.